13. «УЖАС И СЛЕЗЫ»

Чем более стараюсь я угодить Господу, тем сильнее Он испытывает меня…

Горестное восклицание Лукреции: герцогиня узнала о страшной смерти Чезаре в Наварре. Март 1507 г. 

Новый 1507 год начался так же, как закончился старый — балами, празднествами и подарками. Лукреция послала Изабелле ящики с соленой рыбой и устрицами из лагун Комаккьо. Сама Изабелла заказала себе несколько фунтов засахаренных фруктов, в том числе фирменные феррарские цитроны (cedri) от знаменитого кондитера Лукреции, Винченцо Морелло Наполи. В честь французского командующего Ла Палисса Лукреция дала бал и исполнила на этом балу танец с факелами (il ballo de la torce).

Лукреция снова была беременна, Проспери узнал об этом 3 января от Бароне, которому, в свою очередь, подтвердил этот факт один из священнослужителей Лукреции. Несмотря на печальный опыт — выкидыши и трудные беременности, — герцогиня погрузилась в веселье празднества. Франческо Гонзага приехал 9 января с двумя жизнелюбивыми молодыми кардиналами, братом Сид-жизмондо Гонзага и двоюродным братом Альфонсо — Луиджи Арагонским. Они немедленно посетили Лукрецию и Альфонсо. Большой зал в преддверии карнавала украсили шпалерами и шелками. Энтузиазм Лукреции оказался роковым для ее беременности: в середине января у нее снова случился выкидыш. Альфонсо был взбешен, он возложил всю вину на Лукрецию: «Несчастью этому способствовали несколько причин, — докладывал Проспери. — Долгие часы была она на ногах, разъезжала в тряских экипажах, совершала увеселительные прогулки, ходила по крутым ступеням (из одного длинного помещения она сделала себе два двухуровневых)». Зародыш оказался слишком маленьким, непонятно, какого пола, возможно, было ему шесть недель, — терялся в догадках Проспери. Лукрецию тоже очень расстроила «случившаяся с ней незадача» — третья попытка подарить Эсте наследника. Возможно, она винила себя за то, что потеряла над собой контроль на радостях, оттого что приехал Гонзага. Душевная боль усугублялась тем, что Изабелла в то время снова была на сносях. Вскоре она благополучно родила третьего сына, которому, возможно демонстративно, дала имя Ферранте. Скрытое соперничество между двумя женщинами продолжалось.

Врожденное жизнелюбие Лукреции позволило ей быстро прийти в себя, хотя она все еще не выходила из своих покоев. К началу февраля она пришла в нормальное состояние и приняла участие в уличных маскарадах. И снова по вечерам в ее апартаментах устраивались танцы и концерты. На них бывал Луиджи Арагонский и другие кардиналы, включая Джованни Медичи, будущего папу Льва X. Лукреция в роскошных нарядах блистала на светских приемах. Она побывала на званом ужине у Антонио Костабили, сама дала обед с последовавшими за ним танцами. Сбежав от скучного двора Юлия II, кардиналы каждый день веселились до рассвета, пока не закончился карнавал. К концу февраля Проспери доложил, что маскарады и танцы отставлены, и «теперь мы посещаем проповеди фра Рафаэле да Варезе». Лукреция специально пригласила его в Феррару. Любовь к легкомысленным беседам, танцам и пению не мешала Лукреции быть воистину набожным человеком. К религии герцогиня относилась серьезно. В ее душе нашли отклик призывы фра Рафаэле «умерить тягу дам к показному блеску», запретить одежду из дорогих тканей, косметику (женщины в качестве основы наносили на лицо белый крем, на который накладывали румяна, приготовленные из цветной обожженой глины — майолики). Глубокие декольте также были запрещены. Феррарские дамы взбунтовались, решив, что герцогиня зашла слишком далеко, и потребовали, чтобы им было разрешено поступать по собственному желанию. Лукреции и проповеднику пришлось отступить.

В то время как Лукреция пыталась вместе с монахом приструнить придворных дам, Чезаре Борджиа отправился в последнюю свою кампанию: вместе с шурином, королем Наварры, он выступил против мятежного графа Бомона. 12 марта 1507 года Чезаре был убит из засады возле городка Виана. Нападавшие, прельстившись пышностью доспехов и платья, сорвали их с убитого, а нагое тело оставили на земле истекать кровью. Чезаре исполнилось тридцать лет. Он на два года пережил возрастной рубеж — двадцать восемь лет, который сам себе когда-то назначил, — и умер за три дня до 15 марта, рокового дня своего героя, Юлия Цезаря.

Лукреция узнала о том, что случилось, лишь через шесть недель после его гибели. Верный друг Чезаре, Хуанито Гарсиа, принес эту новость в Феррару 22 апреля. Явился он к Ипполито, а тот, зная, что. как выразился один из корреспондентов Изабеллы, Лукреция «любила своего брата, словно была его матерью», не в силах был объявить ей об этом, а потому делегировал на эту миссию фра Рафаэле. Для Лукреции смерть брата была самым большим горем в жизни, которая и без того отмечена была трагедиями. Она, как говорят, горестно воскликнула: «Чем более стараюсь я угодить Господу, тем сильнее Он испытывает меня…», после чего заперлась в своих покоях «и горевала день и ночь», повторяя имя брата и не в силах скрыть свою боль. Проспери писал: «Мало кто из людей осмеливался выразить ей свои соболезнования из-за ее замкнутого характера». На публике, так же, как и после смерти Александра, она держала себя в руках. 22 апреля Санудо свидетельствовал: «…о смерти герцога Валентинуа сообщил мадонне Лукреции монах Рафаэле, во время поста он выступал там с проповедями. Для нее это был страшный удар, тем не менее она держалась стоически и не позволила себе заплакать». Во времена Ренессанса, как и в Древнем Риме, особенно ценили силу духа. Альфонсо гордился женой и был благодарен Ипполито за проявленный им такт. «Мы безмерно благодарны Вашему Сиятельству за то, как бережно сообщили Вы нашей супруге о судьбе ее брата, герцога, — писал он к Ипполито 27 апреля из лагеря возле Генуи, — нам кажется, что Вы, Ваше Сиятельство, действовали в этом случае в согласии с присущим Вам благоразумием и опытом. Столь же довольны мы тем, что, по Вашим словам. Ее Светлость, наша супруга, стойко приняла этот удар…»

