14. ВОЕННЫЕ ГОДЫ, 1509–1512

Любовь, преданность и доверие, которое испытывает она [Лукреция] к Вашему Сиятельству, таковы, что на Вас. единственного, возлагает она все свои надежды. Она умоляет Вас не оставлять ее в это время… [она] сказала мне: «Лоренцо. если бы не моя надежда на господина маркиза, не уверенность в том. что он поможет мне во всех моих нуждах и защитит меня, то я умерла бы от горя».

Лоренцо Строцци к Фраяяеско Гонзаго, командующему папскими силами в войне против Феррары, знавший об истинных чувствах Лукреции в самые опасные времена. 21 августа 1510 г.

В следующие три года Лукреция фактически управляла Феррарой. Город переживал опасные времена: во-первых, в Италии шла война, во-вторых, Ферраре угрожали враждебные амбиции папы Юлия II. Альфонсо почти не было дома: он воевал с наседавшими на него со всех сторон врагами. Герцогиня проявила недюжинные административные способности и понимание военной обстановки. Удивляться тут нечему: она воспитывалась и росла в семье Борджиа. Она была также главой двора и матерью наследника, отвечала за его образование и безопасность. Дополнительная сложность: большую часть времени Альфонсо и Франческо Гонзага воевали друг против друга. Гонзага возглавил папскую кампанию против Феррары. От Лукреции потребовалось много дипломатического умения, чтобы тайно поддерживать Франческо.

10 декабря 1508 года был подписан договор в Камбре. Как и с большинством таких договоров, официальные документы были подобны вершине айсберга: под ними скрывалось огромное множество различных соглашений, за которыми стояли заинтересованные властные фигуры, а в их числе Альфонсо д'Эсте и Франческо Гонзага. Официально договор в Камбре подписан был как мирное соглашение между французским королем Людовиком XII и императором Максимилианом, слабым и неспособным, но все еще правителем многих итальянских городов. Согласно договору, Милан становился наследственным феодальным владением французского короля, и он якобы готовился к крестовому походу против турок. На самом деле он затевал начало военных действий против Венеции. После гибели Чезаре Романья стала разваливаться, и ее города прибрала к рукам самоуверенная Венеция, не сомневавшаяся в счастливом своем будущем.

Высокомерные и жадные венецианцы обидели всех, и это привело к созданию беспрецедентной коалиции, в которую вошли и большие и малые силы. Между папой и королем Испании был подписан второй договор, на этот раз секретный. Согласно этому документу, Венеция обязана была вернуть папе все города Романьи, а побережье в Апулии — королю Испании. Роверето, Верона, Падуя, Виченца, Тревизо и Фриули должны были отойти императору; Брешиа, Бергамо, Крема, Кремона, Гвиара д'Адда и бывшие владения Милана — королю Франции. Венгерский король должен был получить назад все свои бывшие владения в Далмации и Хорватии; герцог Савойи дожидался возвращения Кипра, а Феррара и Мантуя готовы были вернуть земли, которые отняли у них венецианцы. Фактически договор означал распад Венецианской империи.

Альфонсо попытался найти подход к Венеции, но получил отпор. Геральдический лев святого Марка хлестнул его хвостом за то. что он посмел без разрешения вторгнуться в его владения. Альфонсо умиротворил понтифика тем, что пресек попытку Бентивольо вернуть себе Болонью. После возобновил семейную политику сближения с Францией. 20 апреля 1509 года папа назначил Альфонсо гонфалоньером (Гонзага отнесся к этому с презрением). Затем понтифик отлучил Венецию от Церкви, и началась война. 14 мая в сражении при Аньяделло огромная венецианская армия, насчитывавшая 50 тысяч наемников, была разбита французскими и папскими войсками. Хотя противник в полной мере этого еще не осознал, притязаниям Венеции на власть в Италии пришел конец. Макиавелли осудил венецианцев «за кичливость богатством и трусость перед превратностями судьбы».

Они полагали, — писал он, — что богатство пришло к ним благодаря их способностям, а на самом деле особенными талантами они не отличались. Они задирали нос, смотрели на французского короля как на сына, недооценивали силу Церкви, считали, что вся Италия мала для удовлетворения их амбиций, и хотели создать империю, подобную Римской. Когда же судьба повернулась к ним спиной и французы их разбили… они потеряли большую часть территории не только из-за предательства своих людей, но из-за собственной трусости. Большую часть того, что ранее завоевали, они сдали папе и королю Испании.

Война была стихией Альфонсо: при обороне своего государства он выказал храбрость, целеустремленность и политическую мудрость. Воинственный кардинал, Ипполито умело помогал ему. Первым делом герцог удалил ненавистный символ венецианского владычества — вицедоминуса, представитель дожа на подвластных Венеции землях, — занозу, что засела в боку Феррары в последнюю войну с Венецией. Затем он вежливо отозвал из Венеции своего посла. Венецианцы ответили тем, что конфисковали его дворец. Более важным для экономики Феррары стало то, что герцог вернул земли, захваченные венецианцами. В число этих земель входил и Эсте. по названию этого города семья получила свое имя. В Комаккьо он возобновил добычу соли: венецианцы запрещали там этот промысел. Затем Альфонсо повысил пошлину на товары, идущие через Феррару из Болоньи и Романьи. Венецианцев взбесила такая наглость, и в декабре они направили против него флот по реке По. Флот этот потерпел унизительное поражение. Сила Альфонсо зиждилась на тесном его союзе с Людовиком (не самый, надо сказать, надежный союзник), да и понтифику этот союз очень не нравился. Папа обрушил свою злобу, ксенофобию и агрессию на герцога Феррары.

Авот к Гонзага война благосклонности не проявила: 9 августа 1509 года венецианцы взяли в плен и посадили в тюрьму бывшего своего главнокомандующего. Лукреция горевала, а вот Эсте ничуть не обеспокоились, в особенности Изабелла: она дала волю своему административному таланту и политическим интригам, теперь ей не мешало присутствие все более враждебно настроенного к ней супруга и его окружения. Впоследствии папа заявил, что Гонзага посадили благодаря закулисным действиям Альфонсо и Ипполито. По свидетельству Гонзага, писала ему только Лукреция (все ее письма к нему пропали), лишь она беспокоилась о нем, пока он сидел в венецианской тюрьме.

В отсутствие мужей Лукреция и Изабелла обменивались военными новостями. В начале июня маленький Эрколе сильно болел, и его врач, Франческо Кастелло, очень беспокоился о нем. Альфонсо также слал по два письма в день, справлялся о здоровье ребенка. Лукреция снова была беременна, и снова она занялась реконструкцией дома: в этот раз начала ремонт комнат, которые ранее занимала Изабелла.

