11. ГЕРЦОГИНЯ ФЕРРАРЫ

Не доверяйте никому… И постарайтесь сделать так, чтобы никто не видел Вас за письмом, потому что я знаю: за Вами следят.

Пьетро Бембо Лукреции вскоре после того, как в феврале 1505 года она стала полновластной герцогиней Феррары 

В субботу 25 января, после пяти дней сильной лихорадки, Эрколе скончался. Проспери написал Изабелле, что вечером в пятницу у него случился удар, вызванный, по его мнению, тем, что утром того дня ему дали auro potabile (воду, смешанную с золотом). С того самого часа состояние герцога ухудшилось. Альфонсо и Джулио не отходили от его постели, и утром он тихо скончался в присутствии сыновей и брата. Беспорядка и ссор, которых ожидали и боялись, между братьями Эсте не было и в помине. Проспери написал о смерти Эрколе и наследовании Альфонсо: «С одной стороны, я приношу Вашей Светлости свои соболезнования, а с другой — поздравляю Вас в связи с тем, что все прошло в мире, единении и любви…»

Получив известие о смерти Эрколе, глава совета старейшин Тротти приказал звонить в дворцовый колокол и вскоре пригласил членов совета старейшин в свой кабинет. Он подготовил золотой скипетр и меч для интронизации Альфонсо. Объявили о смерти Эрколе и провозглашении новым герцогом его старшего сына, и все проследовали в апартаменты Альфонсо и вошли в Большой зал. Альфонсо ожидал на троне в подбитом мехом плаще из белой камчатой ткани. Белый берет и воротник украшены золотом и драгоценными камнями. Началась торжественная церемония. Тротти произнес речь, и Альфонсо вручили скипетр (bacheta), символ власти, и меч, символ обороны и защиты государства. Затем новоявленный герцог произнес ответную речь, в которой пообещал быть достойным и справедливым правителем, любить своих подданных. Последовали приветственные крики: «Альфонсо, Альфонсо, герцог, герцог!». Несмотря на метель, герцог на коне проехал по городским улицам под пение труб, звон колоколов, гром пушек и приветственные возгласы горожан. Ипполито скакал верхом на коне справа от Альфонсо, представитель Венеции — слева, братья герцога, Джулио и Ферранте, держались чуть позади. Возле кафедрального собора Альфонсо спешился и принес присягу.

Итак, все тревоги и опасности остались позади и Лукреция стала полновластной герцогиней Феррары. Пока народ приветствовал Альфонсо, Лукреция принимала поздравления от знатных женщин Феррары. Одета она была роскошно: плащ из алого бархата, платье из белого шелка с длинной золотой бахромой; головной убор украшен драгоценными камнями. Она с балкона наблюдала, как народ на площади приветствует ее мужа. Затем спустилась встретить его. Для обоих настал момент триумфа. По свидетельству Проспери, лица их светились счастьем. Лукреция склонилась, намереваясь припасть к руке герцога, но Альфонсо, не дав ей этого сделать, обнял ее и поцеловал. Затем вместе они вышли к народу, после чего Лукреция проследовала в свои апартаменты, а Альфонсо продолжал благодарить людей за поздравления. Затем он присоединился к Лукреции, супруги уселись за обеденный стол, а шут Бароне при этом развлекал их.

Похороны Эрколе состоялись через два дня. Через весь город к церкви Санта Мария дельи Анджели проследовала похоронная процессия с телом герцога, кавалера ордена Подвязки, награжденного английским королем. Историк двора Гарднер писал: «Я не преувеличу, если скажу, что из всех итальянских правителей эпохи Борджиа Эрколе д'Эсте — самая достойная фигура, вызывающая более всего симпатий». Хитроумный и лукавый, несмотря на набожность, Эрколе создал процветающую Феррару. При нем город вырос чуть ли не вдвое, поднялись мощные крепостные валы, а на севере появился новый квартал с дворцами и широкими улицами. По приказу Эрколе отреставрировали церкви и монастыри. У него работали известные художники, такие как Козимо Тура и Эрколе Роберти, а главным его архитектором был Бьяджо Россетти[46]. Работу закончили перед самой его смертью. В последующие века в «городе безмолвия» можно было видеть великолепно украшенные дворцы, здания с яркими гербами, произведения искусства, однако все это — лишь бледная тень Феррары времен Эрколе. Тот город наполовину уничтожен землетрясениями, сильно повредило ему и изгнание семьи Эсте, и все же в главном он остается детищем Эрколе. При нем двор Эсте считался самым культурным двором Италии, центром театра и музыки. Он собрал самых лучших в Италии музыкантов и певцов. Он даже начал строить театр, но при Альфонсо эта работа остановилась. Дети Эрколе не унаследовали от отца набожности, и обязанности покровителя религии в городе легла на плечи Лукреции. Более всех других пострадала от смерти Эрколе сестра Люсия: падение ее произошло в ту же минуту. Монахини не любили ее за привилегированное положение. Они обвинили ее в том, что она специально вызывала воспаление своих стигматов. Какую-либо власть в монастыре Люсия полностью утратила. В то время ей не было и тридцати. Монахини держали ее в изоляции до самой смерти, которая наступила через сорок лет.