Только в конце месяца заставила она себя встать с постели и принять соболезнования окружающих. Навестили ее и несколько людей со стороны. Из Болоньи приехал известный гуманист Агапито да Амалия, он давно служил у Чезаре доверенным секретарем. Теперь он стал секретарем папского легата. С Лукрецией у него был многочасовой разговор, они вспоминали прошлое. Кроме Анджелы Борджиа, приехавшей из Сассуоло, чтобы утешить ее, не было никого, с кем бы она искренне могла разделить свое горе. И в самом деле, никто, кроме членов семьи Борджиа, не оплакивал смерть ужасного Валентинуа. Альфонсо был далеко: оказывал содействие Людовику XII в подавлении мятежа в Генуе. В письмах муж пытался утешить ее, писал, что Чезаре «уже одерживал победу над врагами своего шурина», когда его настигла смерть.

Смерть Чезаре вдохновила на творчество кружок поэтов: Эрколе Строцци написал эпитафию на смерть Валентинуа и посвятил ее «божественной Лукреции Борджиа». В стихах он не жалел эпитетов для Чезаре: «…гордость нации… ваш брат, могучий в мире, могучий в войне, слава его и в деле, и в имени не уступает великому Цезарю…» «И сейчас все стараются обуздать свою великую скорбь», — добавил он с вполне извинительным в этом случае преувеличением. Иероним Касио из Болоньи, знавший Чезаре, написал столь же неискренне:

Чезаре Борджиа, кто всеми управлял

И был блестящим воином и мужем.

Когда на запад вечер опустился.

Он вслед за Фебом молча удалился»[48].

Макиавелли сказал, что жизнь «Цезаря Ренессанса» закончилась, став примером на редкость жестокой судьбы. Так написал он в главе VII книги «Государь», где Чезаре выведен героем: «Итак, подводя итог всему, что сделал герцог, я не могу его осуждать. Думаю, я был прав, когда выдвинул его в качестве примера всем тем, кто добился власти благодаря счастливой судьбе и могучим покровителям. Он был человеком огромного мужества и великих амбиций, и жизнь свою он не мог прожить иначе. Планам его не суждено было сбыться только потому, что умер отец его, Александр, и сам он в этот момент был болен… Если бы тогда он был здоров, судьба его сложилась бы иначе».

Однако враги высмеивали самого Чезаре и его знаменитый девиз: «Или Цезарь, или ничто». В Мантуе Изабелла д'Эсте злорадно вспоминала предсказание сестры Осанны о том, что судьба Чезаре будет «подобна горящей соломе». Некоторые вспоминали его с симпатией: «На войне он был смелым человеком и верным товарищем» — так сказал о нем один французский капитан. В историю он вошел как чудовище, и определенные основания для этого имеются. В нем смешались свет и тьма: личностью он был безжалостной, аморальной, притягательной и блистательной. Солдаты любили его. и те, что были рядом, остались верны до конца. В Романье он пользовался уважением, ведь там он начал выстраивать систему, основанную на правосудии. История не была к нему благосклонна: он нажил себе много врагов и в конце концов потерпел поражение. Тем не менее устремленность к цели, к собственному высокому предназначению — это черты, присущие гению.

Лукреция горячо любила брата. Какими бы ни были их отношения, был инцест или нет, Чезаре являлся частью ее самой, и ни один мужчина не смог заменить его. Дабы унять свое горе, она искала утешения у двух других близких людей: мужа Альфонсо и любовника Франческо Гонзага. Бембо. написав ей последний раз осенью 1505 года, возможно, удалился в Урбино, когда узнал о ее связи с Гонзага. Во взаимоотношениях с мужчинами Лукреция была столь же виртуозна, сколь и в замысловатых па танца с факелами. Она умудрялась сохранять любовь и уважение своего мужа, не прекращая отношений с Гонзага в самых трудных и опасных обстоятельствах. Похоже, она занимала особое место в сердцах этих двоих мужчин, которые обычно не слишком уважали женщин.

Лукреция писала Альфонсо почти ежедневно, говорила, как довольна она тем, что Людовик оказал ему теплый прием в лагере, тем, что муж ее в добром здравии и хорошем расположении духа. Она приняла Хуана Луку Поцци, который подробно отчитался перед ней о событиях под Генуей, но лишь 30 апреля получила она собственноручно написанное Альфонсо письмо о Чезаре (послание не сохранилось). Она горевала, и ей требовалось его ободряющее присутствие: «Постоянно молю Господа, чтобы Он сохранил жизнь и доброе здоровье Вашей Светлости, а также чтобы дела под Генуей быстро и благополучно разрешились, тогда Ваша Светлость сможет вернуться домой, чего я всем сердцем желаю». В отсутствие Альфонсо через Ипполито она узнавала о передвижениях Бентивольо, которого папа подозревал в намерении возвратить Болонью. После смерти Чезаре она несколько месяцев никому не писала, даже Гонзага, а если и писала, то письма эти не сохранились. Генуя сдалась французскому королю, и 9 мая Альфонсо вернулся, и, хотя ее он навестил в первую очередь, много времени с нею не провел, а отправился к Ипполито.

