10. ЧЕРНЫЙ МАРКИЗ

Бели вдруг ощутите в ушах Ваших звон, то это значит, что я общаюсь со всеми темными силами, ужасами и слезами Вашими или пишу о Вас то, что прочтут через сто лет после нашей смерти.

Письмо Пьетпро Бембо Лукреции 25 июля 1504 г. 

Начиная с середины лета и всю осень 1503 года в Ферраре бушевала чума. Те, кто побогаче, уехали из города. Эсте со своими свитами разъехались по загородным виллам. Бедняки и artisanelli (буквально «мелкие ремесленники») стали главными жертвами, и около 850 человек умерли. К ноябрю болезнь вышла за городскую черту. 4 ноября Проспери доложил, что, по слухам, в свите Лукреции заболело пятьдесят семь человек. И Лукреция, и Альфонсо находились за пределами города: Лукреция — в Меделане, Альфонсо — в Остеллато.

Тем временем в Риме произошло событие, вызвавшее серьезные последствия для Чезаре, Эсте и самой Лукреции. В ночь на 17 октября, через двадцать шесть дней своего правления, скончался добрый, но слабый физически папа Пий III, который благоволил Чезаре и покровительствовал ему. 8 октября, в день своей коронации, он назначил его капитаном и гонфалоньером Церкви. Чезаре готовился уехать в Романью, когда его враги — Орсини, Хуан Паоло Бальони и Бартоломео Альвиано[43] — собрались в Риме. Даже Колонна присоединился к ним. Чезаре попытался бежать, но Орсини узнали о его планах, и после яростной борьбы Чезаре вынужден был вернуться в Ватикан. Но и там не чувствовал он себя спокойно, так как Орсини и их приспешники носились по Борго с криками: «Убьем еврейскую собаку!». Под защитой кардиналов и смотрителя замка Святого Ангела, сторонника Борджиа, Чезаре бежал через подземный ход к замку вместе с маленькими мальчиками — Родриго Бисельи, Джованни Борджиа и двумя своими внебрачными детьми. Два дня спустя Пий скончался, а Чезаре в безвыходном положении оставался в замке Святого Ангела. Новость о трудном положении Чезаре повлекла за собой крушение его государств в Романье. К концу месяца у него осталось лишь несколько городов и замков. В Риме он все еще надеялся путем подкупа заручиться поддержкой испанских своих кардиналов и на конклаве избрать нового папу. Увы, имелся только один кандидат — пожизненный враг Борджиа, Джулиано делла Ровере.

1 ноября 1503 года Джулиано стал папой и взял себе имя Юлий II. Чезаре заключил с ним соглашение, но долгосрочный прогноз взаимоотношений был неутешительным. Джулиано делла Ровере было шестьдесят, когда он взошел на папский престол, добившись цели, к которой стремился всю жизнь. О нем говорили, что у него душа императора, величественная осанка и властные манеры. Этот вулканического темперамента человек действовал с исключительной энергией. Он был подвержен приступам ярости, особенно если их подогревало вино. Гвиччардини написал, что он от природы отличался тяжелым характером и в обращении с людьми был суров, долгую свою жизнь провел в неустанной деятельности, постоянных интригах, при этом обрел и ярых врагов, и верных друзей. Венецианские послы — Липпомано и Капелло — говорили о нем как о человеке на редкость умном, но горячем: «Невозможно описать, каким сильным и страстным, и трудным человеком он является. Великан — и телом, и душой». У него была репутация человека, умеющего держать слово, ему верили даже Борджиа. но на деле он был хитрым, готовым на все ради достижения цели. Чезаре сильно его недооценил. Наблюдательный, как всегда, Макиавелли заметил: «Он не любит Валентинуа, но тем не менее держит его при себе, во-первых, в знак признательности за папство, во-вторых, как полагает Его Святейшество, с герцогом [Чезаре] ему легче противостоять Венеции».

Неприятности брата вызвали напряжение во взаимоотношениях Лукреции с мужем. Альфонсо не нравилось то, что она поддерживает Чезаре. Эрколе полагал, что как правитель Романьи Чезаре не так опасен Ферраре, как мощная Венеция, Альфонсо же вел себя осторожнее и через посла делла Пинья заигрывал с Венецией. По свидетельству Санудо, 21 октября Альфонсо пожаловался Пинье, что венецианская синьория «относится к нему плохо, и он не знает почему. Уж не потому ли, что Лукреция послала людей на помощь Валентинуа? Что до него, то сам он не дал Чезаре ни одного чентезимо…» Посол заключает, что «было бы неплохо действовать вместе с доном Альфонсо. раз он испытывает вражду к Валентинуа…» Эрколе, стараясь изо всех сил войти в доверие к новому папе, отправил к нему 3 ноября на коронацию Ипполито и Ферранте, папского крестника.