Вернувшись в Феррару, Альфонсо взял на себя обязанности по управлению делами города еще при жизни отца, а умирающий герцог утешал себя музыкой: слушал хор мальчиков и игру на клавесине. Став герцогом, Альфонсо тут же продемонстрировал умение управлять как собственной семьей, так и подданными. Братьев заверил в том, что денег у них достаточно, а потому они могут в свое удовольствие жить во дворцах, построенных для них отцом. Он быстро разобрался в экономическом положении Феррары. Государство было ослаблено войной против Венеции, а также весьма дорогостоящим увлечением Эрколе — строительством нового города. Кроме того, требовалось платить налоги. Последние годы правления Эрколе можно назвать временем дурного администрирования. Чтобы достать денег, он прибегнул к продаже подсобных помещений и к бесконечному штрафованию подданных. Санудо говорил о вымогательстве, и даже преданный Проспери писал о «преступлениях, которые следует назвать коррупцией». Альфонсо отменил многие введенные отцом налоги и отказался от продажи подсобных помещений. По утрам молодой герцог по-прежнему вместе с братьями участвовал в соколиной охоте. Но большую часть своего времени герцог отводил реформированию государства. «Герцог думает лишь о том, как бы по мере возможностей удовлетворить нужды подданных», — сообщает Проспери. Альфонсо уволил нескольких чиновников и освободил горожан от некоторых налогов. Затем послал в Венецию людей для закупки зерна, чтобы предотвратить угрозу надвигавшегося голода. А в мае он сам нанес официальный визит синьории дожей, взяв с собою Ферранте и Джулио. Дож оказал герцогу исключительные почести. С самого начала Альфонсо проявил внимание к административным способностям Лукреции. 31 июня была учреждена комиссия по рассмотрению частных петиций, и Лукреция ее возглавила. Помогали ей Ник-коло Бендидео, ставший ее секретарем, и Иероним Маньянимо. С делами своими, по свидетельству Проспери, справлялась она отлично, проявляя «ум и такт».

Одним из первых распоряжений Альфонсо было сооружение крыши над «скрытым проходом», существовавшим еще при Эрколе. Проход соединял палаццо и замок. Выйдя с восточной стороны дворца, он по мостику надо рвом вел к равелину и от башни, через подъемный мост, подходил к замку. Во время бунта Никколо д'Эсте, Альфонсо, в бытность свою ребенком, спасся вместе с матерью, воспользовавшись этим проходом, чтобы укрыться в замке. Сейчас Альфонсо соединил новые комнаты палаццо с апартаментами Лукреции в замке, чтобы сообщение с нею было более простым и незаметным для окружающих. Биограф Лукреции, Мария Беллончи, постоянно чернившая взаимоотношения Лукреции с мужем, утверждала, что причиной создания этого перехода была ревность Альфонсо. Он, дескать, шпионил за женой и хотел застать ее врасплох. На самом деле, кроме удобства общения с женой, Альфонсо хотел личной свободы. Он унаследовал от отца страсть к перестройке и украшению города и занимался этим несколько первых мирных лет правления. Итак, над проходом он поставил новую крышу, заменил подъемный мост и на этом новом мосту выстроил галерею с колоннами и множеством окон. 4 февраля Проспери сообщил Изабелле: «Полагаю, Ваше Сиятельство, слышали о проходе между дворцом и замком, но он [Альфонсо] приказал также построить винтовую лестницу [lumage quadra], по которой Его Светлость днем и ночью может спускаться на площадь, не заходя ни во дворец, ни в замок». Делал он все это вовсе не для того, чтобы следить за Лукрецией: Альфонсо хотел облегчить жизнь самому себе и развлекаться на стороне, не привлекая внимания.

После смерти Эрколе поменялись и придворные, что совершенно естественно. Как всегда, сплетничали о Лукреции. Проспери старался, как мог, ради Изабеллы что-нибудь разнюхать, но не слишком преуспел, ибо Лукреция близко его к себе не подпускала. 1 января он написал, что, став герцогиней. она взяла на себя контроль за расходами двора, «поскольку ее окружение выказало полную неспособность правильно распоряжаться деньгами». Она наложила опалу на Полиссену Мальвецци и отказала ей от дома: «Причины никто не знает, но, думаю, что таковая причина была, потому что человек она весьма разумный». Полиссена, та самая дама, которая вместе с Лукрецией охотно поддержала флирт с Франческо Гонзага, оказалась жуткой сплетницей. Возможно, по этой причине Лукреция ее и удалила. Друзья Бембо, Эрколе Строцции Антонио Тебальдео, которого он вместе с Лукрецией вывел в своих «Азоланских беседах», были, по свидетельству Гарднера, «сильно напуганы» герцогом Альфонсо в начале его правления. Секретарь Изабеллы, Бенедетто Капилупо. написал ей 3 февраля, что Эрколе Строцци угрожает сильная опасность, потому что он восстановил против себя всех людей и попал в немилость герцогу. Он намекнул, будто знает что-то, но сказать это может лично ей. В начале апреля ударившийся в панику Тебальдео написал Франческо. В письме он просил его предоставить ему пост в Мантуе, потому что «этот герцог меня ненавидит, и я не знаю за что. Мне опасно оставаться в этом городе». Вероятно, Лукреция его защищала, по крайней мере пока они оставались в Ферраре. Бембо написал в феврале Лукреции длинное страстное послание, в котором призывал ее к осторожности: «Не доверяйте никому… И постарайтесь сделать так, чтобы никто не видел Вас за письмом, потому что я знаю: за Вами следят…»Одним из шпионов мог быть Джироламо да Сестола по кличке Колья. Официально при дворе он считался музыкантом и учителем танцев, но, по свидетельству феррарского историка, он был одновременно «придворным, всадником, танцором, музыкантом, шпионом, сплетником и лазутчиком». На бракосочетании Лукреции выступил в роли хореографа, а до этого исполнял щекотливые поручения Эрколе, Альфонсо, Ипполито и служил информатором у Изабеллы. Шпионом мог быть и гасконец Жиан, придворный певец, его все звали «Жиан Канторе». Он привлек ко двору Эрколе знаменитого композитора Жоскена Депре[47]и был у Альфонсо доверенным лицом и сводником, одновременно шпионил по заданию других братьев. Возмож_: но, Бембо намекал и на других придворных, таких как Беатриче де Контрари, близкую подругу Изабеллы.