С момента гибели Чезаре слухи о беременности Лукреции на протяжении лета вспыхивали и затихали. 18 мая Проспери писал, что большую часть времени она лежит в постели, чтобы «сохранить беременность», но со 2 августа, после отъезда Альфонсо в Венецию и Комаккьо, она снова приступила к исполнению его обязанностей: «Мадонна, как повелось, заправляет делами, а, стало быть, слухи о беременности не подтвердились», — доложил Проспери. В августе Лукреция поехала в Модену, а Альфонсо, оставшись в Ферраре, занялся цехом, обслуживающим артиллерию. Он часто обедал в компании Ипполито. В письме от 16 сентября Проспери рассказывает о бракосочетании Эрколе Строцци и Барбары Торелли. Написал он. что в Феррару на несколько месяцев приехала с мужем Анджела Борджиа. Дотошный Проспери нашел акушерку Фрассину и выспросил у нее, на самом ли деле герцогиня беременна: «Надеются, что это так и есть». На этот раз слухи оказались верны: 7 ноября Фрассина подтвердила беременность и сказала, что ребенок должен появиться на свет через четыре месяца.

В поисках утешения после постигшей ее тяжкой потери — гибели обожаемого брата — Лукреция сблизилась с Гонзага. Летом 1507 года тайные их отношения стали еще более страстными. Эрколе Строцци снова взял на себя опасную обязанность посредника (ранее он содействовал развитию ее романа с Пьетро Бембо, теперь же доставлял корреспонденцию Гонзага). Гонзага был старым его другом и хозяином, в то время как Альфонсо — человеком, относившимся к нему с неприязнью. Вдобавок он отобрал у него доходное место. А вот к Лукреции Строцци относился с нежностью, и биограф его, Уиртц, возможно, с преувеличением назвал это чувство любовью. Под псевдонимом Зилио (лилия) Строцци руководил перепиской между Гвидо (это было имя одного из его братьев, но в данном случае имелся в виду Франческо Гонзага) и мадонной Барбарой, но и это была не Барбара Торел-ли, предмет его страсти, а Лукреция. В письме Гонзага от 23 сентября 1507 года, где Строцци объявляет о своем бракосочетании с Барбарой Торелли, он игриво уточняет: «Моя мадонна Барбара» — и посылает привет «Вашей мадонне Барбаре». Главный архивист Мантуи, Алессандро Луцио, нашел, однако, более раннее письмо среди нескольких документов, сохранившихся в архиве Гонзага, начиная с лета 1507 года: «Я не отправил назад гонца, потому что изо всех сил стараюсь получить ответ на письмо синьора Гвидо. Если бы мадонна Барбара не испытывала столь сильные душевные муки [вероятно, имеется в виду траур Лукреции по брату], все давно было бы сделано, потому что Зилио всегда к услугам…»

Обстановка осложнилась: Лукреция чувствовала скрытое недоброжелательство, которое питали друг к другу Альфонсо и Франческо Гонзага. В сентябре 1507 года в официальной переписке с Гонзага. которую она восстановила в отсутствие мужа, Лукреция считала нужным подчеркнуть, что письма Альфонсо, как и его поступки, демонстрировали «отличное отношение к Вашему Сиятельству».

Узнав, что забеременела, Лукреция заранее подготовилась к карнавалу по случаю празднования нового, 1508 года. Большой зал увешали лучшими шпалерами. Люди предвкушали удовольствие, которое принесет им маскарад. Вместе с придворными Лукреция наблюдала из окна за турниром: всадники поражали копьем столб со щитом на перекладине. Вечером в Большом зале устроили бал, затем последовали новые празднества и новые балы. Анджела Борджиа, по слухам, была беременна, однако «сочла необходимым танцевать». Лукреция повела себя на этот раз разумнее и в пляс не пустилась, тем более что Франческо Гонзага на празднике не было. Во время карнавала веселились от души, несмотря на то что священник грозил всем адским огнем. Молодые придворные начали готовиться к большому турниру, назначенному в день святого Матвея, и 13 февраля в Большом зале исполнили эклогу. С накрытого коврами возвышения за представлением наблюдали Альфонсо и Итаюлито, «оба в масках», и Лукреция с дамами. Сочинил эклогу Эрколе Пио, брат Эмилии, одной из героинь «Придворного» Кастильоне. Это был диалог влюбленных, пастуха и пастушки, которые восхваляли великих женщин Старого Завета, античных времен и трех дам, здравствовавших и поныне: Лукрецию. Изабеллу д'Эсте и Елизавету, герцогиню Урбино. За эклогой последовало выступление акробатов, девушки-канатоходки, затем музыканты кардинала играли на лютнях, а певцы пели хвалу «мадонне Борджиа». В жертвенный огонь бросили благовоние, и закончился вечер танцами. Эклоги, заказанные Альфонсо и Лукрециеи, исполнили 8 марта, неуспехом они не пользовались, зато первое представление комедии Ариосто «La Cassria», заказанной Ипполито. Проспери одобрил: «Изысканное и восхитительное представление, одно из лучших, что я когда-либо видел». Гарднер назвал комедию «шумной и беззаботной», двор ее встретил с большим одобрением. Понравились и музыка, и декорации, выполненные придворным художником герцога Пеллегрино да Сан Даниеле. Совместная презентация эклог и комедий символизировала новое единство семьи Эсте после драматичного заговора, а в то же время в глубоких темницах башни Леони проживали свои жизни в полной изоляции и молчании Ферранте и Джулио.