Как бы сильно ни отличалось отношение к Чезаре (не исключено, что Альфонсо вел с венецианцами закулисную игру), какое бы сильное отвращение ни испытывал Альфонсо к литературному окружению Лукреции, физически его тянуло к жене — с первого года их брака и до самой ее смерти. Лукреция почти постоянно была беременна, и желание сделать ее беременной превратилось у Альфонсо едва ли не в одержимость. Чем больше у человека было детей, тем выше оценивалась его потенция. У деда Альфонсо, Никколо III, было столько детей, законных и внебрачных, что официальные составители генеалогического древа, дойдя до шестнадцати, сдались, добавив после шестнадцатого, Бальдассаре: «…и много других внебрачных». У Эрколе было восемь детей. 17 ноября Проспери доложил Изабелле, что, по слухам, Лукреция из-за новой беременности чувствует себя неважно. То, что это так и есть, подтвердилось в конце месяца. Прошел год с тех пор, как она родила мертвую девочку. Тогда Альфонсо пообещал ей ещё ребенка. Она очень на это надеялась, однако на следующий год у нее случился выкидыш. Единственное письменное свидетельство этому содержится в сентябрьском письме от 1505 года, присланном ей Бембо. Там говорится о «сильном разочаровании и напрасных надеждах прошлого года».

Тем временем дела Чезаре в Риме шли из рук вон плохо. Юлий II был воинственным папой с большими амбициями. Как и Александр, он намеревался взять папское государство под свой контроль и расширить свое влияние там, куда не успели добраться Александр и Чезаре. На Чезаре он смотрел как на расходное средство, от которого избавится, как только с его помощью добьется своей цели. Несколько месяцев играл папа с Валентинуа в кошки-мышки: он хотел, чтобы тот сдал ему последние свои крепости в Романье. 1 декабря пришло известие, что кавалерийские отряды Микелотто взяты в плен возле Ареццо. По свидетельству Макиавелли, сообщение это привело папу в восторг: «Ему казалось, что, взяв в плен этого человека, он раскроет все грабежи, кражу церковного имущества и другие злодеяния последних одиннадцати лет, совершенные в Риме против Господа и человека». На радостях Юлий сказал Макиавелли, что с нетерпением ожидает разговора с Микелотто, хочется «узнать о его фокусах: в дальнейшем это поможет ему лучше управлять Церковью». Расстроенный Чезаре пообещал передать Юлию некоторые свои крепости в Романье. Тем не менее, когда папский представитель явился в Чезену, братья Рамирес, кастеляны, состоявшие на службе у Чезаре, избили гонца и повесили его на стене замка, после чего послали папе издевательское письмо. Юлий рассвирепел и 20 декабря заключил Чезаре в башню Борджиа, в ту самую комнату, в которой Микелотто три года назад убил Альфонсо Бисельи.

В начале января 1504 года Чезаре получил еще один удар: по дороге в Феррару захватили две его повозки с имуществом. Одна повозка следовала из Чезены, другая — из Рима. В повозке из Чезены было много добра из комнат Александра, взятого Микелотто в день смерти понтифика. Там была инкрустированная драгоценными камнями каминная доска из базилики Святого Петра, запрестольные образа, золотые чаши и драгоценные камни, восемьдесят огромных жемчужин и «кот из золота с двумя великолепными бриллиантами вместо глаз». Переправляли эти вещи от имени Ипполито, а это доказывает, что под влиянием Лукреции Эсте до сих пор готовы были помогать Чезаре. Ипполито и Лукреция делали это активно, как явствует из апрельского письма 1504 года, адресованного Ипполито, но упоминающего Лукрецию. Автор письма — Хуан Артес, командир галер Чезаре. В качестве «хорошей новости» Артес сообщил, что достигнуто соглашение, в результате которого кастеляны Валентинуа передадут папскому представителю его крепости, после чего Чезаре выпустят из Остии и он беспрепятственно приедет в Неаполь. В Неаполе Чезаре, и сам большой обманщик, оказался жертвой двойного предательства. Менее всего ожидал этого Валентинуа от «великого капитана», Гонсальво Кордовского. 26 мая, накануне отбытия корабля в Тоскану, Чезаре пришел проститься и был арестован капитаном, хотя до сих пор в отношении к нему Шнсальво не было и намека на подобное развитие событий. Чезаре стал жертвой международной интриги между папой и королевской четой Испании. Папа боялся выпущенного на свободу Валентинуа, а короли всячески угождали папе, желая добиться от него двух вещей: во-первых, разрешения на брак Катерины Арагонской с братом покойного ее мужа, будущим английским королем Генрихом VIII, а во-вторых, инвеституры на Неаполитанское королевство. Кроме того, имеются сведения, что вдова Хуана Гандийского, убежденная в том, что Чезаре убил ее мужа, лично обратилась к королю Испании с просьбой вернуть Валентинуа и казнить за его совершенное им преступление. В августе Чезаре лишился последней своей собственности в Романье. и преданный ему кастелян, Гонсаль-во де Мирафуэнтес, выехал из крепости Форли с поднятым вверх копьем. С этого момента Чезаре потерял все, ибо в Форли хранилось у него добро, награбленное в Урбино, включая и знаменитую библиотеку. Со слезами на глазах Гвидобальдо вернул себе утраченную собственность, а папские агенты схватили остальное имущество. Несколько дней спустя арестованного Чезаре переправили на корабле в Испанию.