Проспери неоднократно сообщал Изабелле о переменах в кругу приближенных Лукреции. В мае он сообщил, что некий Бенедетто, ученик Иеронима Дзилиоло, назначен распорядителем гардероба Лукреции, «говорят, все ее испанцы уйдут». В июне написал: «Похоже, желание хозяина состоит в том, чтобы мадонна Елизавета и все иностранцы, включая неаполитанцев, мужчины и женщины, составляющие свиту его сиятельной супруги, покинули Феррару. Ваше Сиятельство может себе представить, в каком они находятся положении. Думаю, Ваше Сиятельство догадывается о причине такого решения. Кстати, графа Лоренцо Строцци освободили от должности сенешаля…» Он добавил, что мадонна Беатриче де Контрари, фаворитка Эсте (и в особенности Изабеллы), «войдет, по слухам, в свиту Лукреции и будет жить во дворце… а Тромбончино [знаменитый певец и композитор] и Тебальдео вынуждены будут уйти…»

Проспери не всегда является достоверным источником. Несколько людей, об увольнении которых он доложил Изабелле, состояли в свите Лукреции и год спустя. Лукреция страстно любила музыку, и Бартоломео Тромбончино, сочинитель фротолл, лютнист и самый знаменитый и высокооплачиваемый музыкант, который в том году покинул двор Изабеллы (к возмущению последней), в 1506–1507 годах оставался с Лукрецией до тех пор, пока в годы войны она не утратила способность платить ему жалованье, поскольку необходимые деньги забрал себе Ипполито. Примечательно, что Тромбончино был единственным из итальянских музыкантов, живущих за пределами Рима или Неаполя, который сочинял фротоллы на испанские тексты, то есть он в этом случае хотел угодить Лукреции. Ей как женщине не разрешалось держать собственный церковный хор, зато у нее были музыканты, исполнявшие светскую музыку. Среди них можно упомянуть Дионисио да Мантова, «Папино». Вероятно, Изабеллу раздражало то, что он был мантуанским лютнистом и композитором (как и другой музыкант, Паоло Поччино, поступивший на службу к Лукреции в 1505 году). Римлянин Никколо Падова, «Никколо Канторе», пел, играл на лютне и сочинял фротоллы. Служил у Лукреции и Ричьярдетто Тамбурино, игравший на трубе и небольшом барабане (тамбурине). Была при ее дворе певица, Далида де Путти, ставшая впоследствии любовницей Ипполито. В письме от 20 июня Проспери написал, что испанцы из свиты Лукреции готовятся к отъезду, а о дамах на данный момент ничего не известно. 23 июня он сообщил, что на место Лоренцо Строцци заступил Джованни Валенго, и, кроме него, Бенедетто и духовника, ни одному человеку из свиты Лукреции в замке жить не разрешили. Позже он сообщил, что Эрколе Строцци уволили, и «о нем говорят всякое». К тому же ходили слухи, что он и его брат Гвидо испытывают серьезные финансовые затруднения.

В письме, которое уже цитировалось, Бембо захотел «смягчить страдание, доставленное моим письмом мадонне». Страдания Лукреции связаны были с Чезаре, который прибыл в Испанию в конце сентября 1504 года. По иронии судьбы, это был тот самый валенсианский порт. Вильяну-эво-дель-Грао. из которого некогда отбыл его великий дядя Альфонсо. будущий папа Каликст. положивший начало правлению Борджиа в Италии. Чезаре заточили в крепость Чинчилла. в горах на высоте 700 футов. Несмотря на изоляцию, у него были друзья, выступавшие в его защиту: испанские кардиналы, Лукреция и шурин Жан д'Альбре (его тронуло горе сестры Шарлотты, жены Чезаре). Все они просили Фердинанда Арагонского освободить пленника, однако тени убиенных Хуана Гандийского и Альфонсо Бисельи мешали этому. К тому же королева Изабелла была непримиримым врагом Чезаре. Когда она умерла в Медине дель Кампо 26 ноября 1504 года, это событие внушило защитникам Чезаре некоторую надежду. Сам Чезаре пытался бежать, но безуспешно. В 1505 году по Италии распространился не основанный ни на чем слух о том, что Валентинуа освобожден и будто бы Фердинанд оказал ему теплый прием. Говорили, что он надеялся использовать его в Италии для собственных целей. Изабелла д'Эсте услышала об этом от Бенедетто Капилупо: 3 февраля из Феррары он написал ей о таких слухах. Лукреция быстро выяснила, что слухи эти ничего общего с действительностью не имеют. Она горевала о брате и упорно пыталась добиться его освобождения. В числе тех, к кому она обращалась, был Франческо Гонзага: он приезжал в Феррару на похороны Эрколе. Несколько дней спустя Проспери нанес Лукреции визит вежливости. Герцогиня беседовала со Стефано делла Пиньей, известным венецианским послом, знаменитым астрологом и другом Гонзага.