В мае Лукреция часто писала к Альфонсо, обсуждала с ним военное положение, сообщала последние новости, спрашивала его мнение по разным вопросам. Время было опасное: войска часто перемещались. Как-то в один день она написала ему трижды: один раз, чтобы сообщить о том, что к Ферраре подходит отряд численностью примерно в 1500 человек. Ее просили дать им проход, солдаты уверяли, что идут воевать за короля Франции. Второй раз она сообщила о том, что взят в плен отряд венецианской пехоты, а в третьем письме спрашивала у него совета, должна ли она вернуть оружие отряду, которому она при условии разоружения разрешила пройти через город. 31 мая она получила письмо от градоначальника Кодигоро. В нем сообщалось о присутствии вооруженных венецианских кораблей, которые они преследовали на расстоянии восьми миль. Градоначальник просил у Альфонсо артиллерию, но Лукреция посоветовала ему думать лишь о собственной обороне, незачем начинать перестрелку, ведь дело кончится тем, что венецианцы пригонят сюда другие корабли. Вечером того же дня в Феррару пришла новость о победе Альфонсо: он отвоевал у Венеции свое владение — Полезино. Лукреция написала ему письмо, в котором горячо поздравила мужа. В Феррару прибыли послы Франции и императора Священной Римской империи. Лукреция оказала им достойный прием. Не будет ли Альфонсо так добр сообщить, прибудет он в Феррару встретить их или же они сами поедут к нему для переговоров? 1 июня, получив ответ, она сказала послам, что он назначил им встречу в аббатстве: там он осаждает две башни. Лукреция как заботливая жена послала туда «серебряную посуду и шпалеры, чтобы их немного поддержать». 4 июня пришло известие от правителя Равенны, брата легата понтифика в Болонье: он пожаловался, что люди из Кодигоро напали на них по дороге и отобрали ее посылку. Она немедленно написала и потребовала вернуть похищенное добро, а потом тактично уладила этот вопрос: в письме губернатору она сказала, что Альфонсо такие акции не одобряет, но он намерен жить в дружбе со своими соседями и в особенности с папскими чиновниками.

10 июня под гром пушек и рев труб Альфонсо с триумфом вошел в город. На площади отслужили мессу. Маленький Эрколе выздоровел. Проспери видел его играющим в комнате матери. Лукреция отдыхала там, не обращая внимания на шум в других помещениях здания. В тот месяц в палаццо Корте случился пожар, уничтоживший зал Паладинов и несколько других комнат вместе со шпалерами и гардинами. В июле Альфонсо снова уехал: венецианцы стремились вернуть земли, которых они лишились после сражения при Аньяделло. Им удалось захватить Падую, а затем и Эсте — «сердце мое сжимается от боли», — написала ему Лукреция. Она получила несколько писем от градоначальника Лендинары с призывом о помощи и ответила, что ему нечего опасаться: она уже выслала подкрепление нескольким крепостям. С такими делами она привыкла справляться и будет продолжать это делать, пока Альфонсо не вернется в Феррару, «а это, — писала она, — как я надеюсь, скоро произойдет. Я же, со своей стороны, приложу все усилия, чтобы у вас все было хорошо».

В конце июля, по свидетельству Проспери, Лукреция пригласила акушерку: должно быть, скоро должны были произойти роды. Беременность у нее была трудная, начался август, роды не наступали, а она испытывала боли. Приехала Анджела Борджиа составить ей компанию. Через несколько недель, желая вырваться из дома, а возможно, и с целью помолиться за Гонзага (весть о его пленении дошла до нее накануне), она отправилась в монастырь Корпус Домини. Тряская дорога в экипаже едва не вызвала у нее роды в монастыре. Она успела вернуться во дворец, и там, в бывших комнатах Изабеллы, 25 августа родила еще одного сына. Мальчика назвали Ипполито, в честь дяди-кардинала. «Он беленький, хорошо сложенный и похож на отца», — доложил Проспери.

В ту осень Венеция усилила давление на Феррару, и оба брата Эсте не отлучались с полей сражений. В конце ноября венецианцы захватили бастион Лендинара. В донесениях Проспери ощущалось предчувствие беды, страх перед осадой. Венецианцы старались с помощью кораблей перекинуть мост через реку По, произошла схватка, когда феррарцы попытались им помешать. «Мы в опасности, надо, чтобы французы и император отвлекли их в другом направлении», — написал он и попросил Изабеллу убедить их помочь ее братьям. Феррару охватил страх, и, чтобы не случилось паники, Лукреция, по совету Альфонсо, отменила намеченную поездку в Модену. где она должна была встретить овдовевшую герцогиню Урбино, Елизавету, вместе с племянницей ее и невесткой, Леонорой Гонзага, вышедшей замуж за нынешнего герцога Франческо Мария делла Ровере. Лукреции нельзя было допустить, чтобы отъезд ее люди восприняли как побег. «Решение герцога в высшей степени благоразумно, — одобрил Проспери, — я вижу, каким ужасом охвачены горожане». Ариосто отправили к папе за помощью, но в Остии Юлий так разгневался на него, что посланец в страхе бежал, боялся, что его сбросят в море. В Ферраре Лукреция продолжала вести дела. Чтобы добыть денег, распорядитель гардероба, по ее приказу, заложил нить крупных жемчужин, принадлежавших некогда герцогине Элеоноре, и несколько красивых собственных ее украшений. Туда же ушло и изрядное количество серебра.

Венецианцы все-таки перебрались через реку по мосту, составленному из кораблей, захватили Комаккьо, вошли в Полезино и двинулись по направлению к Ферраре. Многие жители погибли, включая и союзника Эсте, графа Лодовико Пико делла Мирандола: пушечным ядром ему снесло голову. Это событие ужаснуло итальянцев, не привыкших к потерям, вызванным артиллерийским огнем. Большой венецианский флот стоял у Полезеллы в боевой готовности. Ипполито пришло сообщение: ему обещали славную битву, если он, конечно, согласится. Вызов он с готовностью принял. Венецианские корабли стояли на По. Река разбухла от недавних дождей, и, по прикидкам Ипполито, суда являлись легкой мишенью для феррарской артиллерии. На рассвете 22 декабря он начал неожиданную атаку. В результате обстрела потонуло много кораблей, немало судов взяли в плен, и лишь двум галерам удалось скрыться. Венецианцы были уничтожены армией Феррары, как только приблизились к берегу. Тринадцать их галер стали добычей торжествующего города. 27 декабря Альфонсо и Ипполито торжественно въехали в город на борту самого большого трофейного судна, на флагштоках гордо развевался герцогский штандарт и знамя гонфалоньера, а венецианские флаги были опущены. Гудели трубы, пели кларнеты, гремели барабаны, грохотали пушки, когда победители высадились у Сан Паоло. Лукреция встречала их вместе с дамами, сидевшими в пятидесяти экипажах. Процессию возглавили: Альфонсо — на боевом коне, в роскошной тунике, сверкающих воинских доспехах и сидящий на муле по правую от него руку Ипполито — ради такого случая он облачился в кардинальскую мантию. Все торжественно и шумно проследовали к собору, где по случаю победы отслужили мессу и воздали почести Пресвятой Деве и двум святым покровителям Феррары — святому Мурильо и святому Георгию. В довершение триумфа семьи Эсте все услышали, как их святая предшественница, блаженная Беатриче Эсте, несколько дней била по стенам своей гробницы в Санто Антонио, должно быть, и она праздновала великую победу.