Ну а пока Эсте намерены были наслаждаться карнавалом. Устраивались турниры; часто видели, как Ипполито с приятелем расхаживают в масках и в турецких костюмах из золотой парчи, украшенных аппликациями из шелковых черных цветов. Прикидывали, что костюмы эти стоят никак не меньше 200 дукатов каждый. Маски никого в заблуждение не вводили, комментировал Проспери, ведь кроме этих двоих никто не мог позволить себе такой богатой одежды. Ипполито отреагировал с характерной для него жестокостью на непослушание своего камерария, некого Альфонсо Честателло, которому он приказал не принимать участия в последнем карнавальном вечере. Тот не подготовил должным образом все, что требовалось кардиналу для маскарада, грубо ответил ему на замечание и явился на вечер, где его при всех схватил за волосы Мазино дель Форно. Честателло посадили в тюрьму, а после Ипполито сослал его в Капую на шесть месяцев.

Было отмечено, что в последние дни карнавала Лукреция участия в танцах не принимала: рассказывали, что у нее семимесячная беременность и что она будто бы наняла красивую молодую кормилицу. И Лукреция, и Анджела Борджиа дохаживали последний срок, обе заказали роскошные колыбели и сделали необходимые приготовления. 25 марта Проспери заявил, что роды непременно произойдут. Из палаццо делла Раджоне убрали подальше книги и документы, опасаясь, чтобы они не пропали в суете, когда родится наследник. 29 марта Анджела Борджиа произвела на свет сына, а родов Лукреции ожидали со дня на день. 3 апреля Альфонсо с флотилией выехал в Венецию — улаживать возникшие там недоразумения. Находился он там и 4 апреля, когда Лукреция родила сына. Мальчика назвали Эрколе в честь деда. У ребенка была светлая кожа, он был красивым и здоровым — все это, по свидетельству Проспери, видевшего его, когда младенцу было три недели от роду: «Самый красивый ротик, который мне приходилось видеть, носик немного курносый, а глаза — не слишком темные и не слишком большие».

27 апреля Проспери отправился навестить Лукрецию в ее покоях. Лежа в постели, она беседовала с Ипполито. «Ее Сиятельство чувствует себя очень хорошо. Я слышал, что на Святой неделе она присутствовала в капелле на богослужении. Я также видел ее сына, который показался мне еще более красивым и живым, чем раньше…» Он описал апартаменты Лукреции:

Вчера посетил я покои герцогини… описываю убранство апартаментов. В гостиной — salotto — один огромный ковер покрывает стол и диван; в большой спальне на кровати — покрывало из темно-красного шелка, с вышитыми на нем цветами, оно принадлежало еще Вашей матери [герцогине Элеоноре]. На стенах — от пола и до потолка — красивые шелковые и шерстяные шпалеры, среди изображенных на них сцен — «Суд Соломона». В Каминном зале — Camera de la Stufa Grande — стены затянуты шелком в павильонном стиле [им придана форма тента], ткань прикреплена к позолоченному карнизу по периметру комнаты.

В первой комнате драпировки заказаны герцогиней Элеонорой, в том числе и гардины из алого атласа с гербами Эсте. В комнате герцогини Лукреции, там, где находится она сейчас, драпировка из серебристой ткани с золотой бахромой, гардины в этой комнате из алого бархата с гербами Эсте. В примыкающей к этому помещению комнате устроена детская. Ребенок спит в кроватке, покрытой атласным покрывалом в разноцветную полоску. Стены детской затянуты атласом. Напротив кроватки стоит и колыбель. Она столь великолепна, что я даже не знаю, как ее описать. Представьте себе прямоугольную площадку — шесть футов в длину и пять в ширину. Находится она на небольшом возвышении: к ней ведет ступенька, накрытая белой тканью. Окружают площадку колонны, выполненные в античном стиле. Резная гирлянда соединяет друг с другом четыре архитрава. Все это великолепие позолочено, на колоннах занавеси из белого атласа образуют роскошный балдахин. В центре площадки — колыбель, сплошь позолоченная. Покрывало из золотой парчи, шерстяное одеяльце и льняное белье, украшенное изумительной вышивкой.

В соседних комнатах всегда наготове Беатриче Контрари и акушерка Фрассина, а на полу, рядом с другими шутами, сидит Бароне.

Официальной ролью Эрколе Строцци при переписке с Гонзага было улаживание отношений между Альфонсо и Ипполито. с одной стороны, и Франческо Гонзага — с другой. На оптимистическое послание Эрколе Строцци, датированное 2 января 1508 года, пришел сердитый ответ Франческо Гонзага (14 января), возмущенного тем, что его беглые слуги находят радушный прием в Ферраре. 13 марта он заявил, что под прикрытием дружелюбных протестов оба его деверя не перестают подавать ему повод для новых конфликтов. Исполненные надежд усилия Бенедетто Бруджи и Бернардино Проспери были в равной степени неэффективными. По свидетельству Луцио, отношение Альфонсо к Франческо было таково, что, уезжая в Венецию перед самым рождением сына, он приказал, чтобы Лукреция не оповещала об этом событии маркиза Мантуи.

