Кризис мужчин

Мужчина стал жертвой мировой революции, в которой мы живём более полувека.

Не могу сказать точно, когда я заметил это впервые. Определённо этого не было до середины пятидесятых годов. Совершенно отчётливым это стало для меня лишь позже. Речь идёт вот о чём: когда мне нужно пойти в какое–либо учреждение, например в полицию, или когда я с несколько сложным, тягостным вопросом обращаюсь в канцелярию или в фирму, да и даже когда я хочу на почте растаможить посылку из–за границы, то каждый раз у меня отлегает от сердца, как только я вижу, что за письменным столом или за окошком сидит женщина, а не мужчина.

Не поймите меня превратно. Я мужчина пожилого возраста, а женщины за столиками учреждений и прилавками почты редко бывают того сорта, которые вызывают ненадлежащие мысли. Нет, просто с женщинами чувствую себя весьма уверенным в том, что меня спокойно выслушают и профессионально обслужат. С мужчинами не так. Более не так. С ними с некоторого времени я инстинктивно готов к тому, что они будут меня спроваживать или причинять трудности, или начнут спорить. Естественно, что существуют исключения. Но большинство мужчин в наши дни сидят за своими письменными столами как нервозные и душевно отягощенные тигры в своих клетках. К ним не хочется подходить.

Подобная же ситуация на автомобильных дорогах. То, что женщины водят машину гораздо лучше мужчин и создают гораздо меньше аварий, это факт, подтверждённый статистикой. Но если когда–нибудь действительно произошла авария, то будет поистине благодеянием партнером по аварии иметь женщину. По моему опыту, женщины все без исключения остаются спокойными и вежливыми при обмене номерами страховок. Мужчины же взрываются, почти никогда они не обходятся без совершенно избыточной, большей частью поразительно похабной ругани. Так происходит каждый раз, как будто неожиданно у них вырывается наружу скрытая душевная болезнь.

Что–то творится с мужчинами. Они стали такими чувствительными, истеричными и непредсказуемыми, что раньше приписывалось женщинам. И именно лишь с некоторого времени. Я с уверенностью вспоминаю, что так было не всегда, что раньше среди мужчин правилом были спокойная деловитость и корректность, а готовность помочь и юмор вовсе не были редкостью.

Раньше также было совершенно нормальным в разговоре смеяться, в том числе и в чисто деловом разговоре с незнакомцами. Возможно, что был это только лишь обусловленный обычаями вежливый смех, всё равно. В любом случае среди мужчин такое едва ли больше случается. Лицо остаётся неподвижным. И нормальное мужское лицо сегодняшнего дня в спокойном состоянии имеет мрачное выражение, и притом среди молодых мужчин гораздо более, чем среди пожилых.

Вообще изменение мужчин, которое явно происходит, проявляется гораздо отчетливее и заметнее у молодых людей, чем у мужчин более старшего поколения, у которых всё же есть множество индивидуальных исключений и вариаций. Это также указывает на то, что речь идёт об истинных изменениях, а не просто о запоздалых последствиях войны или возрастных капризах несчастливого поколения, у которого была печальная жизнь. Как раз молодое, якобы столь неотягощённое и необременённое поколение мужчин, носит нынче печать уныния как униформу.

Мятые брюки–дудочка, нечесаные волосы, опущенные плечи, удивительно заторможенные, одновременно усталые и угловатые движения, безжизненные юные лица, тихая, обращённая внутрь себя манера разговора — всё выражает то же самое, что выражают также литературные, художественные и образы кино, что прежде всего выражают бесконечные мрачные «чёрные» остроты сегодняшних молодых людей: не отчаяние — это было бы слишком высокопарное, слишком патетическое слово, — также не собственно протест, потому что активное сопротивление в этом едва ли наличествует, — но как раз уныние. Нечто вроде тихого упрёка, порицания и неодобрительного принятия, которое также снова не поднимается до смирения (смирение ведь расслабленное и мирное, почти уже снова нечто позитивное); определённая капризная беспомощность, которая, пожалуй — потому что ведь в конце концов мужчина молод — слегка кокетничает сама с собой. На счёт кокетства я отношу заметный прирост явно выраженной неопрятности среди молодых людей.

Скажут — трюк, под знаком атомной бомбы и политической растерянности и безысходности. Но я полагаю, что это уловки и отговорки. Почему атомные бомбы и политические беды должны влиять только лишь на мужчин и не влиять на женщин? Однако это так.