Лукреция сокрушалась о судьбе брата. Эрколе написал ей письмо, из которого видно, какую симпатию завоевала у него невестка: «Не печальтесь, мы любим Вас искренно и нежно, как родную дочь, а потому не оставим его. Мы хотим быть ему добрым отцом и хорошим братом». Тем не менее Эрколе мало что мог сделать, разве что «уповать на Господа нашего, который не бросает тех, кто в Него верит».

И в самом деле, когда пришло письмо Артеса, понапрасну ее обнадежившее, Лукреции не к кому было обратиться, кроме свекра, состояние здоровья которого сильно ухудшилось. 13 апреля Альфонсо уехал в продолжительное путешествие по европейским дворам. За это время он посетил Париж, в Брюсселе познакомился с будущим Карлом V, а в Англии его «обласкал» король Генрих VII. Ипполито успел поссориться и с отцом, и с понтификом. Гонец, прибывший к Ипполито, привез ему распоряжение папы, чтобы он передал некоторые свои феодальные владения другому лицу. Ипполито рассвирепел и избил несчастного гонца. Когда возмущенный Эрколе приказал ему написать папе письмо с извинениями, тот в грубой форме отказался и был сослан в Мантую, после чего отец и сын обменялись сердитыми письмами. «Поскольку ты был дерзок и неблагодарен, не удивляйся, что мы выслали тебя из нашего государства. Мы думаем, что такое поведение не дает тебе права быть подле нас», — так 24 апреля ответил Эрколе на оскорбительное письмо сына. В тот же день по реке По прибыл Франческо Гонзага, с тем чтобы примирить Эрколе и Ипполито. Вмешательство его оказалось успешным, и кардинал успел к устраиваемым каждый год в Ферраре скачкам в честь святого Георгия. Лошадь Изабеллы выиграла в тот раз первый приз — Палио.

Несмотря на прощальные слова Бембо. обращенные к Лукреции в январском письме 1504 года, она продолжала с ним переписываться. Бембо все еще посылал издалека романтические письма, обращаясь к ней как к «f.f.», но уже не навещал, ссылаясь на «недомогание». В конце мая она тоже «недомогала». Очень возможно, что тогда у нее случился выкидыш. В июле он планировал навесить ее в Ферраре, но все оттягивал, так что она не вытерпела и уехала в Модену в то самое время, когда он совсем уже собрался. И он удалился на свою виллу в Падуе, «чтобы закончить те вещи, которые я для Вас начал, — написал он ей. — если вдруг ощутите в ушах Ваших звон, то это значит, что я общаюсь со всеми темными силами, ужасами и слезами Вашими или пишу о Вас то, что прочтут через сто лет после нашей смерти». Вероятно, он имел в виду «Азоланские беседы», когда писал Лукреции письмо, датированное 1 августа 1504 года. Эрколе Строцци по-прежнему был посредником между влюбленными, а со стороны Лукреции участвовали ее придворные дамы — Никкола, вышедшая замуж за феррарского аристократа ди Тротти, Елизавета Сиенская и мадонна Джованна. В качестве гонца выступал еще один друг Бембо, Альфонсо Ариосто, родственник Лодовико. «Альфонсо Ариосто, — писал Бембо, — ужасно хочет с Вами познакомиться и засвидетельствовать свое почтение. В его груди горит костер, а воспламенили его Ваши несравненные достоинства: я столько ему о Вас рассказывал…» В конце сентября Лукреция послала Бембо стихотворение общего их друга, Антонио Тебальдео, ставшего ее секретарем. В октябре Бембо написал, что собирался приехать к ней в Феррару, но услышал, что Гонзага будет там в связи с серьезным рецидивом болезни герцога Эрколе, и это обстоятельство помешает выказать ей свое почтение «так неторопливо, как мне бы того хотелось».