Как раз перед запретом Альфонсо и появилось первое письмо Зилио. с этого года и началась переписка с использованием псевдонимов. Альфонсо назывался Камилло, Ипполито — Тигрино (намек на его взрывной характер). В соответствии с письмом, датированным 23 марта 1508 года, Франческо (Гвидо), по всей видимости, отправил обратно инкриминирующие письма: Строцци отдал Лукреции ее письмо, а остальные сжег. Часть письма посвящена причине налаживания отношений между Гонзага и братьями Эсте. Поступило предложение, чтобы Гонзага приехал в Феррару и примирился. Из текста ясно, что в этом заинтересована была Лукреция. Гонзага отговорился тем, что болен. Хотя он и страдал от сифилиса, это был предлог, которым он часто пользовался, чтобы избавить себя от неприятностей, и Лукреция, похоже, прекрасно это понимала: «Она выражает Вам сочувствие по поводу болезни, тем более что Ваше недомогание помешало Вам написать и уж тем более приехать сюда. Ваш приезд для нее значит больше, чем 25 тысяч дукатов. Не могу описать Вам ее гнев — так уж хотелось ей Вас увидеть — и разочарование из-за того, что Вы ей не ответили. Очень бы хотелось ей знать причину этого». Строцци советовал ему «примириться» с Альфонсо и Ипполито, даже если они и взяли к себе его слугу (паж, очевидно, бежал из Мантуи и был взят на службу Ипполито). Если же Франческо этого не сделает, «они каждый день — так или иначе — будут искать повода Вас обидеть». Мадонна Барбара поручила ему написать от своего имени, чтобы он (Франческо) последовал совету Строцци: «Никакого вреда Вам от этого не будет, а будет польза, ну а если и пользы не будет, так по крайней мере мадонна Барбара будет довольна. Заверяю, она Вас любит, и ей не нравится, что Вы не слишком тепло к ней относитесь. Впрочем, она довольна тем, что Вы держите все в секрете, и это одно из многих качеств, которые она в Вас ценит». Он еще раз сказал о недоумении Лукреции в связи с тем, что Франческо ей не ответил: «Если Вы согласитесь, то вот Вам повод: сюда едет мой шурин, и с ним Вы можете передать Ваше письмо».

Эрколе Строцци еще раз написал о желании Лукреции увидеть Франческо: «Она говорит. Вы должны сделать все, для того чтобы она с Вами встретилась». Следующее письмо написано было в канун родов Лукреции. Факт этот поразил Луцио, доверенного человека Изабеллы. Гонзага написал мадонне Барбаре, что у него лихорадка. Она просила его сообщить Строцци о своем самочувствии и чтобы он был подружелюбнее. «Каждый день мы говорим о Вас, — писал Строцци, — и умоляем сделать все для примирения с Камилла, потому что, с любой точки зрения, мир лучше ссоры». Альфонсо, сообщил он, накануне уехал Венецию, однако о наказе Камилло своей жене — не сообщать Гонзага о родах — он не упомянул. Лукреция же об этом написала, просила простить и поверить в «доброе ее отношение». Официально Бернардино Проспери был направлен Лукрецией в Мантую, чтобы объявить Изабелле, и только Изабелле, о рождении маленького Эрколе. На следующий день Альфонсо направил из Венеции официальное уведомление Гонзага. Даже Проспери считал более чем странным то, что его не отправили с письмом к Франческо. «Насколько мне известно, все огорчены, что мне не дали такого же письма для высокочтимого маркиза…»

9 апреля Лукреция, отчаянная и страстная, продиктовала текст письма Строцци для передачи Гвидо. Она пожаловалась, что Альфонсо и Ипполито не хотят сообщить ему о рождении ребенка. Такое их желание она почти истерически отвергла и заявила: она официально пошлет гонца в Мантую, пусть Франческо об этом узнает. Она хотела отправить Строцци, он же, если судить по его письму Гонзага, весьма твердо отказался под следующим предлогом:

Будет неловко, если я поеду сейчас: все решат, что я поехал лишь с этой целью. Вы не поверите, как она была недовольна поведением Камилло. Она хочет, чтобы Вы знали: она — Ваша, ветреность ей не присуща. Вы можете ею повелевать, она была бы счастлива Вас увидеть, только бы представилась такая возможность. Она говорит, что Камилло уезжает завтра во Францию, так что Вы можете воспользоваться случаем. Дайте ответ, когда приедете сюда. Я об этом спрашивал Вас в прошлом письме и повторяю тот же вопрос.

Любоваться первенцем Альфонсо было недосуг: он уехал по делам, на этот раз к королю Франции. Надо было заверить его в своей лояльности. Дело в том, что в апреле понтифик наградил его золотой розой, да и с Венецией герцог примирился, все это могло вызвать у Людовика подозрения. Гонзага не навестил Лукрецию в отсутствие герцога, вместо этого он поспешил уладить отношения с Альфонсо, воспользовавшись рождением его наследника. Он срочно отправил своего секретаря, Бенедетто Капилупо, чтобы тот передал от него поздравления и заверения в братской дружбе. Альфонсо растрогался и сказал Капилупо, что он благодарен и охотно принимает поздравления и пожелания. Затем он пригласил Капилупо посмотреть на сына, попросил, чтобы при нем его перепеленали: пусть посмотрит на обнаженного младенца, «какой он красивый, и все у него так, как полагается». Строцци передал маркизу новые страстные излияния Лукреции и требование, чтобы Франческо Гонзага приехал к ней. Вместо этого Франческо отправил с одним из своих гонцов письмо, написанное рукой секретаря. В нем говорилось, что он по-прежнему болеет. Он не решался написать собственноручно: в те дни послания, написанные собственной рукой, считались доказательством интимных взаимоотношений. Зная, что шпионы в Ферраре не дремлют, он предпочитал диктовать свои письма секретарю. Тем не менее исчез даже такой безобидный документ, хотя многочисленные письма Лукреции хранятся в архивах Гонзага в Мантуе. (Писем ей от Франческо за 1518–1519 годы в архивах Эсте совсем немного.) «Не могу описать страстную привязанность к Вам мадонны Барбары, большей любви просто и быть не может…» Строцци продолжает: «Она любит Вас значительно сильнее, чем Вы предполагаете, потому что если бы Вы поверили в то, что я Вам всегда говорю. Вы относились бы к ней с большей теплотой, заверяли бы ее об этом в письмах и искали бы предлога с нею встретиться…» Строцци побуждал Франческо сделать все возможное и навестить Лукрецию, «…тогда Вы увидите, как сильно она Вас любит, Вы это сами поймете…»