К несчастью для Эсте и для блаженной Беатриче, за этим последовал самый опасный год, который когда-либо переживали Альфонсо и Лукреция. Юлий II возобновил политику Александра VI, намереваясь установить папскую власть над всей Папской областью, включая и Феррару. С призывом «Долой варваров!» он дал сигнал: гнать французов из Италии, хотя в бытность свою кардиналом он был одним из первых, кто пригласил их в страну. На Венецию он смотрел как на единственную итальянскую силу, способную противостоять французам, а потому в начале нового, 1510 года заключил с республикой секретный договор о мире. Он был зол на Альфонсо из-за его дружбы с Францией, об этом он сказал венецианскому послу: «Да свершится воля Господа: герцог Феррары будет наказан, а Италия освобождена от французов». Кардинал Арагона предупредил Альфонсо, что кампания против французов начнется с нападения на Феррару, и в кампании этой примет участие Юлий в союзе с Венецией и испанским королем Фердинандом. «Папа хочет занять главенствующее положение в этой международной игре», — предупредил синьорию 1 апреля 1510 года венецианский посол Доменико Тревизан.

В июле 1510 года началась кампания Юлия II против Феррары. Возглавить ее должен был освобожденный в тот месяц (благодаря, как говорили, вмешательству султана, которому он продавал лошадей) Франческо Гонзага. Юлий П назначил его вместо Альфонсо д'Эсте гонфалоньером Церкви. Сына Гонзага, десятилетнего Федерико отправили в Рим; он стал заложником папы в обмен на хорошее поведение отца. 26 июля Лукреция отправила Бернардино Проспери с собственноручно написанным эмоциональным посланием к Франческо Гонзага. Она поздравила его с «долгожданным освобождением» и поблагодарила за письмо, которое он передал ей через падре. Лукреция не только поздравила Франческо, она обратилась к нему с мольбой о помощи: «Я молю Господа сохранить Ваше Сиятельство на многие годы, да окажет Он милость нам в наших трудностях, как и в ваших, потому что я болею за них сердцем, как за собственные. И я молю Ваше Сиятельство, чтобы каждое Ваше деяние помогло нашей стране, ибо я верю в Вас…»

Война длилась до смерти Юлия (январь 1513 года), однако тут же была продолжена его преемником, Львом X, бывшим кардиналом Медичи. Все эти годы Лукреция. Альфонсо и их дети жили в условиях чрезвычайной опасности, хуже, чем когда бы то ни было. В 1510 году папские войска пошли на север через феррарскую территорию, и тут понтифик нанес страшный удар: 9 августа он отлучил Альфонсо от Церкви и лишил его герцогства. Санудо сообщает:

Сегодня на консистории огласили буллу, согласно которой герцог Феррары лишился всего, что имел от святой Церкви, то есть: Феррары, Комаккьо и всего того, что у него есть в Романье. в Реджо у него не стало дома, который пожалован был семье папой Пием II. Герцог отлучен от Церкви, и тот, кто окажет ему помощь, будет, как и он, разжалован. Булла очень длинная, завтра она будет опубликована в Болонье. Сообщают, что… Франция оставит герцога Феррары, не станет ему помогать. Там заявляют, что не хотят вмешиваться в дела Феррары, оставив все на усмотрение Ватикана.

Документы свидетельствуют, что 19 августа венецианский посол в Риме заявил о поддержке папы в его кампании против Феррары и Генуи. Венеция готова направить свои корабли и призвать под свои знамена всех, кто пожелает пойти войной на герцога Феррары.

Лукреция в отчаянии обратилась к Франческо за помощью. 12 августа она послала к нему Лоренцо Строцци с приватными сообщениями. 23 августа попросила, чтобы Франческо приказал своим чиновникам принять на время стада и имущество жителей Меллары: людям угрожала опасность, так как к тому моменту венецианцами было взято Полезино, а папа отлучил от Церкви герцога Феррары. «Не знаю, как смогу удовлетворить их справедливые требования, особенно в этом случае, — написала она. — Умоляю Ваше Сиятельство из любви ко мне обратиться к Вашим облеченным властью людям, чтобы они сохранили у себя скот и имущество моих подданных…»

В середине августа Санудо сообщил, что Альфонсо отправил в Парму сорок артиллерийских орудий и что Лукреция обратилась к Венеции с просьбой приютить ее и детей вместе с имуществом, но Венеция не захотела ей ничего обещать без разрешения на то папы. 23 августа в Ферраре вспыхнули панические настроения: Санудо написал, что Лукреция приготовила экипажи, чтобы ехать вместе с детьми в Милан, но горожане поднялись как один и сказали, что если она уедет, они тоже покинут город, и потому она осталась. В тот день Лукреция отвечала за Феррару, ибо Альфонсо с Ипполито находились в лагере, и, несмотря на доклад Санудо об охватившей город панике, головы не потеряла, а проинформировала Альфонсо обо всем, что она делает для облегчения положения. Она также послала шпиона в Венецию, чтобы выяснить, в самом ли деле венецианцы готовят войска и, если готовят, то какие именно. Она также напомнила ему, среди прочих вопросов, «о деле маркиза [Гонзага}, о котором Вы говорили перед отъездом». Вряд ли можно считать совпадением, что в тот же день она велела Строцци написать письмо Гонзага и поведать ему о чувствах герцогини: «…любовь и доверие, которые она питает к Вашему Сиятельству, таковы, что она надеется на Вас более, чем на какого-либо еще человека на всем белом свете. Она умоляет Вас не оставлять ее в это страшное время и проявить братскую любовь, с которой Ваше Сиятельство к ней относится». И как если бы всего этого было недостаточно, Строцци привел дословно то, что она ему сказала: «Герцогиня сказала мне: “Лоренцо, если бы не стало у меня надежды, с которой смотрю я на господина маркиза, веря, что в беде он придет на помощь и защитит меня, то я умерла бы от горя…”» За этими излияниями скрывалась и некоторая практичность: кроме военных и дипломатических талантов ее мужа и деверя, власть ее над чувствами Франческо была самой эффективной гарантией безопасности Феррары, которую Гонзага — как офицер Юлия — должен был захватить. Как мы уже убедились, между братьями Эсте и Гонзага была взаимная неприязнь. Что касается разговора о Франческо, который, как сказала Лукреция, произошел у нее с мужем накануне его отъезда, похоже, Альфонсо согласился, что жена будет посредницей между ними. Насколько дружественным будет это посредничество, Альфонсо, без сомнения, не догадывался.