Длинное и очень интересное письмо из Венеции, датированное февралем 1505 года и адресованное «Мадонне N» (Никкола Тротти), предназначенное, однако, Лукреции, кажется, свидетельствует, что Бембо с ней все-таки повидался, и страсть их вспыхнула с новой силой. «За всю мою жизнь, — написал он, — не получал я еще такого чудесного письма, как то, что Ваша Светлость отдали мне при прощании. Я уверился в том, что я Вам небезразличен… Вы должны знать: с первого часа, как я Вас увидел. Вы поселились в моем сердце и никогда уже его не покинете…» То, что любовь их была «несчастной», лишь придавало ей очарования.

Злая судьба моя, как никогда, сейчас ко мне жестока, тем не менее страха я не испытываю. Боюсь лишь одного: если перестану вдруг любить Вас, не смогу назвать госпожой своего сердца, своей жизни. Я вечно буду служить Вам, любить самой преданной и чистой любовью — вот то, что я могу предложить женщине, которую ценю выше всего, что ни есть на земле. Умоляю Вас, не меняйтесь, не растеряйте эту любовь, несмотря на препятствия, которые не дают осуществиться нашим желаниям… Впрочем, препятствия лишь воспламеняют любовь. Чем тяжелее нам, тем крепче решимость… несмотря на злую судьбу, я Вас люблю, и… ничто не сможет отнять у меня этого чувства. Мечтаю, что и Вы не перестанете меня любить. Кто знает, придет день, мы расправимся с ополчившимися на нас обстоятельствами и будем счастливы. Когда же наступит этот день, оглянемся назад и будем счастливы, оттого что были верными и преданными любовниками.

Несомненно, Бембо сильно тревожился из-за того, что переписка их будет раскрыта. «Более всего, — умолял он ее, — будьте осторожны: пусть никто не узнает и не обнаружит Ваших мыслей, иначе тропинки, по которым прокладывает себе путь наша любовь, будут еще недоступнее, чем сейчас. Никому не доверяйте, ни единому человеку. Я приеду к Вам перед Пасхой, если буду еще жив…» Предъявителю его письма она могла верить и через него же передать ответ. «Прошу Вас, сделайте это, поскольку у нас нет возможности прямого общения, то Вы должны подробно написать мне обо всех происходящих с Вами событиях, поведать обо всех Ваших мыслях, рассказать мне, человеку, которому Вы доверяете, что Вас волнует и что приносит успокоение. И непременно соблюдайте осторожность, поскольку мне точно известно, что за Вами пристально наблюдают». Поцеловав «одни из прекраснейших, самых ярких и прелестных глаз, которые пронзили меня в самое сердце, став первой прекрасной, но не единственной причиной моей страсти», он попросил ее принять от него образок с изображением агнца, который ранее носил он на груди. «Если не можете носить его днем, то, из любви ко мне, надевайте его иногда на ночь, чтобы он лежал на нежном алтаре Вашего сердца. Я с радостью отдал бы жизнь за то, чтобы поцеловать это сердце. По крайней мере я буду счастлив от мысли, что образок с моей груди перекочует на Вашу…»

Похоже, Бембо все-таки виделся с ней однажды в апреле, как и обещал: он проезжал через Феррару по дороге в Рим как участник посольской делегации от Венеции. Возможно, повстречался с ней и на обратном пути в июне: тогда в Мантуе его должны были представить Изабелле. С уверенностью можно сказать лишь то, что с тех пор Лукрецию он больше не видел, хотя до самой ее кончины они время от времени переписывались.

Шесть лет провел Бембо при дворе Урбино. Кастильоне в книге «Придворный» изобразил его среди персонажей, рассуждающих о любви. Оставшуюся жизнь поэт прожил в Риме, где стал секретарем папы Льва X.

Лукреция, или «f.f.», брала на себя огромный риск, вступая в эти взаимоотношения, даже если, по модной традиции «придворной любви», они были скорее платоническими. Об их романе знали несколько человек — ее придворные дамы, Никола и Джованна, Эрколе Строцци и Альфонсо Ариосто. Эсте в подобных ситуациях имели репутацию людей безжалостных. Одна из четырех башен замка, Маркезана, та самая, где были апартаменты Лукреции, стала свидетельницей любви, закончившейся трагически, — любви Уго и Паризины. За восемьдесят лет до Лукреции, в ночь 21 мая 1425 года, дед Альфонсо, Никколо III д'Эсте, приказал обезглавить в подземелье замка вторую свою жену. Паризину Малатеста, и любимого внебрачного сына, Уго Альдобрандино, за то, что они совершили адюльтер. Но к опасности Лукреция, как истинная Борджиа, уже привыкла. Возможно, даже испытывала от этого особое удовольствие: с ее опытом и обаянием она могла справляться с трудными ситуациями.