Женщины, и как раз молодые женщины, как мне видится, почти как и всегда, полны совершенно нормального любопытства к жизни и жизнерадостности — возможно даже повышенной жизнерадостности, немного более возбуждённой, чем прежде. Таких массовых воплей раскованной женственности, как на концертах Beatles и подобных им музыкальных групп, раньше не было. Раньше вопили и бушевали — по другим поводам, но что считается поводом? — гораздо более как раз молодые люди, которые сегодня стали столь учтиво–тихими — и одновременно столь подавленными, в дурном настроении и тихо злобными.

Не то, чтобы у женщин не было своих забот и жалоб; вот например то, что «больше нет настоящих мужчин» — это сегодня можно услышать от любой женщины. Сюда также принадлежит и то, что инициатива в любви сегодня почти уже официально переменилась, что как правило женщины переняли роль охотников и поклонников, и именно снова в особенности у молодого поколения. Причина без сомнения состоит в мужчинах; почти все женщины предпочли бы, чтобы всё оставалось по–прежнему.

Американский критик и социолог Лесли Фидлер однажды написал, что мы теперь являемся, не понимая ещё этого правильно, свидетелями великого процесса мутации, «радикальной метаморфозы» западного мужчины, который намеревается превратиться в своего рода вечного юношу или мужеподобную женщину. Мужчина освобождается от своих традиционных функций: автоматизация сделала его как работника излишним, современная война «нажатия кнопок» делает его как воина не только излишним, но даже социально опасным. Противозачаточные таблетки освобождают его от отцовской ответственности и лишают его отцовского достоинства; весь идеал мужчины буржуазно–протестантского гуманизма с его кодексом здравомыслия, работы, исполнения долга, профессиональных достижений, зрелости, успеха потеряли свою действенность, они больше неприменимы к сегодняшним отношениям.

Как на это реагировал мужчина? Либо тем, что он стремился продлить возраст полового созревания вплоть до могилы, либо тем, что он пытался играть женщину: «Очень мало кто из нас до сих пор понял, что причёски под «Beatles", высокие техасские каблуки, брюки–дудочка с их выступающими ягодицами — всё это части одного и того же комплекса: великой деградации мужественности. То, что прежде выдумали гомосексуалы, теперь переняли собственно гетеросексуальные мужчины в качестве стратегии, посредством которой они хотят поставить на новую основу не только свои отношения к женщине, но также и отношения к самим себе в своих качествах как мужчины…»

Что ж, это называется изрядно бахвалиться, и настолько уж диким это собственно возможно всё же и не было в момент кульминации волны «Beatles», по крайней мере у нас здесь. Разумеется, следует помнить о том, что у Фидлера перед глазами американский образчик и что Америка, точно как и в случае сексуальной волны, всегда идет далеко впереди на том пути, где Германия как раз делает первые шаги. Но даже если Фидлер утрировал и как истинный американец хочет из веяния моды сделать мировой переворот, то пожалуй всё же есть зернышко правды в том, что он пишет.

Немецкий католический врач, Иоахим Бодамер, исходя из совершенно другой точки зрения, сделал совершенно подобные констатации и выразил совершенно аналогичные опасения. Правда, в отличие от Фидлера, он видит корень всего зла в технике, которая лишила мужчин души, мужественности: «Его преимущественно технические умения явно гипертрофированы за счёт качеств, которые прежде были непременными для определения и проявления мужественного». Но далее продолжается совсем как у Фидлера: «Мужские идеалы, такие как честь, рыцарское поведение, благородный образ мыслей, снисходительность и доброта не обязательны ни для среднего мужчины, ни для сомнительной элиты, поскольку они стали непрактичными, нереальными — из чего проистекает то, что определение и сущность мужественности претерпели изменение. Мы больше не знаем, что такое мужчина, поскольку у нас нет идеала, по которому мы можем сверяться».