Двадцать первое августа стало решающим днем. Кроме двух писем, посланных Альфонсо, и одного — к Гонзага, написала она и третье, вложив в него письмо, содержавшее важную новость, которую она получила от некого Абрама Фаса, еврейского агента в Парме. У Эсте была репутация защитников евреев. В течение XV столетия еврейское население Феррары значительно выросло: евреям — как общине — была разрешена автономия, позволено было жить там, где они хотели, хотя на деле они предпочитали селиться кучно, в районе, известном как La Zuecca. Никакого гетто в Ферраре не было, и никакая стена не отделяла их от христиан. Деятельность их не была ограничена ростовщичеством: занимались они и мелкой торговлей, и ремеслом. От дополнительных налогов, которых требовали папские легаты, они были освобождены, но в 1505 году, подтвердив их привилегии, Альфонсо заявил, что им следует разделить тяжелое бремя налогов, которое несли на себе остальные горожане. Еврейское население быстро выросло, когда евреев при Фердинанде и Изабелле изгнали из Испании и Португалии: 20 ноября 1492 года беглецы получили свои паспорта от Эрколе, и 1 февраля 1493 года заключено было соглашение, в соответствии с которым им предоставлялись те же права, что и прочим гражданам. Им разрешили выбрать себе любой вид деятельности, наряду с христианами заниматься медициной, работать в аптеках. К концу столетия в Ферраре проживало около пяти тысяч евреев, и в их общине появились новые образованные люди с международными связями. Они доставляли шелк и шерсть, привозили индийский жемчуг. Испанские и португальские евреи привезли с собой высокое ювелирное искусство — они работали с золотом и серебром; замечательно вышивали. Евреев — ортодоксальных и обращенных — тепло принимали при дворе, например одна из придворных дам Лукреции — Виол анта — была еврейкой. Альфонсо часто играл в карты с приятелем-евреем. Эсте защищали евреев от нападок Церкви, а те были к ним лояльны. Лукреция однажды написала собственноручно Гонзага; в письме она просила поступить справедливо с наследниками «покойного еврея. Абрама из Бресчелло», имущество которого грозился продать ростовщик: «Мы хотели бы узнать подробности этого дела, и мы не позволим, чтобы наследники пострадали…» В ответ за такое отношение еврейская община настроена была к Эсте лояльно, и. когда понтифик стал угрожать Ферраре, Абрам Фас в полной мере эту лояльность продемонстрировал.

По приезде в Парму Фас написал: «В тот же час, что явился сюда, обнаружил: Модена захвачена, и я подумал, что не смогу передать письмо через капитана Реджо, да и сам не смогу приехать, как намеревался, и когда совсем уже собрался уехать, застал меня тут господин Альфонсо Ариосто. Потому я решил, что лучше всего послать официальное письмо, которое мне дал Великий маэстро [Жак де Шабанн Ла-Паллис]». Великий маэстро сказал Фасу, что дела Бентивольо зависят сейчас от решения короля Франции, и ради французского короля и Лукреции он готов на все. Однако ему не удалось собрать войска для Модены, для синьора Галеаццо (Сансеверино. заведующий королевской конюшней), потому что сейчас он срочно едет в Савойю, чтобы преградить дорогу швейцарским папским наемникам. Он также сказал, что если герцог Феррары нуждается в деньгах, то он договорится с казначеем французского короля и тот под залог ссудит ему нужную сумму. Накануне от синьора Галеаццо он слышал, что герцог послал уже с этой целью человека к Великому маэстро. «Потеря [Модены] печалит мне душу». Далее Фас написал: «Прошу Вашу Светлость не терять присущего Вам оптимизма. Господь Вам поможет. Великий маэстро знает о Вашем отношении к королю Франции, он сказал мне, что Его Величество Вас не оставит. Великий маэстро, услышав о Ваших трудностях [нужде в деньгах], приложит все усилия и сделает все, о чем его просят, так как понимает Ваши насущные нужды».

Он разговаривал с синьором Галеаццо в Парме и сделает все ради герцога и герцогини Феррары.

Беседуя о затруднительном положении Вашей Светлости, мы коснулись вопроса Ваших сыновей и подумали, что на всякий случай их следует вывезти из Феррары. Я сказал ему, что Вашу Светлость этот вопрос очень беспокоит и что лучше всего доставить детей к нему, чем к кому-либо еще. Он ответил, что если Ваша Светлость сделает это, то доставит ему тем самым огромное удовольствие. Я посоветовал бы Вашей Светлости подумать над этим. Я не приеду к Вашей Светлости, так как боюсь, что эти письма попадут в руки врага. А здесь я останусь дня на три-четыре, присмотрюсь, что происходит. Бели Вашей Светлости что-нибудь от меня понадобится, знайте: я всегда к вашим услугам — в любом месте, в любое время и при любом повороте событий. Синьор Галеаццо делает все от него зависящее, чтобы не сдать Реджо… он ждет только ответа от Великого маэстро… Он отдаст в залог все, если в том будет нужда Вашей Светлости… Синьор Ла Палисс в Милане, он болеет и передает наилучшие пожелания Вашей Светлости.

В письме к Альфонсо от 22 августа Лукреция снова написала о Гонзага, просила, чтобы муж оказал на него давление и удержал от нападения на город: «Ваша Светлость пишет, чтобы я напомнила ему о деле маркиза [Гонзага], о котором я ранее с Вами разговаривала. Напишите Великому маэстро, чтобы он официально обратился к маркизу, пусть даже придется прибегнуть к угрозам: Пшзага не должен предпринять ничего, что угрожало бы Вашей Светлости или в чем-то Вам повредило». От Альфонсо она получила указания относительно их сына Эрколе и была ими довольна, так как ребенок слегка недомогал. Она хотела подождать, пока он поправится, и уж потом отправить его в сопровождении двадцати пяти верных людей. Возглавлять их, по предложению Альфонсо, должен был человек, занимающий высокое положение при дворе. Лукреция предпочитала Эрколе Камерино, выбор, впрочем, оставляла за мужем. Затем пересказала новость о графе Гвидо Ран-гони (семья его, вместе с папским легатом, путем интриги добилась сдачи Модены). «Я должна напомнить Вашему Сиятельству, что неплохо бы предосторожности ради снять управляющего замком Тедальдо и предоставить ему другую работу, а я найду человека, который будет за ним приглядывать». Еще она предложила переправить отряд пехотинцев в Ардженту: они пришли в Феррару из La Abbatia (где в это время находился Рангони), солдатам здесь нечего было делать.