Когда роман ее с Бембо начал увядать, Лукреция вступила в совершенно иные и гораздо более смелые отношения. Впервые она встретила Франческо Гонзага — героя битвы при Форново, — когда в марте 1496 года он проезжал через Рим и нанес визит ей и Чезаре. Тогда она была еще графиней Пезаро. Франческо родился в Мантуе в 1466 году. Отцом его был Федерико I, третий маркиз Мантуи, матерью — Маргарита Виттельсбах[44]. В права наследства он вступил, когда ему еще не исполнилось восемнадцати, а на шестнадцатилетней Изабелле д'Эсте женился в 1490 году. Красотой он не отличался: это можно увидеть, взглянув на бюст работы Хуана Кристофоро Романо в герцогском дворце Мантуи. Мы видим человека сладострастного, с полными, чувственными губами, выпуклыми глазами и густыми, жесткими волосами. Хотя он и патронировал Андреа Мантенью, художником, писавшим великие картины для семьи Гонзага, интеллектуалом Франческо не слыл. Самым большим его увлечением, помимо секса, были лошади. Конюшня его прославилась на всю Европу. Гонзага оказывался победителем на всех скачках Италии. Как и большинство аристократов своего времени, помимо военных дел и политики, он занимался лошадьми и охотился с собаками и соколами. Франческо отличали несомненный талант военного и невероятная сексуальность. До 1497 года он открыто держал любовницу, Теодору Суарди, которая родила ему троих детей. К стыду Изабеллы, он часто появлялся с Теодорой на публике. Его сексуальные пристрастия не ограничивались женой и любовницей — он любил молоденьких девушек, которых впоследствии выдавали замуж за покладистых мужчин. Не меньшим спросом пользовались у него юные мальчики. Лодовико (Виго) ди Кампосампьеро, с которым несколько лет он поддерживал скабрезную переписку, был его сводником, а потому Изабелла с полным основанием могла его ненавидеть. Одной из задач Виго была поставка для Гонзага мальчиков. В октябре 1506 года, когда Франческо принимал участие в очередной кампании, Кампосампьеро написал ему из Рима, что вышлет ему мальчика: «Так как Вы сейчас на войне и лишены обычного комфорта… возможно. Вы сочтете его не слишком красивым, но тем не менее он в Вашем распоряжении…»

Вито упивался раблезианскими, часто порнографическими письмами известного болонского юриста Флориа-на Дольфо. Темой многих писем Дольфо была содомия, как гомо-, так и гетеросексуальная. Дольфо и сам любил мальчиков и презирал женщин. Особенно нравилось ему заниматься сексом в банях Порретта-Терма. недалеко от Болоньи. Он восторженно описывал инцидент с Баттиста Рануцци, местным правителем, «который на днях пошел в бани вместе с монахиней. Баттиста возжелал совершить с ней в воде содомский грех. Подготовившись к анальному акту, они уселись, а он слегка приподнялся, чтобы лучше сделать свое дело, как вдруг оба ушли под воду. Однако благодаря Господу, который справедлив и знает, что грех этот заслуживает геенны огненной, а не воды, спаслись…» «Любовь к мальчикам, — написал Дольфо, — менее утомительна, не слишком опасна и дешевле обходится, чем любовь к женщинам». Хотя он и был осторожен: не говорил ничего, что могло бы повредить Изабелле, все же не мог удержаться, чтобы не пошутить на ее счет. Посочувствовав Франческо из-за того, что первым его ребенком оказалась девочка, он в то же время его «утешил», сказав, что девочка при своем рождении доставила «сиятельной маркизе меньше боли, не так растянула ей влагалище, а потому в дальнейшем Гонзага будет испытывать прежнее удовольствие. Вот если бы родился мальчик, “проход” стал бы куда просторнее и сам акт можно было бы уподобить гороху в решете или языку в колоколе». В те времена содомия с лицом любого пола считалась не просто грехом, а преступлением, за которое приговаривали к сожжению на костре. Только богачи, такие как брат Франческо, Джованни, женатый на Лауре Бентивольо, но практикующий тем не менее гомосексуальные связи, могли откупиться, заплатив большой штраф. Неудивительно, что при беспорядочной сексуальной активности Франческо, как и Альфонсо, и Чезаре, и даже папа Юлий II, были больны сифилисом.