Мне всё же, прошу прощения, это кажется немного преувеличенным. В конце концов, если на то пошло, мы знаем, что такое мужчина. Но то, что у мужчины как такового в настоящее время дела плохи, что он не знает наверняка, чего он хочет и что он должен делать, что часто он представляет из себя несчастную фигуру, и запросто самому себе, другим мужчинам и даже женщинам отчасти действует на нервы, короче говоря — что он, если в конце концов написать понятным газетным немецким языком, находится «в кризисе», что ни с того ни с сего появилось нечто такое, как «мужской вопрос»: в этом я соглашусь с Фидлером и с Бодамером. И у меня даже есть свои собственные предположения о причинах этого. По моему мнению, они не в технике, в автоматизации, в атомной бомбе или в противозачаточных таблетках — или, во всяком случае, не только в них. Мужчина будет ещё использоваться в качестве работника, возможно даже ещё при случае когда–то в качестве воина и совершенно определённо — как любовник, мужчина и отец. И ему всё ещё к лицу быть рыцарственным и добрым, и он всё ещё имеет кое–что от успешности в своей профессии. Но, правда, уже не столь много, как прежде. Всё — почти всё — сегодня устроено так, что мужчины получают от этого несколько меньше удовольствия, чем ещё совсем недавно. Требования возросли, а вознаграждения убавились.

А именно, мужчина, если наконец сказать откровенно — боюсь, что эта мысль прозвучит чрезвычайно шокирующее — стал жертвой мировой революции. Мировая революция, в которой мы живём уже более половины столетия, то есть с Великой Октябрьской революции в России 1917 года, это революция равенства, революция против всех привилегий, и она касается также и мужчины потому, что он ведь тоже принадлежал к привилегированному классу — а именно к привилегированному полу.

В начале нашего столетия мужчина, как известно, был ещё венцом творения, во всяком случае, он мог считать себя таковым, поскольку этого никто, за исключением пары суфражисток, серьёзно не оспаривал — а именно, чтобы сказать точно, им был белый и богатый, благородный и образованный мужчина зрелого возраста. Сегодня это несчастное создание в качестве белого в действительности уже более не в лучшем положении, чем цветной, в качестве богатого, видит бог, более нисколько не лучше неимущего, в качестве благородного уже давно нисколько не лучше буржуа, даже образованный более нисколько не лучше необразованного, и в качестве мужчины он также более нисколько не лучше женщины, да и даже как зрелый мужчина он нисколько не лучше молодого человека (или молодой женщины).

Мужчина в любви только в гостях

Мужчины больше не являются господами, в буквальном смысле: господин — это тот, кто повелевает другими, а сегодняшние мужчины больше не повелевают никем, даже своими женщинами, даже своими выросшими детьми, да и сами собой большинство из них больше не повелевают.

Ещё за два поколения до нынешнего времени было множество тех, кто был таковыми, вовсе не только пара избранных. Независимый мужчина, господин, был так сказать нормальным явлением среди мужчин, целью для каждого, а для большинства — или, по меньшей мере, для очень многих — также и достижимой целью. Крестьянин в своем собственном хозяйстве, ремесленник в своей собственной мастерской, самостоятельный купец в своей конторе или в своей лавке, капитан на своём судне, а также и самостоятельный предприниматель, мелкий, средний или большой: все были «своими собственными господами», и кроме того, все они господствовали еще над парой других.

Сегодня, как по мановению злого волшебника, почти все мужчины стали некоторым образом служащими — даже самые могущественные, сами министры и генеральные директоры по сути своей больше не являются ничем иным, — а пара «самостоятельных» личностей, существующих как прежде, находятся как на тающей льдине в оттепель. И у них тоже лишь кажущаяся самостоятельность, и они знают это. Больше нет самостоятельности для мужчин, а настоящего господства и подавно, равно как и величия.

Хуже всего обстоят дела для мужчин в возрасте около пятидесяти — раньше это были «лучшие годы», «возраст мастерства» — в котором мужчина лишь достигал своих истинных высот. Сегодня он в этом возрасте неизбежно превращается в «пожилого служащего», над которым сгущаются тучи. Он вынужден бояться за свое положение и сносить унижение, поскольку он не так легко сможет найти другое место. А дома, где он появляется вечером угрюмым и раздражённым, его тоже ожидают скорее критика и сочувствие, чем восхищение. Мужчина пятидесяти лет должен сегодня очень напрягаться, если он хочет более–менее устоять перед своей равноправной, но разочарованной женой и перед своими прогрессивными и в остальном ничем не озабоченными детьми.

Коротко говоря, мужчина, если сравнивать с положением, которое у него было сто, да даже ещё пятьдесят лет назад, несколько опустился, или, скажем так, он вынужден был спуститься вниз на пару ступеней. Он, в своей мужской сущности, деклассирован, и его проблемы — это проблемы деклассирования: проблемы приспосабливания.

Такие проблемы не являются неразрешимыми; и, говоря тихонько на ухо, возможно на длительную перспективу вовсе и не такое уж плохое дело, что мужчина сошёл со своего павлиньего и львиного трона, на котором он сидел ещё за два–три поколения до того.