На следующий день здоровье Эрколе ухудшилось, и Лукреция решила, что его вообще незачем куда-то посылать. Она спросила мнения Альфонсо, не надо ли отправить из города маленького Ипполито, все-таки будет спокойнее, если хотя бы один из них будет в безопасности. В этом случае надо поторопиться, пока дороги не заблокировали. 24-го она получила от Альфонсо хорошее известие: на территории Пармы и Реджо пришла помощь. Лукреция прочитала это письмо перед знатными горожанами, чем значительно их приободрила. Затем она постаралась, чтобы новость эту разнесли по всему городу. Сообщение о том, что вражеские войска возглавил Пшзага, она оставила без комментария. Затем поступила информация: около двухсот человек вышли из Болоньи, намереваясь атаковать Торре-дель-Фундо и жечь дома в Сан-Мартино. Стало известно, что Мазино дель Форно приказано было заслать шпионов. На следующий день Альфонсо вернулся в Феррару, «потому что старший его сын при смерти», — как ошибочно доложил Санудо: Эрколе полностью поправился. Не прав он был и тогда, когда писал, что Лукреция вот-вот уедет из Феррары. Отъезд она планировала лишь для своих сыновей: боялась, что их возьмут в заложники.

Не получалось у папы прогнать Эсте с их исконных земель так легко, как он убрал семью Бальони из Перуджи, а Бентивольо из Болоньи. Альфонсо и Ипполито были сильны и настроены решительно. В искусстве владения оружием равных им было мало, к тому же они использовали артиллерию. В Мантуе Изабелла — «Макиавелли в юбке», как назвал ее Луцио, — разрабатывала схемы и очаровывала, лишь бы сохранить государство своих братьев. В отличие от прежних жертв папы, семья Эсте пользовалась в Ферраре авторитетом, и когда Ипполито созвал на собрание видных феррарцев, они поклялись защищать династию до конца. С точки зрения папы, лояльность главнокомандующего Гонзага вызывала сомнения. Нельзя было с полной уверенностью ожидать, что он разрушит государство своего шурина или, скорее, своей невестки.

Юлий II, искренне не любивший Альфонсо, делал все, лишь бы посеять вражду между Гонзага и братьями Эсте. Он намекнул, что Эсте старались удержать Франческо в венецианской тюрьме так долго, как могли, и у него, мол, имеется доказательство «ужасных вещей» (cose nephande), которые Эсте затеяли против маркиза, использовав для этой цели Мазино дель Форно. Папа пришел в восторг, когда услышал о том, что венецианцы взяли дель Форно в плен, после чего в Болонье они передали арестанта понтифику. По свидетельству Санудо, Юлию «он был нужен, потому что являлся доверенным лицом и исполнителем убийств и предательских акций кардинала Феррары». 26 сентября 1510 года архидьякон Габбионета написал Гонзага, что папа хочет сообщить ему нечто очень важное, однако под страхом отлучения от Церкви он запретил архидьякону предавать суть вопроса бумаге: «Он сказал мне: “Я хочу рассказать господину маркизу, что его родственники хотели с ним сделать”…»

В противовес Изабелле, папа назначил своим связным с Гонзага друга Франческо. Лодовико ди Кампосампьеро, грубияна и сводника, злейшего врага маркизы. Он осуществлял контроль за строительством моста из кораблей через реку По возле крепости Сермиды на территории Мантуи. Франческо взбесился, когда мост этот Альфонсо разрушил, а корабли конфисковал. 10 сентября из недавно основанного ею монастыря Святого Бернарда Лукреция написала Изабелле необычайное, умоляющее письмо с просьбой вмешаться в еще одну ссору между Гонзага и Альфонсо. В своем послании она обращалась к ней так: «Самая достопочтенная моя госпожа» и «мама»:

Вашей Светлости известно, в каком тяжелом и опасном положении находится государство Ваших братьев. Вы знаете, что произошло между господином маркизом и герцогом, нашим супругом. Я имею в виду корабли, что были взяты с территории Мантуи. Сделано это не для того, чтобы обидеть Его Сиятельство, мы слышали, что он был очень этим расстроен. Умоляю Вашу Светлость, будьте посредником между достопочтенным супругом Вашим и мною, так Вы сохраните государство братьев Ваших, а вместе с ним меня и моих детей…

Она подписалась: «Горячо любящая Вас дочь, герцогиня Феррары». Обычно она обращалась к Изабелле со словами: «Достопочтенная госпожа, высокочтимая золовка и сестра», а подписывалась: «Сестра и золовка, Лукреция, герцогиня Феррары». В тот же месяц она написала благодарственное письмо Изабелле за присланные ею двадцать лимонов и восемьдесят апельсинов и сочла необходимым добавить постскриптум, в котором просила Изабеллу вмешаться и посоветовать Франческо приструнить людей, наносящих ущерб интересам герцога. Она надеялась, что он «поступит благоразумно».

Осенью и зимой 1510 года грозящая Ферраре опасность только возросла. Папа сам приехал в Болонью с намерением подтолкнуть нерешительного своего генерала Гонзага, а он, как обычно, ссылался на плохое здоровье, мешавшее ему проявить активность. В ноябре он сообщил, что лечится от сифилиса ртутью, и это его объяснение вызвало понимание и сочувствие папы, такого же, как и он, страдальца. Гонзага был в трудном положении: с одной стороны, к нему подступали французы (с ними он часто вступал в контакт), а с другой — папа, которому страшно хотелось взять Феррару. Герцог, поддерживаемый французами, лихорадочно укреплял фортификации — на бастионах работали и мужчины и женщины. В нижней части города пришлось снести несколько домов. «Юлий был сам не свой, так как верит, что очень скоро возьмет Феррару», — писал Санудо. — Он грозится разграбить Феррару и снести ее до основания, пусть уж лучше лежит в руинах, чем попадет в руки французам». Юлий послал гонца к Альфонсо с требованием отдать ключи от города. Альфонсо в это время наблюдал за строительством новых фортификаций в Борго-ди-Сотто. Он пригласил с собой посла взглянуть на пушку, названную «Охотник за дьяволом» («Caza Diavoli»), и сказал ему: «Вот эти ключи я и вручу папе».

Зимой положение Лукреции и Альфонсо стало еще хуже: папские войска взяли Модену. Командующим у них был племянник Юлия, Франческо Мария делла Ровере, унаследовавший после смерти Гвидобальдо титул герцога Урбинского. Папа засел в Болонье, правда, к счастью для Альфонсо, он был болен малярией, к тому же его замучил геморрой. В сделке с испанским королем Фердинандом он за буллу на владение Неаполитанским королевством получил триста испанских солдат под командованием Фабрицио Колонна. Их он готовил для похода на Феррару. Французы, возглавляемые Шомоном. продвинувшиеся было вперед с намерением восстановить в Болонье Бентивольо, в нерешительности отступили, возможно, на них повлияла плохая погода. В середине ноября пал Сассуоло, город Анджелы Борджиа, в середине декабря за ним последовала Конкордия, принадлежавшая еще одному союзнику Эсте, Пико делла Мирандола.