Лето в Ферраре было ужасным: сильная жара, чума и вдобавок голод. В начале мая Лукреция написала срочное официальное письмо Франческо Гонзага: она просила его ускорить провоз по его территории зерна и продуктов, которые Альфонсо заказал в Пьемонте. В июле Проспери сообщил, что в связи с эпидемией чумы в городе началась паника, горожане бежали, остались только бедняки и торговцы. Каждый день хоронили по пятьдесят-семьдесят человек. В августе, писал он, жертвами чумы пали 1500 человек, а от голода умерли еще больше. Эсте разъехались по загородным виллам и дворцам. В середине июня Альфонсо уехал было в Бельригуардо, но из-за зернового кризиса быстро вернулся (возможно, одновременно он хотел внести изменения в свиту Лукреции). Ипполито был в Ви-гонце. Лукреция отправилась в Модену вместе с дядей Альфонсо, Альберто д'Эсте. Она активно переписывалась с Франческо Пэнзага. Иногда отправляла свои послания через Альберто Пио, гуманиста и библиофила, правителя Карпи и друга Альдуса, Бембо и Строцци. Сына Чезаре, Джероламо, она доверила Строцци. 19 июля письменно поблагодарила его за шапочки (scotie), которые тот ей послал: «Благодарю от всей души, шапочки замечательные, но еще больше рада я тому, что, вспоминая меня так часто, Вы даете мне повод быть благодарной Вам каждый день…»

Чума добралась до Модены, однако мысли Лукреции целиком были заняты Чезаре. Побег не удался, и из Чинчиллы его перевели в большую крепость — замок Мота в Медина дель Кампо, сердце Кастилии. Считалось, что из этого замка не убежать: тут и крепость, и четыре крепостные ограды, и единственные ворота, и глубокие рвы, однако, с точки зрения Чезаре, здесь у него появился шанс. Он больше не был изолирован. Медина дель Кампо была центром Кастильи: здешние ярмарки привлекали банкиров, купцов и торговцев со всей Европы. Здесь была также одна из резиденций испанского двора.

Лукреция возобновила хлопоты по освобождению брата, и Альфонсо готов был помочь ей. В Модену приехали два гонца от Чезаре и попросили ее выполнить его просьбу — отправить в Рим посла. Когда Никколо Корреджо туда отправился, она передала ему для Альфонсо записку. Ответ пришел быстро: 1 июля она поблагодарила Альфонсо за письмо, которое тот написал Бельтрандо Костабили, феррарскому послу в Риме: «Он сможет похлопотать об освобождении сиятельного герцога, моего брата. Я прочитала письмо, и оно пришлось мне по сердцу, лучше нельзя и написать. Затем я запечатала его печатью, которую Вы мне прислали, и отправила в Рим…»

Письма, которые она писала Альфонсо, были гораздо официальнее, чем те, что получал Гонзага. Мужу она писала о деньгах и об административных делах, о назначении нового градоправителя Модены, спрашивала совета: надо ли осудить некоего подданного; сообщала ему о местных раздорах и просила обеспечить продуктами монахинь монастыря Корпус Домини, иначе чума вынудит их просить милостыню. 9 июля она сообщила, что у нее лихорадка и диарея: возможно, все дело в плохой воде и жаркой погоде. После благодарила его за беспокойство и за предложение прислать врача, который, впрочем, ей не нужен, потому что ей стало лучше. В другом письме рассказывала, какие усилия предпринимает для спасения «мавра Вашего Сиятельства», которого герцог с нею оставил. Она вызвала ему своего любимого врача, Лодовико Боначчьоло. Врач высказал предположение, что у мавра чума: у него была высокая температура, распух левый бок и в области паха имелась огромная опухоль. Лечение не помогло, и мавр скончался. Лукреция, будучи на позднем сроке беременности, переместилась из своих апартаментов в бывший дом Рангони, однако из города не уехала, не желая вызвать паники. Она приняла посланника короля Франции и обсудила с ним вопрос о Ченто и Пьеве, не разрешенный со времени назначения ей приданого. Вопрос этот и сейчас являлся предметом резких разногласий между папой и Ипполито. Позднее, в сопровождении французского судьи, ее навестил главнокомандующий Франции, Ла Палисс. От короля и королевы Франции он привез очень добрые письма для нее и Альфонсо. По временам Лукреция считала необходимым умиротворить Альфонсо: она просила его смягчить наказания курьеров, если некоторые письма приходили не так быстро, как он того желал: «Я была бы Вам за это очень благодарна». Тон ее писем к мужу был хотя и не страстным, но дружелюбным: «Я прошу Бога, чтобы Он на долгие годы сохранил Вам здоровье и ниспослал всяческое благополучие. Письма Ваши доставили мне неизмеримое удовольствие, поддержку и утешение», — писала она из Модены 26 июля.

В середине августа Лукреция снова просила Гонзага помочь Чезаре. «Я всегда отмечала, что несмотря на все трудности и невзгоды Вы, Ваше Сиятельство, проявляли исключительное расположение к герцогу, моему брату», — писала она с поразительным пренебрежением к фактам.

Сознавая, что Вы хотите сделать все для облегчения его участи, словно для родного брата, и веря в Вас всей душой, прошу Вас помочь его освобождению. В настоящее время я веду переговоры с Римом: надо послать кардинала Реджино к Его Католическому Величеству с разрешением от Его Святейшества. Когда достопочтенного кардинала спросили, согласен ли он ехать, он любезно ответил, что будет счастлив исполнить эту миссию: все, что ему остается, — это разрешение и благословение папы. А потому, зная о любви, которую питает к Вашему Сиятельству Его Святейшество, умоляю Вас написать ему, с тем чтобы он дал разрешение кардиналу, а после быстро оповестить католического короля, чтобы он освободил герцога. Я уверена: то, чего пожелает Его Святейшество, будет исполнено.