Лукреция хотела задержать гонца, чтобы успеть написать ответ собственноручно, однако роды слишком ее ослабили. Она утверждала, что примирение с Альфонсо стало бы хорошим поводом для его приезда в Феррару и что до своего отъезда Альфонсо будто бы сказал, что ждет такого шага со стороны Гонзага. О своих чувствах она не могла заявить яснее: «[Она] говорит, что вы должны сделать это [примириться), потому что тогда Вы сможете свободно к ней приезжать». Противоречивые чувства обуревали Лукрецию: в одну минуту она хотела поторопить Строцци в дорогу, а в следующую — просить, чтобы он задержался и составил ей компанию. «В любом случае напишите ей, чтобы она не подумала, что Вы к ней охладели», — внушал Строцци маркизу. Это было последнее дошедшее до нас письмо Строцци… Отреагировал ли на него Гонзага, неизвестно. Впрочем, используя болезнь как предлог, он оставался в Мантуе, должно быть, все еще остерегался Эсте. Альфонсо в городе не было, зато Ипполито, враждебный и безжалостный, не трогался с места. Он часто навещал Лукрецию. Альфонсо, впрочем, вернулся из Франции на удивление быстро. 13 мая он поспешил к Лукреции и ребенку.

Насилие было не редким явлением в жизни Лукреции. Даже когда она радовалась новорожденному сыну и наследнику рода, исполнив долг герцогини Феррары и сразу упрочив свое положение, убийство двух близких людей напомнило ей о жизни ее в Риме. 5 июня она написала Франческо Гонзага: «В ночь на воскресенье был убит дон Мартино, испанец, капеллан покойного герцога, моего брата. Он был у меня в услужении, и некий ревнивый мавр предательски нанес ему смертельные раны в голову и лицо…» Податель сего письма опишет внешность убийцы, и если такой человек окажется на территории Мантуи, то, просила она, в соответствии с соглашением, которое Гонзага заключил с Альфонсо, пусть его арестуют и передадут ей как «убийцу и предателя». Молодой священник, по свидетельству Проспери, помог бежать из заточения герцогу Валентинуа. Отобедав у Лукреции, он направлялся в свой дом, поблизости от монастыря Сан Паоло, когда на него напали. Убийцу так и не нашли.

В ту же ночь, с 5 на 6 июня, спустя три недели после возвращения Альфонсо. было совершено еще более злодейское преступление. Утром 6 июня посреди дороги неподалеку от церкви Святого Франциска обнаружили тело Эрколе Строцци. У него были вырваны волосы и нанесено двадцать два ножевых ранения, рядом валялась трость покойного. На убитом были шпоры, по-видимому, он ехал на муле и спешился, чтобы подышать свежим воздухом, когда из засады на него напали неизвестные люди. Несмотря на ужасные раны, крови на земле не было. Скорее всего, убили его в другом месте, а тело бросили возле церкви. Это был акт устрашения. В свое время Чезаре Борджиа мог бы устроить нечто подобное, не задумываясь, однако, зачем понадобилось это сейчас, и кто это сделал.

Прошла неделя, но Проспери пребывал в полном неведении относительно убийц Эрколе Строцци. Вдова Строцци, Барбара Торелли, была до него вдовой Эрколе Сайте Бентивольо, с которым очень не ладила. Назывались разные имена, в том числе и родственников Бентивольо, однако вряд ли в то время они могли совершить это преступление. Среди подозреваемых был муж Анджелы Борджиа, Алессандро Пио Сассуоло, а поводом назвать его послужило лишь то, что его темпераментная мать происходила из рода Бентивольо. Косились даже на брата Джованни Сфорца, Галеаццо, женившегося на одной из дочерей Барбары. Он поссорился с тещей из-за собственности жены в Болонье. «Смерть синьора Эрколе Строцци обсуждают все кому не лень. Указывают одни — в одну, другие — в другую сторону, но из страха никто не решается высказать жуткое обвинение», — писал Проспери.

Братья Эрколе, Лоренцо и Гвидо Строцци (первый из них женился на другой дочери Барбары. Костанце), от имени Барбары объявили о его смерти Франческо Гонзага и предложили маркизу устроить вендетту против убийц такого верного друга, каким был для него Эрколе. Барбара, недавно оправившаяся от родов (от убитого Эрколе у нее родилась дочь), также смотрела на Гонзага как на защитника. Гонзага пообещал стать крестным отцом ребенка Барбары и осторожно попросил Тебальдео разобраться со смертью Эрколе. Любопытно, что Строцци не обратился к герцогу Феррары, которому бы в подобных обстоятельствах надлежало начать расследование смерти человека, бывшего судьей и старшим управляющим, особо приближенным к Лукреции, к тому же известным поэтом и литератором. Хода делу дано не было, как не последовало ничего и за смертями Хуана Гандийского и Бисельи. Биограф Эрколе Строцци, Мария Виртц, цитирует письмо, написанное через двадцать четыре дня после убийства. Написал его некий Джироламо Комаччо, и адресовано это послание Ипполито д'Эсте. В нем он назвал зачинщиком преступления Мазино дель Форно. У Форно вошло в привычку хватать своих жертв за волосы. На это обратили внимание во время ареста камерария Ипполито, Честателло. Мазино дель Форно был одним из самых преданных и в то же время безжалостных приспешников старших братьев Эсте. Так что если считать автором преступления его, то действовал он по их указке, потому и убийцу не нашли. Два года спустя, в июне 1510 года, Юлий II открыто обвинил в преступлении посла Альфонсо, Карло Руини. Юлий II был человеком взрывного темперамента, на тот момент враждебно настроенным к Альфонсо, при этом исключительно хорошо информированным, и только папа мог выдвинуть такое обвинение, не опасаясь последствий.