Хуже всего была новость, что старый, но свирепый папа восстановил свое здоровье и энергию. Несмотря на жуткий холод и снег, он приказал доставить себя на паланкине к месту осады Мирандолы. Город защищала вдова Лодовико Пико, Франческа. По свидетельству Франческо Гвиччардини, люди поражались тому, что «понтифик, наместник Христа на земле, старый и больной… явился лично на войну, которую сам же и развязал против христиан. При этом остановился в лагере возле незначительного города и, словно бы он был командующим армии, предал себя опасностям. Ничего, кроме одежды и имени, не было в нем от папы». Уверенный в том, что командиры его обманывают, в том числе иплемянник, Франческо МарияделлаРовере, проводивший время в азартных играх с Фабрицио Колонна, понтифик крыл своих людей такой бранью, что венецианский посол не смог повторить этих слов даже брату. Графиня Франческа сдала-таки 10 января Мирандолу, но, возможно из-за намеренного затягивания времени папскими командирами, против Феррары ничего не предпринималось. В Ферраре к тому времени стояло огромное французское войско. Было солдат так много, докладывал Проспери, что феррарцам «эти французы» осточертели, все ждали, когда они наконец-то куда-нибудь уберутся. Альфонсоже, напротив, рад был такой поддержке, а потому в конце февраля выехал со своей артиллерией брать Бастию. важное фортификационное укрепление на реке По. Там он одержал значительную победу. На Альфонсо смотрели как на героя, о чем Проспери с гордостью доложил Изабелле. Он рассказал, что очевидцы сражения при Бастии заявили, что победа «исключительно его заслуга, а сам он — человек великого духа и великой отваги, и подобного ему они не видали».

Гневные слова понтифика против Феррары, сказанные Кампосампьеро: «Мне нужна Феррара, и я либо умру, как собака, либо откажусь от нее», встревожили Франческо. Маркиз боялся за безопасность Лукреции. 21 февраля он написал архидьякону Габбионете и попросил его поговорить с папой, чтобы тот проявил милость к Лукреции. Франческо нужна была уверенность, что с ней все будет в порядке, Он писал: «С такими любящими и преданными словами обращалась ко мне только она, пока я сидел в венецианской тюрьме. Теперь я должен доказать ей свою благодарность. Если провидение не поможет нам, не знаю, что будет с этой бедной женщиной, единственной, кто проявил ко мне участие».

Лукреция тем временем не показывала, что ей страшно. Хотя обычные карнавальные празднества, устраиваемые на масленицу, были отменены, герцогиня на протяжении всего марта устраивала для французских военных приватные вечера. Они вместе с храбрым командиром. Гастоном де Фуа, очень были довольны тем, что в городе, за стенами которого идет нескончаемая война, имеется оазис веселья и цивилизации. Знаменитый шевалье Байяр, с похвалой отозвавшийся о поэтическом таланте Лукреции, оставил письменное свидетельство о впечатлении, которое произвела она на него и на французов, братьев по оружию: «Милая герцогиня оказала французам исключительно теплый прием. Она — жемчужина этого мира. Ежедневно герцогиня устраивает необыкновенные празднества и банкеты на итальянский манер. Я бы сказал, что ни в наше время, ни задолго до нас не было такой прекрасной принцессы. Она хороша собой, доброжелательна, любезна и обходительна. Муж ее — человек храбрый и талантливый, но в этом есть большая заслуга его жены».

Всю весну Лукреция разыгрывала перед французами роль гостеприимной хозяйки. Проспери относился к этому все более неодобрительно: он считал, что не время танцевать, когда страна в разрухе. Изабелле он сказал, что главный ювелир Феррары не может выполнить ее заказ, потому что герцогиня задала ему слишком много работы. Лукреция и Альфонсо понимали, как важно поддерживать хорошее настроение у французов, да и у жителей Феррары тоже. У папы дела шли не лучшим образом. 22 мая до Феррары дошла весть, что Бентивольо с согласия горожан вернулся в Болонью. Вскоре после этого был зарезан папский легат, кардинал Алидоци, друг и протеже Юлия. Убил его Франческо Мария делла Ровере. Двор отпраздновал это событие: Альфонсо устроил для знати Феррары ужин в саду, а городские аристократы нанесли визиты Лукреции. Жители Болоньи снесли украшавшую собор бронзовую статую Юлия работы Микеланджело и подарили ее Альфонсо. Голову скульптуры он оставил в своей коллекции, а туловище переплавил на пушку и назвал ее «Юлия». Феррарцы веселились на улицах, а Лукреция устраивала вечера в честь Фуа и французских командиров. Проспери тоже навестил ее и заметил Изабелле, что «давно не видел ее так богато и великолепно одетой».

В том же апреле Гонзага признался Лоренцо Строцци, что с нетерпением ждет приезда Лукреции в Мантую, для нее это было бы «передышкой от повседневных ее волнений и забот, а она получила бы удовольствие от встречи с ним». Через Строцци он заверил ее, что «срочно заканчивает во дворце Сан-Себастьяно новые комнаты, которые мы для нее готовим».

По правде сказать, Лукрецию вымотали все эти празднества. 16 июня Проспери доложил, что герцогиня была больна, но теперь поправляется. Четыре дня спустя Лукреция решила ехать в монастырь Сан Бернардино, на который, похоже, смотрела как на санаторий: «Она там очистит кишечник, попьет воды и посидит на диете». То есть, по его словам, на некоторое время она там останется. В тот же день Лукреция собственноручно написала записку Франческо. Почерк неаккуратный, а бумага покрыта кляксами: «Так как после болезни я ослабела, многого не напишу, к тому же невозможно найти слова, которыми я могла бы выразить еще раз благодарность Вашему Сиятельству за все, что вы делаете для меня. Вместе с этим письмом я целую Вашу руку бесчисленное количество раз, остальное поручаю фра Ансельмо, подателю сего письма. Прошу Ваше Сиятельство: если знаете, чем я могу служить Вам, то стоит Вам только приказать». Лаура Бентивольо Гонзага, жена брата Франческо, Джованни, посетила ее после того, как она очистила организм и готовилась пить воду. Она застала ее на постели, одетую в платье из легкого черного шелка с узкими рукавами, собранными у запястья, и в закрывающей уши шляпе типа тюрбана. Они поговорили о моде. Лукреция дотошно допрашивала ее, что сейчас носят в Модене, и попросила прислать ей головные уборы, подобные тому, который был на гостье. Она хотела скопировать ее головное украшение. 3 июля Лукреция все еще была в монастыре Сан Бернардино. Альфонсо посетил ее, но так как заведение это было закрытым, то внутрь ему войти не разрешили, и он мог говорить с ней только «через колесо».