Обладая мошной эротической притягательностью, Франческо умел очаровать. Он любил флиртовать с женщинами и знал, как с ними разговаривать. Лукреции нравились такие мужчины (они напоминали ей ее отца и Чезаре) больше, нежели рафинированный, красноречивый Бембо. Биографы называли ее взаимоотношения с Бембо «великой любовью ее жизни», однако при изучении дошедших до нас документов выясняется, что скорее Франческо был ее страстью. Тот факт, что он был мужем Изабеллы, лишь добавляло перцу их отношениям. Франческо восхищался своей женой за трезвый и тонкий политический инстинкт, столь необходимый для сдерживания его импульсивного темперамента и привычки попадать во всякие передряги. Он гордился супругой, знаменитым коллекционером античных скульптур и других предметов искусства. Изабелла была меценатом, умела устроить увлекательные мероприятия, обладала безукоризненным вкусом в одежде. Все эти ее увлечения стоили ему больше, чем мог позволить получаемый от Мантуи доход, хотя и пополнявшийся за счет успешной карьеры кондотьера. Изабелла далеко превосходила его в интеллектуальном отношении, тем не менее через несколько лет интерес его к ней как к женщине пропал, а после того как она родила ему восьмерых детей, включая долгожданного наследника Федерико (родившегося в мае 1500 года), супружеские их отношения полностью прекратились. К тому же его раздражали ее властность, тщеславие и холодность по отношению к дочерям, особенно к Элеоноре, а также чрезмерная любовь к сыну. Однажды она написала: «Дай-то Бог, чтобы он не унаследовал пороки отца». Франческо недолюбливал своего шурина Альфонсо. Тот отвечал ему взаимностью, и это придавало роману Лукреции и Гонзага дополнительную пикантность.

Первые послания Лукреции к Франческо датируются весной 1502 года. В отличие от писем того же периода к Изабелле, написаны они не секретарем, а ее четким и резким почерком. В первом послании, написанном 11 апреля, сквозит кокетливая нотка. Поскольку она ссылается на полученное им письмо, в переписку они уже вступили.

Достопочтенный синьор, — пишет она, — собираясь в исповедальню, получила от Вас письмо. Целую за него Вашу руку и прошу прощения за заминку с ответом, хотя вызвана она была нежеланием потревожить Ваше Сиятельство, пребывающее в эти святые дни в молитвах [ссылка на Пасхальную неделю], а посему отвечаю Вам насчет «вашего сокола» так коротко, насколько возможно. Мне сказали, что чувствует он себя очень хорошо, а судя по наружности, еще лучше. Его часто осматривают другие люди, которые узнали от духовника о некоторых недавних происшествиях… больше всего хочется мне услышать, что Вы. Ваше Сиятельство возродились духовно и отныне будете служить Господу. Что до меня, то я, пусть и недостойная, патронирую много замечательных братьев. Хочу, чем могу, помочь падре. Знаю, Вы, Ваше Сиятельство, смеетесь надо мной и над моими проповедями, а в этом вина сестры Ефросиньи и сестры Лауры. Они хотят, чтобы я сделалась проповедницей и мученицей. Благодарю Ваше Сиятельство за другие подробности Вашего письма, о которых граф Лоренцо [Строцци] рассказал мне лично со всей точностью. Рассказ его доставил мне огромное удовольствие. Но добрые слова Ваши мне не подходят, ведь я смотрю на Вас как на брата и господина…

Это загадочное письмо явно рассчитано на то. чтобы понял его только Франческо: личная переписка с известными людьми была рискованным занятием. Можно предположить, что шифр был известен Строцци, ключом к письму являлось слово «сокол». Во втором послании, написанном в тот же день, Лукреция настойчиво рекомендовала Лоренцо. брата Эрколе Строцци. Она просила Франческо продолжить его протекцию: «…с этой целью посылаю к Вашему Сиятельству подателя сего письма, чтобы он разъяснил Вам мои чувства к упомянутому графу». Лоренцо Строцци, как и Эрколе Строцци, станет посредником между Лукрецией и Франческо. Зная, что корреспонденция просматривается, Лукреция и Франческо соблюдали осторожность и важные письма переправляли через доверенных эмиссаров, таких как Строцци. В нескольких письмах того периода имеются просьбы к Гонзага: она хлопотала за Лоренцо Строцци. Письмо к Франческо того года, написанное 30 декабря, содержит игривую нотку:

Возблагодарим же Господа за то, что Вы, Ваше Сиятельство, вынуждены будете иногда появляться в наших краях, ибо, сказать по правде, слишком давно Вас здесь не было. Я не шучу, синьор, но я не смогла Вам быть более полезной, как мне бы того хотелось. Это было невозможно по причинам, о которых написал Вам граф Лоренцо, но если они Вас не удовлетворяют, примите от меня тысячу извинений, ибо я жажду оказать Вам любую услугу. Благодарю Вас от всей души за то, что Вы сделали в отношении упомянутого графа…

С 1503 года сохранилось лишь одно письмо, написанное рукой секретаря. В нем изложена просьба к Франческо помочь одному из членов ее окружения в деле, связанном с Мантуей. В этом же году Лукреция написала девять писем Изабелле. Все они носят деловой характер, возможно, по той причине, что большую часть года Франческо находился в рядах французской армии, наступавшей на Неаполь, а в Мантуе заправляла всем Изабелла.