Мария Виртц считает, что именно Альфонсо приказал убить Эрколе Строцци и сделал он это из ревности, потому что сам был влюблен в Барбару. С тех пор как поэт женился, прошло тринадцать дней, и факт этот имеет значение. Однако уже за год до этого, 16 сентября, Проспери сообщил, что Эрколе женился на Барбаре Торелли. Сам Строцци написал об этом браке Гонзага в письме от 23 сентября, причем в послании этом нет и намека на романтизм. Похоже, что Виртц и большинство других историков этого не знают, а ведь в таком случае теория о ревности Альфонсо в связи с браком Строцци и Барбары тут же рассыпается. Ревность у Альфонсо, возможно, и была, но Барбара Торелли тут ни при чем, скорее все дело в Лукреции. Альфонсо никогда не любил Эрколе Строцци, и отказал ему от места, как только у него появилась такая возможность. Однако главная причина неприязни вызвана была тем, что Строцци являлся посредником в романе Лукреции и Гонзага. Вероятно, убийство это было предупреждающим сигналом для Франческо. Сдержанный и скрытный Альфонсо не подавал виду, что знает о переписке жены с шурином, однако невозможно поверить в то, что об этом не пронюхали шпионы Ипполито. Знала ли об этом Изабелла, подозревала ли? Вполне возможно. В те времена Феррара по ночам была так же опасна, как любой другой итальянский город, однако не верится, что такое жестокое убийство совершил обыкновенный преступник, тем более что тело демонстративно выбросили на центральную улицу города. Если бы это было обыкновенное преступление, Эсте возбудили бы уголовное дело. Они этого делать не стали. Могли они также сделать так, чтобы Строцци просто исчез. Жестокий характер преступления и причастность к нему Мазино дель Форно прямо указывают на Ипполито и Альфонсо. которые не только были враждебно настроены к Франческо Гонзага, но и ревниво относились к чести Эсте: они не могли потерпеть, чтобы имя жены Альфонсо, матери наследника Эсте. и имя их сестры Изабеллы было задето.

Луцио считает Альфонсо непричастным к убийству, он называет виновниками семью Бентивольо и приводит цитату из письма, которое Барбара Торелли в начале следующего года написала из Венеции: «Тот. кто отобрал у меня моего мужа, лишает его детей наследства, угрожает лишить меня жизни и охотится за моим приданым…» Буквально в следующий момент Луцио заявляет, что Альфонсо вовсе не кровожадный, как об этом толкуют, но ни одно преступление не остается у него безнаказанным. В заключение Луцио говорит, что Бентивольо убили Эрколе за то, что Барбара отдала ему свое приданое. Эрколе Строцци при поддержке Лоренцо Строцци принял сторону Барбары в споре о приданом ее дочерей, но так как Лоренцо впоследствии принял сторону пасынка Барбары, Галеаццо Сферца, и выступил против нее, то вряд ли он подозревал последнего в соучастии в преступлении. И кому бы пришло в голову защищать Бентивольо, лишившихся средств к существованию, к тому же и врагов папы? Хотя братья Гвидо и Лоренцо Строцци обратились вместе с Барбарой к Франческо Гонзага с просьбой организовать вендетту против убийцы (или убийц) Эрколе, сведений о том, что это было сделано, не имеется. По прошествии пятисот лет преступление так и не раскрыто. Уж слишком важным человеком был убийца, чтобы вслух произнести его имя. Все это указывает на Эсте — то ли как на зачинщиков, то ли на соучастников убийства Эрколе Строцци. Очень вероятно то, что главным лицом здесь был Ипполито, но если это и в самом деле так, сделать он это мог только при согласии Альфонсо, а в момент преступления Альфонсо был в Ферраре. Убийство Эрколе Строцци не охладило страсть Лукреции к Гонзага, зато Франческо с неохотой теперь шел на риск. Как мы заметили, Лукреция поступала безоглядно, шла напролом к своей цели. Ее, истинную Борджиа, опасности не пугали. Онасчитала, что всегда сможет увернуться. Лукреция знала, что Альфонсо привязан к ней, тем более что недавно она подарила ему долгожданного сына. Она считала — возможно, не без основания. — что сможет поддержать гармонию в семье и в то же время сохранить любовную связь. Надо только соблюдать осторожность. В любом случае, в отсутствие Альфонсо она поддерживала официальную переписку с Гонзага, обсуждая с ним административные вопросы. Каким-то образом ей удалось уговорить Лоренцо Строцци занять место покойного брата и быть посредником между нею и Франческо. 30 июня 1508 года по пути в Реджо, всего за несколько недель до гибели Эрколе, она написала рекомендательное письмо Лоренцо для передачи его Пэнзага. Он должен был лично привезти его в Мантую: «Поскольку граф Лоренцо Строцци не менее преданный Вам слуга, чем синьор Эрколе, его брат, я не могла не написать эти строки — как для того, чтобы напомнить о моем добром к Вам расположении, так и для того, чтобы отрекомендовать графа. Вы можете во всем на него положиться. Кроме того, Вы услышите от него то, что я лично хочу Вам сказать. Прошу верить ему так же, как мне». Так Строцци стал пользоваться расположением и Франческо, и Лукреции. В письме от 19 октября, написанном ее собственной рукой, она благодарила Франческо за милость, которую он оказал Строцци в каком-то вопросе, сказала, что очень этому рада, «потому что любит графа за его добродетели».