Бородатое величие, в котором успешный мужчина блистал сто или еще пятьдесят лет назад — король на своем дворе или на своем предприятии, король в своём уютном доме, милостивый или немилостивый абсолютный владыка, перед которым с восхищением трепетали его служащие и его дети, и у которого любимая маленькая женщина, также при случае слегка трепеща, читала каждое желание в его глазах — это величие, возможно, было для мужского характера не совсем полезно, как восхвалители прошлого нынче охотно допускают. В нём без сомнения было что–то развращающее. У поколения Бисмарка оно порой ещё было, в общем и в целом, неким плюшевым образом, довольно великолепным; во времена же Вильгельма II оно было уже часто совершенно смехотворным.

Революция против этого несколько слишком дешёвого мужского величия пожалуй должна была прийти, она также пожалуй должна была стать успешной. Однако естественно сначала неприятно быть жертвой успешной революции; и понятны раздражительность и досада, оплакивание горькой участи и растерянность мужчины, который неожиданно вынужден был заметить, что мир изменился не в его пользу и что отныне ему отказано в силе и в величии.

Тем более что у мужчины отнято как раз то, что — по крайней мере в последние сто лет — возможно было самым прекрасным в нём. Мужчины — чувствительные и тщеславные создания, гораздо тщеславнее женщин, чьё тщеславие безобидно и наружно. Тщеславие мужчин безмолвнее и уходит гораздо глубже. Женщины — если мне будет позволено повториться — желают быть любимыми. Мужчины в сущности не стремятся быть любимыми или хотят быть ими только в индивидуальных исключительных случаях (женщина в любви — дома, мужчина — в гостях).

Мужчины хотят, чтобы ими восхищались. Прежде всего, они хотят того, чтобы они сами могли собой восхищаться. Если это становится для них чересчур затруднительно, они становятся несчастными. (Если это им даётся слишком легко, они становятся посмешищем). Сто лет назад это было для них слишком лёгким делом; сегодня — стало многократно тяжелее. Мужчина нашего времени хандрит, потому что он находит почти безнадёжным делом то, что он сможет ещё искренне от всего сердца восхищаться собой.

Но это возможно исправимо — без того, что мужчина теперь тотчас же совершенно капитулирует, станет бездельником или гомосексуалистом. Хотя мужчины чувствительны и тщеславны, но в то же время у них богатое воображение и они — находчивые создания. Я вовсе не удивлюсь, если они, после определённого неминуемого периода обид и ворчания — в котором они явно находятся в настоящее время — найдут для себя нечто новое, от чего они смогут собой восхищаться — и что возможно снова будет достижимым.

Ведь это не обязательно должны быть надменность и величие. Раньше были уже и другие идеалы (идеалами называют то, за что мужчины восхищаются собой, если они верят, что достигли этого); если, например, оглянуться назад не на сто лет, а на тысячу, то обнаруживается, что тогда они интересовались не столько величием, сколько святостью. Что, к сожалению, теперь не столь высоко ценится. Но иногда у меня возникает чувство, что религия правды стоит у ворот; во всяком случае раздражение против лжи заметно выросло, даже если и только лишь потому, что её стало слишком много.

Всё равно. Мужчина, который обязался и приучил себя без чрезмерной оглядки на последствия говорить правду, может вполне (наряду с прочим, менее приятным) заслужить восхищение, даже своё собственное. Через что он неожиданно снова может стать процветающим мужчиной.

Но у меня нет намерения здесь тотчас же вылечить по патентованному рецепту мужской кризис, на который я только лишь хотел обратить внимание. Вероятно, всё равно ещё немного рановато для рецептов. Мужчины сегодня как мужчины в некотором смысле находятся в положении европейских великих держав, которые неожиданно обнаружили, что они больше не являются великими державами и что над ними могут издеваться даже их бывшие колонии — подобно как у сегодняшнего мужчины это могут делать даже его сыновья или, что ещё хуже, его дочери. И в послевоенной Европе царило сначала не что иное, как уныние и сострадание к самим себе — а затем лихорадочное желание каким–либо образом, пусть даже за счёт собственного эго, снова стать синтетической великой державой «Европа». Сегодня известно, что не быть великой державой тоже имеет свои преимущества.

Мужчины ещё не зашли столь далеко, как нации Европы. Но возможно им только следует дать время. Я полагаю, что они ещё откроют соответствующее. В конце концов, ведь мужчины — среди прочего — ещё и первооткрыватели.

(1966)