Весной и летом 1504 года, когда Альфонсо не было дома, а герцог Эрколе болел, Лукреция, следуя примеру герцогини Элеоноры, занялась рассмотрением петиций, а потому большая часть ее корреспонденции посвящена была делам. В большинстве писем она просила помиловать или освободить арестантов, содержавшихся в тюрьмах Мантуи. Если Пшзага не реагировал, она настойчиво повторяла свою просьбу, пока ее не удовлетворяли. В Ферраре он пообещал ей освободить некого Бернардино делла Публика, осужденного за убийство. Когда он этого не исполнил, она несколько раз напомнила ему, а спустя пять месяцев, рассердившись, написала: «Прошу Вас исполнить свое обещание… освободить [Бернардино делла Публика] и прислать его ко мне как можно скорее…» Ее отношение к делам, должно быть, поразила Франческо. потому что в одном письме она поблагодарила его за теплые слова, которые он сказал о ней герцогу Эрколе, а тот их ей повторил.

К концу апреля Франческо Гонзага (вместе с Изабеллой) снова посетил Мантую. Там проходили знаменитые ежегодные скачки. После этого он получил ряд игривых писем от Лукреции и ее придворных дам с выражением сожаления по поводу его отъезда. С самого начала, как только Пшзага покинул Мантую, Лукреция вместе с придворными дамами договорились очаровывать его. 8 мая 1504 года ее дамы написали шутливую жалобу по поводу его отбытия из Феррары, сообщили, что они не живут, а только существуют, поскольку «лишились божественных и ангельских добродетелей Вашего Сиятельства». Анджела Борджиа и Полиссена Мальвецци особенно хотели исполнять его приказания: «Случилось это после того, как мы заметили расположение к Вам нашей замечательной герцогини: она во всех наших разговорах непременно Вас поминает». Письмо было подписано: «Самые преданные дамы непревзойденной герцогини». В тот же день отправила ему послание и Полиссена. Описывая празднества, она прибавила: «Ничто не радовало Ее Светлость и меня, которая ей служит, поскольку там не было Вашего Сиятельства».

Лукреция готова была угодить деверю, как только для этого представится случай. Во время майского визита Франческо дал понять Лукреции, что ему хотелось бы приобрести отличных лошадей Чезаре из конюшни Форли. За лошадями ходил кастелян, Мирафуэнтес. Лукреция немедленно связалась с кастеляном, и об этом она сообщила Гонзага в письме от 11 мая, вложив туда ответ Мирафуэнтеса: «Прошу Вас дать знать, не нужно ли Вам еще чего в таком же роде, могу ли я чем-то Вам помочь. Заверяю Ваше Сиятельство, что во мне Вы всегда найдете человека, готового Вам услужить». В конце июля, в ответ на последующие просьбы Франческо относительно лошадей, она сказала ему, что немедленно написала обо всем кастеляну, и выражала уверенность, что он получит то, что хочет.

В 1502 году Лукреция взяла под свою опеку прекрасную Барбару Торелли. С нею плохо обращался ее муж, Эрколе Бентивольо, сын Джованни, правителя Болоньи. Барбара была образованной и умной женщиной из благородного семейства Феррары. Она попросила пристанища в Ферраре, потому что Эсте дружили с ее родителями и потому что двор Эсте с его культурными традициями отвечал ее душевным потребностям. Похоже, характер у нее был трудный, и монахини, у которых она поначалу поселилась, жаловались Лукреции и говорили, что не могут более ее переносить, несмотря на все к ней сочувствие. Лукреция уговорила некого господина Альфонсо Калаканьино взять ее к себе в дом. Два года спустя Франческо Гонзага взялся за дело Эрколе Бентивольо, находившееся в судебной инстанции его брата, Джованни Гонзага, родственника Бентивольо со стороны жены, Лауры. Франческо направил верного слугу, Маркантонио Гатто, с просьбой к Лукреции: забрать у матери дочь Бентивольо, Констанцу, и привезти ее в Мантую, в дом Джованни Гонзага. Лукреция ответила (письмо написано каллиграфическим почерком Тебальдео), что она немедля сделала то, о чем он просил, хотя Барбара Торелли и находится под ее опекой. «И в этом случае мне пришлось нелегко. Тем не менее, удовлетворяя пожелание Вашего Сиятельства, я устроила так, что мать ее, мадонна Барбара, согласилась на это, пусть и неохотно. Девочка уедет с Маркантонио. Ведь Вы прислали его сюда с этой целью…»