Несмотря на пройденный в монастыре курс лечения, здоровье Лукреции не поправилось. Королева Франции выразила большое желание встретиться с ней: она много слышала о ней от французских капитанов, а потому хотела, чтобы Лукреция приехала к ее двору. 5 июля Бернардино Проспери сообщил, что королева отправила посла, которому поручено было пригласить Лукрецию вместе с ее старшим сыном в Гренобль. Ипполито уже побывал при французском дворе. Король и королева тепло его приняли, однако заставили, чтобы он и его свита сбрили бороды. 20 июля Франческо послал Лукреции для ее путешествия подарок — мула и коренастую верховую лошадку. В тот же день она поблагодарила его за подарок собственноручно написанным письмом. При этом добавила, что если не уедет, вышлет животных обратно. 29 июля она послала ему еще одно очень эмоциональное письмо и сообщила, что Альфонсо высказался против ее поездки, «потому что со здоровьем у меня не все в порядке», с графом Мелина она отправила ему обратно животных. Граф на словах передаст ему то, что она не может предать бумаге. Лукреция никак не могла оправиться от болезни, и 12 августа, инкогнито (как подчеркнул Проспери), она снова в монастыре Сан Бернардино. Вполне возможно, что она снова беременна, поскольку Проспери использовал глагол spazar, что имеет отношение к выкидышу.

В начале сентября Лукреция в сопровождении тридцати всадников отбыла в Реджо. Дети остались в Ферраре. Позднее она послала за ними, но Альфонсо, возможно из страха, что их захватят, приказал им остаться в Ферраре, хотя сам большую часть времени проводил в Остеллато. Из Реджо Лукреция по-прежнему посылала Гонзага теплые письма. В ноябре она надеялась на обратном пути навестить его, однако из этого ничего не вышло. И Лукреция, и Ипполито в конце ноября вернулись в Феррару.

Война затянулась, а продолжению ее способствовала неиссякаемая энергия неукротимого старого папы. Он заключил еще один союз, на этот раз — с королем Испании Фердинандом, с Синьорией Венеции и отдаленным родственником, английским королем Генрихом VIII. Была поставлена задача — возвращение Болоньи и всех остальных земель Церкви, которые заняты чужаками (то есть Альфонсо и французами). Из Неаполя пришли испанские войска под предводительством Рамона Кардона. Снова пала Бастия, и только присутствие в Ферраре армии Альфонсо и французских войск помешало испанцам пойти на город. 12 января Альфонсо пригласил французских офицеров на празднество, устроенное Лукрецией. Через два дня он снова атаковал Бастию и снова взял ее, причем в бою едва не расстался с жизнью: отвалившийся кусок камня рикошетом ударил его по голове. Врач Лукреции, Лодовико Бонаккьоли, и еще один доктор явились к нему и нашли пациента в прекрасном расположении духа, несмотря на то что у него открылось кровотечение из носа и рта. Альфонсо тайком вернулся в Феррару, чтобы не тревожить людей, и поселился в замке в апартаментах Лукреции, где врачи устроили консилиум. Обнаружили, что черепная кость, задетая углом камня, цела, хотя удар был сильный. Альфонсо повезло: при взятии крепости в кровавой мясорубке погибло 180 испанцев и восемьдесят итальянцев, включая и несчастных феррарских пленников. Врачи заставили герцога в течение нескольких дней не снимать с головы повязку. Чтобы не смущать своего повелителя, раболепные придворные последовали его примеру.

В феврале и марте французы неоднократно приезжали в Феррару, чтобы набраться сил и развлечься. В апартаментах Лукреции устраивались турниры, празднества и балы. Для многих гостей танцы становились последними в жизни. 11 апреля 1512 года, в Пасху, за стенами Равенны состоялось одно из самых кровопролитных сражений в истории итальянских войн. Папские и испанские войска потерпели сокрушительное поражение, и решающую роль в этом сыграла артиллерия Альфонсо. Было убито десять тысяч человек, среди них — гордость французской армии, блестящий Гастон де Фуа, а также старый товарищ Чезаре по оружию. Ив д'Алегре и его двадцативосьмилетний сын. В числе взятых пленных был Фабрицио Колонна и папский легат, кардинал Медичи, будущий папа Лев X (его Альфонсо забрал с собой в Феррару).

«Герцог с триумфом въехал в город. Жители встречали его восторженно — и всадники, и пешеходы. Дети держали в руках букеты цветов. Стук барабанов, гудение колоколов, гром пушек… Шум был такой, что, как отметил Проспери, «казалось, город рухнет». Альфонсо въехал на площадь и спешился возле собора. Там ждала его Лукреция.

В конце процессии везли раненых и мертвых — тяжкое зрелище. Тело де Фуа отвезли из Болоньи во Францию, а раненые продолжали поступать в город и в последующие дни. Из Равенны, которую беспрепятственно дали разграбить, сообщили, что только благодаря срочным мерам, принятым герцогом, — он повесил несколько гасконцев — женщины и монахини не подверглись насилию.

Среди пленников, под охраной, был Фабрицио Колонна, но с выдающимися итальянскими пленниками в Ферраре обошлись как с гостями: Фабрицио Колонна мог ходить, куда хотел, правда, сопровождали его уроженец Модены, дель Форно, командующий легкой кавалерией, и Ринальдо Ариосто. Кардинала Медичи приглашали на соколиную охоту. По слухам, он якобы говорил, что благодарит Бога затри вещи: во-первых, зато, что исполнил свой долг и не бежал, как вице-король (Кардона) и другие испанцы; во-вторых, за то, что остался в живых; и, в-третьих, за то, что попал в руки герцогу Феррары: Альфонсо обращался с ним не как с пленником, а как с отцом. Менее чем через два года будущий Лев X забудет о благодарности герцогу Феррары.