В этот раз псевдонимы не были использованы, и стиль письма был более сдержанным: не хотелось вызывать подозрений. Строцци подписывал письма собственным именем, но, читая между строк, можно понять: Лукреция страстно хотела увидеть своего неподатливого любовника. В Реджо ее сопровождал Строцци. Там он и написал Гонзага, стараясь выманить его на рандеву с Лукрецией. Язык послания официальный, но намерение ясное. Он сообщил, что достопочтенная герцогиня хочет, чтобы Гонзага знал: через восемь-десять дней ей надо быть в Ферраре, потому что герцог уезжает по делам. Так как Ее Светлость хочет лично поговорить с маркизом, она просит его приехать в Реджо, потому что ничто не доставит ей большего удовольствия». И далее: «Я напомнил ей, что Ваше Сиятельство приковано к постели. В ответ она сказала, что будет молиться за скорейшее выздоровление Вашего Сиятельства и ждет Вас к себе в гости. И если будет позволено, то ей совсем не трудно нанести Вам визит. Она сожалеет о Вашей болезни не менее, чем если бы сама была больна. Более того, она и не знала, что Ваше Сиятельство не встает с постели, иначе она направила бы Вам сочувственное письмо, и это она непременно сделает». Затем он написал Фран-ческо, что Лукреция и сама очень болела. У нее была дизентерия, и это мешало ей писать собственноручно, но сейчас она поправилась. Она умоляет его приехать в Реджо. «Я извинился от Вашего имени, сказал, что Вы не в состоянии пускаться в дорогу, но Ее Светлость приказала мне, чтобы я в любом случае Вам написал. Поэтому я сделал то, о чем она просила…» Лукреция, сообщил он, с таким нетерпением ждет ответа, что герцог Франческо Гонзага должен либо тут же откликнуться на его письмо, либо с надежным человеком переслать свой ответ в Феррару.

Гонзага, похоже, и в самом деле был не на шутку болен. Он продиктовал своему секретарю нежное, красивое письмо. Секретаря звали Толомео Спаньоли. В глазах Изабеллы он был betenoire[49], a потому — ей в отместку — он не имел ничего против амурных похождений своего хозяина. Гонзага написал, что только лишь болезненное состояние помешало ему увидеться с сиятельной герцогиней Феррары. Он смотрит на нее как на любимую сестру, ее молитвы и пожелания принесли ему значительное облегчение. Он с горечью узнал о ее болезни: «Такое красивое тело необходимо беречь от каких-либо изъянов». Он попросил Строцци, чтобы тот заверил ее: главное, чего он хочет, — это избавиться от болезни, чтобы поскорее ее увидеть.

Даже один из шутов Лукреции, Мартино де Амелия, включился в игру и написал из Реджо, обращаясь к Франческо как к «высокочтимому господину маркизу Мантуанскому». Он рассказал, как загримировался под Гонзага, чтобы утешить герцогиню и развлечь герцога и кардинала. Лукреция, по его словам, хотела навестить его, но передумала (возможно, из-за приезда Альфонсо и Ипполито).

Подписал он письмо так: «Мартино, Ваш раб, поскольку моя госпожа герцогиня сильно Вас любит». Лукреция через три дня тоже вместе с письмом от Альфонсо передала Франческо свою записку. Гонец должен был известить его, когда она уедет из Реджо. И в октябре, и в ноябре Лукреция под предлогом расследования убийства Строцци продолжала посылать Гонзага официальные письма. Иногда собственноручно писала ему несколько строчек под прикрытием письма от Лоренцо Строцци. Иногда Лоренцо устно сообщал Гонзага то, что «не могло быть предано бумаге». Гонзага тем не менее оставался в Мантуе, а в ноябре Изабелла посетила Феррару без него.

Отношения Франческо с Изабеллой были, как и прежде, напряженными и вздорными. Несколько лет, примерно с того момента, как у Лукреции с Франческо завязался роман, брак их утратил какую-либо теплоту. Переписка супругов отличается «сдержанной официальностью», и обсуждают они в письмах домашние дела. 1 октября 1506 года Франческо в письме другу, собиравшемуся жениться, пожаловался на собственный брак: ему казалось, что женат он уже двадцать пять лет, а не семнадцать, как это было на самом деле. А 5 октября этому же человеку пожаловалась Изабелла: она написала, что в последнее время он ее, как видно, разлюбил. Теперь почти по каждому, самому ничтожному поводу Лукреция и Франческо, при поддержке Лоренцо Строцци, объединялись против Изабеллы. Ее, в свою очередь, поддерживали Альфонсо и Ипполито. Первая ссора произошла после посещения Изабеллой Феррары: тогда она настояла, чтобы братья и Лукреция взяли к себе в услужение девушку, которую Франческо (возможно, по недостойным мотивам) хотел оставить в Мантуе. По повелению троих Эсте Лукреция послала в Мантую за девушкой. Она не могла противостоять желаниям Альфонсо, как бы ни хотелось ей угодить Франческо. В письме она извинилась и пошутила, сказав, что девушка станет залогом, благодаря которому Франческо приедет все-таки в Феррару: «В самом деле. Ваше Сиятельство, я не могла услужить Вам больше, чем получилось. Сделать это было невозможно по причинам, о которых напишет Вам граф Лоренцо…» Строцци защитил ее перед Гонзага: сказал, что Альфонсо и Ипполито настояли на том, чтобы она взяла девушку, заставили ее послать для этой цели всадника к Изабелле: «Это не было желание Ее Сиятельства…»

Второй casus belli[50] связан был с темпераментной вдовой Барбарой Торелли. Она находилась в Венеции, и Изабелла взяла ее под свою защиту. Когда Лоренцо Строцци попросил ее помощи — примириться с Галеаццо Сфорца, с тем чтобы, объединившись, они могли выступить против Барбары и потребовать приданое. Изабелла грубо ему отказала. Торелли хотела вернуться в Феррару, в свой дом, а Строцци категорически возражал против этого. И он, и Лукреция думали, что Изабелла поддерживает Барбару, к тому же она «убедила герцога и кардинала оказать ей всяческую помощь». Гонзага, очевидно, был на стороне Строцци, однако трое Эсте оказались сильнее и не позволили Лукреции вмешаться. «Сиятельная герцогиня готова сделать для Вас больше, чем для кого-либо на свете, — писал Строцци, — но в этом случае она умывает руки…»