Бедная Лукреция в своем стремлении спасти брата витала в облаках: первое, чего точно не хотел папа, — это освобождения Валентинуа. Зачем ему новые неприятности? А в том, что Чезаре тут же их устроит, можно не сомневаться. С еще более невероятным отсутствием понимания действительности она предположила, что Франческо напишет человеку, которого Чезаре оскорбил более всех остальных. — Гвидобальдо Монтефельтро. Она просила Франческо написать эти письма и послать их ей с курьером. Затем она переправит их в Рим. Еще она просила, чтобы Гонзага обратился к одному из своих друзей, который способен повлиять на папу: «Достопочтенный герцог, мой брат и я будем вечно помнить Вашу доброту..»В то же время она писала Ипполито, попросила его написать понтифику и похлопотать о миссии кардинала Реджино, и, запечатав послание своей печатью, отослала его в Рим. Ипполито ответил «очень любезным письмом».

Помимо этого. Лукреция отправила в Испанию верного, давно у нее служившего мажордома Санчо, чтобы тот разузнал о Чезаре. Связь настолько была затруднена, что записку от 5 сентября из Сеговии она получила лишь 20 октября, да и то Санчо всего лишь сообщил, что герцог Альба оказал ему теплый прием, а навестить Чезаре он пока не сумел.

14 августа Лукреция вместе со свитой переехала из Модены в Реджо, а 19 сентября в 11 часов она родила там сына, названного в честь деда Александром. Тут же послали курьеров. Об этом событии поспешили оповестить не только Альфонсо, но и Франческо Гонзага. Через час после родов Лукреция почувствовала холод в ногах. Принесли теплые одеяла, у роженицы началась лихорадка, продолжавшаяся пять часов. Бедный маленький Александр был слабым ребенком, он отказывался брать грудь. Лукреция предупредила Альфонсо, и он примчался на почтовых лошадях, чтобы до возвращения в Бельригуардо повидать жену и ребенка.

Пьетро Бембо прислал из Венеции очаровательное письмо с поздравлениями по случаю рождения Александра. «Вы и представить себе не можете, как обрадовала меня Ваша новость. События этого ожидал я с большой тревогой ввиду разочарования и напрасных надежд прошлого года». Бембо, по всей видимости, откликнулся на публичное объявление о рождении наследника, но, похоже, Лукреция и лично написала ему об этом. 30 сентября он ей ответил, сообщил, что рад тому, что и она, и ребенок здоровы. Из его письма явствует, что Лукреция и Бембо расстались навсегда, поскольку он с ностальгией вспоминает «дни, проведенные в доме господина Эрколе в Остеллато. там осталась часть моей души…»

Прошло чуть менее месяца, и состояние ребенка ухудшилось настолько, что Альфонсо послал за самым лучшим врачом. Франческо Кастелло. 13 октября Лукреция написала Альфонсо и вложила в конверт диагноз врача. Появление Кастелло вызвало у нее и у остальных надежду на то. что все будет сделано «для выздоровления маленького сына». В Мантуе в то время плохо почувствовала себя беременная Изабелла. Она попросила вызвать к себе Беатриче Контрари и кормилицу, которые в это время хлопотали возле Лукреции и ребенка. Лукреция, как сказала она потом Альфонсо и Франческо, согласилась отправить в Мантую Беатриче в сопровождении Лоренцо Строцци, однако после консультации с Кастелло поняла, что кормилицу отпустить не может. «Наш мальчик на днях серьезно заболел, — написала она Франческо, — и хотя, благодарение Богу, начал брать грудь, состояние у него такое, что без кормилицы ему не обойтись…» Три дня спустя, после нескольких приступов и судорог, Александр умер. За три года Лукреция потеряла второго ребенка, рожденного ею от Альфонсо. Она испытала страшное горе, причем расстраивалась еще сильнее оттого, что младенца этого она выносила полный срок, родился он живым и к тому же оказался мальчиком. Он мог бы стать наследником Эсте. Новость о смерти Александра дошла до Бембо лишь в конце ноября. Тогда Туллио, слуга Бембо, принес ему письмо от Лукреции. Пытаясь хоть как-то ее утешить, он послал ей астрологический прогноз, который составил в Венеции на мальчика: «Как только услышал я о рождении ребенка, сразу заказал у человека, искусного в своем деле, астрологический прогноз. Ваше Сиятельство, возможно, найдет слабое утешение в том, что нашими жизнями управляют звезды…»С тех пор он не писал к ней более семи лет.

Роман этот для Лукреции остался в прошлом. Через десять дней после смерти ребенка она получила письмо от Альфонсо. Он написал, что хотел бы встретиться с ней в Бельригуардо, и она решила по пути к нему заехать в Боргофорте и повидаться с Франческо. Согласно биографу Изабеллы, Луцио, который не слишком жаловал как Франческо, так и Лукрецию, маркиз был «вне себя от радости при этом известии». 25 октября он написал в письме, которое до наших дней не дошло: «Ради этой встречи мы отказались бы от любого сокровища…» Луцио пишет, что встреча Лукреции с Франческо в Боргофорте стала началом их любовного романа. Посредником снова стал Эрколе Строцци, старый друг Гонзага. 27 октября он написал шуточное приглашение: позвал на свою виллу в Остеллато, где в течение восьми дней они будут охотиться на диких птиц. Луцио, похоже, думал, что роман у них был платонический: слишком много препятствий имелось для встречи, однако трудно поверить в то, что Франческо и Лукреция, имея за плечами большой сексуальный опыт, не воспользуются представившейся им возможностью и не удовлетворят свою страсть. Несмотря на все трудности, любовь их была взаимной и долгой. Франческо дал в Боргофорте обед в честь Лукреции и ее свиты и, несмотря на ее «сопротивление», настоял на том, что будет сопровождать ее в Мантую, как неискренне написала она об этом Альфонсо:

Ваша Светлость поймет из моего письма, что достопочтенный господин маркиз буквально боролся со мной, настаивая на том, чтобы я нанесла визит госпоже маркизе. Я сопротивлялась изо всех сил. Тем не менее вынуждена была покориться, так что завтра я туда направлюсь. Маркиз послал за повозками и лошадьми. Сказал, что без промедления отвезет меня в замок, и завтра я окажусь в компании маркизы, а на следующее утро он усадит меня в свой буцентавр, и я поеду туда, куда планировала, а именно: через Стеллату и Бондено — в Монастироло и Бельригуардо. Маркиз оказал мне здесь достойный прием и поселил в доме, принадлежащем Иерониму Станга…

Вернувшись в Бельригуардо и соединившись с мужем, она тут же написала Франческо письмо, в котором благодарила его за теплый прием, который он оказал ей не только в Боргофорте, но также и в Семиде (на границе Мантуанского и Феррарского герцогства), и на своем корабле.

Пять дней спустя она снова написала ему, поблагодарила за письмо, которое расценила как еще одно доказательство доброго его расположения. В числе тем, которые они обсудили, был, разумеется, и вопрос, связанный с судьбой Чезаре. Франческо пообещал отправить в Испанию посла. Лукреция страшно обрадовалась, потому что с этим человеком она могла передать два письма: одно королю Испании, другое — Чезаре. Она пользовалась любой возможностью, пускала в ход все средства, лишь бы добиться освобождения брата. Предложила Франческо, чтобы он тоже написал королю и другим «авторитетным людям королевства». Она надеялась вскоре вернуться в Феррару, так как в последние дни «обстановка там вроде бы наладилась».

В Ферраре, однако, дела шли не так хорошо, во всяком случае в том. что касалось семьи Эсте. После необычайно жаркого лета, чумы и голода очередной бедой стали раздоры и обострение конкуренции, способные утопить правящее семейство в темном омуте истории. Этот период получил название «Conglura» («Заговор»). Причина неприятностей коренилась в гордом, постоянно настроенном на соперничество характере Эсте. На этот раз раздоры начались из-за музыкантов. В числе музыкантов, любовно взращенных Эрколе (некоторым исполнителям присвоен был статус капелланов), служил некий дон Ринальдо. В 1504 году он работал на Джулио, самого музыкального из братьев Эсте, однако Ипполито хотел переманить его в свою капеллу. Когда в конце 1504 года Эрколе лежал при смерти, Ипполито пришел с предложением к дону Ринальдо, и тот согласился перейти в его хор. Затем дон Ринальдо пропал, и все решили, что он умер. На самом деле Ипполито увез его в Рокка Джессо, крепость, принадлежавшую Джованни Боярдо, графу Скандиано и племяннику знаменитого поэта Маттео Мария Боярдо, автору «Влюбленного Роланда».

В конце мая 1504 года Джулио, будучи не в силах успокоиться из-за поступка сводного брата-кардинала, обнаружил местонахождение дона Ринальдо. Не сказав о причине, он попросил Альберто Пио да Карпи и Энеа Фурлано по прозвищу Кабальеро дать ему вооруженных людей и стрелков (во всяком случае, так потом рассказывал Пио). Затем вместе с Ферранте поехал в местечко Ламе, что возле Карпи. Оттуда махнул в Рокка Джессо, забрал дона Ринальдо и вернулся с ним в Ферранте. Узнав, что произошло, Ипполито взбесился и пожаловался Альфонсо, пользуясь тем, что был на тот момент его правой рукой. Альфонсо приказал Джулио явиться к нему в Модену и исключил его из феррарского государства на основании того, что тот нанес оскорбление Боярдо. Ферранте тоже был вызван в Модену. Ему приказано было не выезжать из города, под арест его, правда, не взяли. По свидетельству историка Рикардо Баччелли, сделанного им в августе 1505 года, Лукреция попыталась стать посредницей и призвала Джулио и Ферранте отправить дона Ринальдо от греха подальше в крепость Кастельгранде. Альфонсо написал Лукреции суровое письмо, смысл которого сводился к тому, что незачем ей вмешиваться в это дело: Джулио сильно его обидел, а потому Альфонсо распорядился сослать его в поместье Бресчелло, где каждый день он должен будет являться в комиссариат и не отходить от места ссылки далее чем на две мили. «Мы хотим, чтобы наше решение Вы довели до сведения Никколо Бендидео, нашего секретаря. Пусть предупредит дона Джулио: он должен нам подчиниться. Если же он этого не сделает, знайте. Ваша Светлость, мы прибегнем к другим мерам». Лукреция более поделать ничего не могла, да и несчастный Джулио вынужден был смириться. Преданного Проспери, старинного приспешника Эсте, этот инцидент встревожил, о чем он и доложил Изабелле. Он был уверен, что дон Джулио не осмелится навредить брату-герцогу. Альфонсо и Ипполито, однако, на тот момент очень сдружились, к тому же один жил в Бельригуардо, а другой поблизости, в Вигонце. Виделись они каждый день, и такое единение было для Джулио неблагоприятно.