Лукреция продолжала переписываться с Франческо Гонзага, несмотря на то что официально они находились в противоборствующих лагерях. Строцци в качестве посредника как-то незаметно пропал с горизонта. Заменил его граф Мелина. В январе Лукреция передала через него собственноручно написанное послание: «Напоминаю Вашему Сиятельству, что во мне Вы найдете преданную сестру, желающую Вам здоровья и счастья столь же сильно, как и самой себе. Да избавит нас Господь ото всех этих трудностей и препятствий, тогда снова Вы сможете посещать Феррару. Более всего на свете хочу я увидеть Ваше Сиятельство». Спустя несколько недель, через графа Мелина, она снова передает собственноручно написанное письмо. В нем она благодарит Франческо за то, что тот, несмотря на болезнь, откликнулся на ее послание: «Молю Господа, чтобы поскорее вернул Вам здоровье, я очень этого желаю». Судя по всему, Мелина удостоился полного доверия любовников. В марте она попросила Гонзага помочь Анджеле Борджиа и переслать ее письма французскому послу при императорском дворе. Если почему-либо сделать этого он не сможет, пусть во время беседы с кардиналом-епископом Гуарко (Матье Ланг, любимый министр императора) выскажется в пользу «дела Сассуоло». От имени своей любимицы Анджелы она попросила его переправить письма кардинала Сансеверино императору и Гуарко. Она и сама написала Касола, послу Мантуи при императорском дворе, и обратилась к Гонзага: «Поскольку письма эти имеют большое значение, прошу Ваше Сиятельство, что из любви ко мне Вы возьмете на себя труд и проследите, чтобы они благополучно попали к Касола…» Затем последовали обычные просьбы: она беспокоилась о судьбе пленников и просила освободить одного из них: «Никколо Кантор» был ее певчим. За тех, кто был нужен Альфонсо, Проспери хлопотал перед Изабеллой «из опасения новых разногласий между господином маркизом и господином герцогом…»

Сражение при Равенне спасло Феррару лишь на время. Оказалось, что для французов это — пиррова победа. Они были деморализованы потерей старших своих военачальников, особенно блестящего де Фуа. Им пришлось вернуться, дабы защитить свою страну от короля Испании, который атаковал Наварру, и от английского короля в провинции Гиень. Пришло время Альфонсо мириться с папой, чтобы спасти государство. Однако в Риме Юлий II всякий раз впадал в раж при одном лишь упоминании имени Альфонсо: очень уж он оскорбился, когда узнал о судьбе своей статуи в Болонье. Франческо Гонзага попытался отвлечь его внимание от Феррары и написал Кампосампьеро, чтобы тот убедил понтифика в том, что Феррара и так уже принадлежит ему, а теперь главная его задача — выгнать из Италии французов.

Под давлением Гонзага и его эмиссаров, да еще имея в своем распоряжении юного заложника, двенадцатилетнего сына Гонзага, Федерико (надо сказать, что Юлий очень его любил), 11 июня папа согласился допустить Альфонсо в Рим и принять от него заявление о сдаче города. Безопасность его гарантировал бывший пленник, Фабрицио Колонна (он должен был сопровождать Гонзага в Рим), а также испанский посол. Юлий страшно обрадовался, услышав от Франческо Гонзага, что Альфонсо едет в Рим. Престарелый понтифик соскочил с кровати и босиком, в одной рубашке, запрыгал по комнатам. Он пел и время от времени восклицал: «Юлий!» и «Церковь!». Альфонсо с небольшим сопровождением явился в Рим 4 июля. Юлий послал Федерико Гонзага встретить его, и в город он въехал вместе с Фабрицио Колонна и Джанджордано Орсини, представителями римской аристократии. Папа предложил поселить его в Ватикане, но осторожный Альфонсо предпочел остановиться у арагонского кардинала во дворце Сан-Клементе. 9 июля Альфонсо официально пошел на мировую с папой. В Ватикане по этому случаю состоялась трапеза, которую друг и почитатель Изабеллы, писатель-гуманист Марио Эквикола, сопровождавший герцога, назвал «роскошным ужином со всеми видами фруктов… потрясающими кондитерскими изысками [вероятно, сахарными скульптурами], огромным количеством вин и прекрасной музыкой, исполняемой на виолах». В консистории Альфонсо поцеловал папе туфлю. Понтифик обнял его, однако взаимная подозрительность никуда не ушла, тем более что враги Альфонсо исправно ее подогревали: в этом отличились Альберто Пио да Карпи, ставший послом у императора, и всегда готовый предать кузен герцога — Никколо ди Ринальдо д'Эсте. Этот наушничал папе на родственника (кстати, через три года его казнили в Ферраре как участника заговора против Альфонсо). Понтифик хотел, чтобы Альфонсо освободил братьев, особенно Ферранте. Недавно он контрабандой прислал папе письмо, просил помочь, ему все еще хотелось заполучить Феррару. Такое условие было для Альфонсо неприемлемым, и, опасаясь ловушки, 19 июля он бежал из Рима вместе с Фабрицио Колонна. Они силой прошли ворота Сан-Джованни и поскакали в крепость Колонна в Мартино.

21 июля Лукреция и Ипполито получили письма от Фабрицио Колонна. То, что их новость ничего хорошего не предвещала, станет известно в начале августа. Пройдет три месяца, прежде чем Альфонсо под защитой Колонна вернется в Феррару после тяжелого путешествия на север. В пути им то и дело приходилось увертываться от всевидящих глаз шпионов. Папа не переставал грезить Феррарой, и на втором заседании Священной лиги в Мантуе приняты были три решения — возвращение Медичи во Флоренцию, куда их в свое время сослали французы; возвращение сына Лодовико Сфорца, Массимильяно, в Милан; и завоевание Феррары. Франческо Пшзага снова заявил о своей болезни и от дискуссий уклонился. Изабелла выступала в роли хозяйки, пристрастной, когда дело касалось ее родной Феррары, и безуспешно пыталась переключить внимание участников разговора на другую тему. Заседание закончилось 16 августа, а 17-го она предупредила Ипполито, что, хотя члены Лиги не пришли к; единому мнению относительно первой цели завоевания, нагонявшие на всех страх швейцарские наемники папы двинулись в сторону Феррары. Лукреция, болевшая почти все лето, в отсутствие мужа издала приказ об обороне города. Из замка выкатили артиллерийские орудия и установили их на бастионы и крепостные валы. 12 августа она получила от Альфонсо совет — об этом она написала Изабелле — любой ценой наследник Эсте, Эрколе, должен быть вывезен в безопасное место: нельзя допустить, чтобы папа взял его в качестве заложника. «Я буду кратка, податель сего письма расскажет Вам подробности, каково было решение моего супруга и мое собственное в отношении нашего сына. Представлять Вам его нет необходимости. Только прошу Вас, во всем, что касается ребенка. Вы поступите так, как я на это надеюсь, и я буду вечно Вам благодарна…»Чтобы задобрить маркизу, она поздравила Изабеллу с «отличным двором», который она устроила в Мантуе. В тот же день она написала взволнованное письмо Франческо, вместе с посыльным передала инструкции Альфонсо и попросила его не бросать ее и Альфонсо, спасти их от папы. В конце месяца она написала ему, что город «очень нуждается в солдатах». Даже папа, получивший от нее письмо, пожалел Лукрецию и высказался о ней «с большой добротой и сочувствием». Тем не менее она передумала держать возле себя сына Эрколе. И это было правильно.