Изабелла делала все, что могла, старалась смягчить возникшие разногласия. Воспользовавшись рождением Александра, написала Альфонсо, и в этом письме она просила извинить Джулио ради счастливого события, говорила, что «брат не злонамеренно, а по недомыслию совершил ошибку. Сейчас не время, — продолжала она, — копить обиды, и я хочу напомнить об этом достопочтенному кардиналу». Франческо Гонзага тоже вступился за Джулио, и 24 сентября Ферранте написал ему из Реджо благодарственное письмо. Дель Форно (семья этого человека дружила с Альфонсо и Ипполито) рассказал ему об усилиях, которые прилагал Гонзага, заступаясь перед Альфонсо за дона Джулио. Приехав в Реджо, Ипполито попросил Франческо послать верного эмиссара, который бы официально положил конец вражде между ним и Джулио. Благодаря заступничеству Гонзага и согласно написанному 12 октября письму Проспери к Изабелле, Джулио освободили и позволили ему вернуться в Феррару. Проспери оптимистично добавил: «Полагаю, дело это закончено, прежде всего благодаря Вашему Сиятельству».

В этом случае желаемое он принимал за действительное. До завершения тяжбы было далеко: ненависть и соперничество между властным кардиналом и бесшабашным младшим его братом вылились в новый инцидент, не имевший ничего общего с певчими. Анджела Борджиа, по отзывам воздыхателей, была самой красивой и очаровательной, грациозной и элегантной дамой Лукреции. Ей исполнилось восемнадцать, и назрела необходимость замужества. В том же году, в марте, после визита Гонзага в Феррару, Лукреция написала маркизу: «После отъезда Вашего Сиятельства я разговаривала с подателем этого письма относительно донны Анджелы…» Возможно, что у Анджелы и Джулио начался роман, и зашел разговор о браке. На следующий год в письме от 18 января 1506 года Проспери доложил Изабелле, что Анджела Борджиа «родила на корабле», но точную дату этого события не указал, а роды, похоже, случились несколькими неделями раньше, чем он о том узнал. Анджела до сих пор оставалась незамужней, отец ребенка неизвестен, однако произошедшие вслед за тем трагические события указывали на того, кто мог бы им быть.

Лукреция вернулась в Феррару. Прошло немного времени, 3 ноября 1505 года в приятном расположении духа Джулио ехал по дороге, ведущей в Бельригуардо, как вдруг на него напали. Засаду подстроил Ипполито. Его слуги стащили Джулио с лошади и выкололи глаза. Официальная версия, которую Альфонсо в письме от 5 ноября сообщил Изабелле, гласила, что совершили это staffieri — стремянные конюхи — по собственной инициативе. «Возможно, они хотели угодить хозяину либо кто-то из них в свое время был обижен на дона Джулио…» В постскриптуме, однако, он сказал правду: Ипполито при всем этом присутствовал, он же и приказал устроить нападение: «Дон Джулио, как я и докладывал, встретил, возвращаясь с полей, достопочтенного кардинала, нашего брата. При кардинале были четверо staffieri Он им скомандовал: “Убейте этого человека, выколите ему глаза”». Надежды спасти левый глаз Джулио, похоже, не было, да и за правый его глаз никто не смог бы поручиться.

Альфонсо поступил неосторожно, сообщив Изабелле обе версии. На следующий день он написал Франческо и приказал ему постскриптум сжечь и разрешить огласить лишь официальную версию, согласно которой вся вина лежала на staffteri, а Ипполито оставался ни при чем.

То, что князь Возрождения доверил бумаге столь опасную информацию, служит доказательством шока, который испытывал Альфонсо. Он нуждался в поддержке семьи и близких людей. Поступок этот не вяжется с характером сдержанного и уравновешенного человека, умеющего скрывать свои чувства и намерения. Если бы одно из его писем попало в чужие руки — а за курьерами часто следили, — ему и его семье грозили бы страшные неприятности. Как бы то ни было, случай этот взволновал Италию, и официальному объяснению не поверили. Юлий II сгорал в Риме от любопытства и смущал Бельтрандо Костабили неудобными вопросами. Костабили написал Ипполито взволнованное письмо, в котором сообщил, что папе не терпится узнать причину нападения на дона Джулио. Он спрашивал у кардинала, что ему следует сказать. 14 ноября Костабили сообщил, что переслал папе письма Альфонсо и Ипполито, и понтифик заявил, что случай этот «совершенно возмутительный», после чего приказал отыскать и схватить преступников. (Человек, который в XIX веке перевел это письмо лорду Актону, не смог удержаться от комментария: «Потрясает наглость кардинала Ипполито, главного преступника: он отдал приказ убийцам, и все из-за того, что одна дама предпочла ему дона Джулио».) Пять дней спустя Костабили доложил Ипполито, что папа не верит в правдивость доложенного ему сообщения. «Он считает: то, что случилось, произошло совсем не так, как докладывала ему Ваша Светлость». Не стоит и говорить, что четверо преступников так никогда и не предстали перед судом. Ходили слухи, что они сбежали в Венгрию.

Изабелла и Франческо были страшно возмущены этими событиями и послали к Джулио своего хирурга, господина Андреа, и еще одного врача. Джулио растроганно благодарил их за доброту, «которая облегчила боль, хотя она и в самом деле почти непереносима». Альфонсо отправил мантуанских врачей обратно, поскольку сын Гонзага, Федерико, был в это время болен. Джулио мог видеть левым глазом, сохранялись и некоторые надежды на то, что зрение частично вернется к правому глазу. Спустя две недели Проспери навестил Джулио и доложил Изабелле, что брат ее смутно видит силуэты людей и предметов, но пока не может еще открыть веки без помощи рук, так как повреждена мышца, которая за это отвечает. Правым глазом он может лишь отличать свет от тьмы, к тому же до сих пор испытывает сильную боль. «Господь да поможет ему, — добавляет Проспери, — да подарит Он ему любовь и мир, которые должны быть между братьями, да сохранит Он честь знаменитого рода…» Альфонсо решил, что в данном случае лучший способ действия — не делать ничего и в особенности не выступать против Ипполито. Тем не менее обстановка в семье стала натянутой и полной подозрений. Ипполито без предупреждения поехал к Изабелле в Мантую. Франческо нервно оповестил об этом Альфонсо. Тот ответил, что благодарен Гонзага за твердое решение — не принимать никого, кто плохо относится к нему в Ферраре. «Но в случае с Ипполито Ваше Сиятельство должны знать, что ничуть нас не обеспокоите, приняв у себя кардинала, потому что, согласно нашей воле, он может ехать и оставаться там, где захочет. И более того. Ваше Сиятельство поступили хорошо, что приняли его, поскольку нас он ничем не обидел», — писал он.

Приблизительно в это же время произошло убийство, которое, возможно, связано было в какой-то мере с затаенной враждой, существовавшей между старшими братьями Эсте и Франческо Гонзага. Убили фаворита Гонзага, придворного Антонио Регацци да Сан-Секондо, прозванного Миланцем. Убил его Энеа Фурлано по прозвищу Кабальеро. Энеа был женат на одной из внебрачных дочерей Франческо. После недолгого заключения его выпустили из тюрьмы и выслали из Мантуи. Баччелли недвусмысленно заявляет, что Миланца убили по приказу или подстрекательству со стороны Альфонсо и Ипполито. Фурлано часто потом видели в компании Альфонсо, а после смерти Франческо Гонзага Изабелла даже отменила приговор о его ссылке.

Альфонсо как ни в чем не бывало продолжал исполнять свои обязанности, принимать секретарей и более никого, за исключением братьев и самых близких друзей. Они с Лукрецией занялись вплотную переоформлением и косметическим ремонтом своих покоев. Герцог часами не выходил из сада: наблюдал за тем, как работают садовники. Чума отступила, и народ потянулся в город. Лукреция постоянно ездила из Феррары в Бельригуардо, проверяла, как идут ремонтные работы в ее апартаментах. «Вчера я видел комнаты герцогини [в башне Маркезана], они превосходны. — докладывал Проспери 6 декабря, — столь же хорош и маленький салон в комнате с балконом. А из комнат Его Светлости, ее супруга [в палаццо Корте] можно пройти в апартаменты Ее Светлости, и с площади этого никто не увидит. В настоящее время Ее Светлость занимает комнаты в замке…» Джулио для большей безопасности переместили из роскошного дворца на улице Ангелов в палаццо Корте. Еще Проспери сказал, что. по словам Антонио Костабили, Альфонсо решил устроить примирение Ипполито и Джулио, а потому хотел, чтобы кардинал с этой целью вернулся в Феррару. 24 декабря Проспери сообщил, что примирение произошло.

Альфонсо послал Костабили за кардиналом, и тот явился в сопровождении графа Лодовико Пико делла Мирандола. Они поужинали в кабинете Альфонсо. Затем герцог послал Иеронима Дзилиоло к искалеченному брату и попросил передать, что ему очень хочется, чтобы он примирился с кардиналом, попросил сказать Джулио, что он надеется на его согласие. Встреча состоялась, и Альфонсо прежде всего говорил о раскаянии, которое испытывает кардинал, о горьком его сожалении и о том. что отныне он желает Джулио только добра, «затем и кардинал добавил несколько добрых и покаянных слов и пообещал, что будет добрым и любящим братом». Тогда Джулио обратился к Альфонсо: «Синьор, Вы видите, каков я теперь, — а затем, повернувшись к кардиналу, сказал, что он должен благодарить Бога и Богоматерь, даровавших ему зрение. — И хотя поступили со мной жестоко и бесчеловечно без всякой на то моей вины, тем не менее я прощаю Ваше Сиятельство и не перестану быть Вам добрым братом, каким был и раньше». Ипполито сказал в ответ любезные слова. Альфонсо был глубоко тронут, так что «от волнения не мог даже много говорить, сказал лишь, что будет за них молиться: пусть они любят друг друга и счастливо живут в его стране». Предупредил, что если они не послушаются, он заставит их подчиниться. Не в силах говорить далее, он повернулся к Никколо да Корреджо, и тот продолжил речь от его имени. Под конец Ипполито и Джулио обменялись официальным примирительным поцелуем. «Дай-то, Господи, чтобы с этих пор все уладилось», — воскликнул Проспери, оптимистичный, как всегда.

Лукреция держалась в стороне от семейных ссор Эсте, так как муж заранее предупредил ее попытки посредничества. Ссора была опасная, и, как оказалось, дело этим не кончилось. Первый год пребывания Лукреции на посту герцогини Феррары был, не считая ее романа с Франческо, не слишком счастливым. Тревожное настроение, связанное с сомнениями в способности родить здорового наследника, усугубило известие, что Изабелла в ноябре благополучно родила второго сына, Эрколе. А горше всего ее мучила мысль о том, что Чезаре продолжает сидеть в тюрьме.