В разгар лета содержание писем стало более насыщенным. Они обменивались стихами (об этом упомянул Луцио), к сожалению, до нашего времени они не дошли. 10 июля Франческо написал: «Я болен, будучи лишен воздуха Феррары, который действует на меня благотворно, мне недостает беседы с Вашей Светлостью, доставляющей мне огромное удовольствие». Извинился за то, что не может написать собственноручно или послать обещанные ей сонеты. «Я получил Ваше письмо и догадался, что заминка с ответом вызвана Вашим недомоганием, и это меня огорчило». Лукреция ответила: «Ни к чему писать мне такие слова: я уверена в добром Вашем расположении, за что всегда Вам буду благодарна. И очень одобряю то, что Вы проводите время в удовольствиях, как Вы мне об этом написали. О нашем времяпрепровождении рассказывать нет нужды, поскольку Ваше Сиятельство прекрасно знает, каковы наши развлечения. Вы над нами подшучиваете, и я рада, раз это доставляет Вам удовольствие. И я, и другие дамы думаем, что Вы правы. Мадонна Джованна, донна Анджела [Борджиа] и я целуем Вашу руку..» Пять дней спустя она строит планы на новую встречу: Эрколе, оправившись после серьезной болезни в июне, совершал паломничество во Флоренцию, во исполнение данного им обета. Он пригласил Лукрецию встретить его на границе с Моденой, когда будет ехать назад, и это обстоятельство показалось Лукреции удобным предлогом для свидания с Франческо. То. что она действительно ездила в Модену, явствует из письма от 25 июля, хотя там нет упоминания о свидании. Она лишь благодарила его за новость об Альфонсо. Муж сам написал ей из Парижа и сообщил, что вернется в Феррару 12 августа.

Франческо сделал, однако, осторожную попытку повидаться с ней, свидетельство этому — письмо от 3 октября, которое Альфонсо написал Изабелле. Послание немного раскрывает маневры маркиза. До этого Изабелла сообщила брату, что муж хочет поехать в Комаккьо, на виллу в дельте реки По. Эсте обычно там охотились, а главное — занимались рыбной ловлей. Очевидно, Франческо сказал, что не хочет беспокоить Альфонсо, лечившегося в то время на водах («questa mia aqua da bagnl») и принимавшего грязевые ванны. Узнав об этом, Альфонсо заявил, что сильно расстроится, если не будет сопровождать Гонзага в Комаккьо. Раньше речь он об этом не заводил, потому что не знал, захочет ли поехать с ними Лукреция. Вот отрывок из письма Альфонсо к Изабелле:

Вчера утром вместе с дядей Сиджизмондо и большой компанией дам и придворных она [Лукреция] отправилась в Комаккьо. Бели принять во внимание потраченное на дорогу время, путешествие продлится дней десять-двенадцать. Как только она вернется, я дам знать, и ты скажешь маркизу, когда он может уехать оттуда [из Мантуи?] и прибыть в Феррару, потому что я непременно буду его сопровождать [в Комаккьо]. Курс лечения закончу через несколько дней, так что пусть Его Сиятельство подождет немного: вместе нам будет веселее. К тому же размешу я его там с большими удобствами, чем это получится у него… Пожалуйста, напомни: чем меньше людей он возьмет с собой, тем комфортнее ему там будет.

Вероятно, Франческо надеялся, что в Комаккьо Лукреция будет с ним без надзора мужа. Если так, то он (а возможно, и она) был разочарован.

Есть соблазн предположить, что Альфонсо специально хотел отложить поездку Франческо Гонзага в Комаккьо, чтобы он не встретился там с Лукрецией. Судя по фразе из письма от 28 октября, написанного Лукрецией по возвращении ее в Феррару, так все и выглядит: «Свидеться с Вашим Сиятельством в Комаккьо не представилось возможным, как бы мне этого ни хотелось…»Она послала к нему с просьбой своего мажордома. Просьба эта была странная: освободить некоего Антонио да Болонья, придворного, которому ранее доверяли и Франческо, и Изабелла. Гонзага осудил его за то, что тот заказывал для себя дорогую одежду, говоря, что приобретает ее для маркиза и его семейства. Похоже, что Гонзага отказал Лукреции в этой просьбе. Она написала ему собственноручно и выдвинула страстное требование, чтобы он распорядился сделать так, как она просит. Отчего она так хлопотала за Антонио да Болонья, остается загадкой. Согласно другим источникам, Антонио был очаровательным молодым человеком. Гонзага, должно быть, освободил его, потому что вскоре Антонио тайно женился на Джованне Арагонской, герцогине Амальфи, ставшей главным действующим лицом драмы Вебстера[45]. В 151З году ее убили сторонники Гонзага, возможно, по приказу брата Джованны, кардинала Луиджи Арагонского, кузена и сподвижника Эсте.

Альфонсо приехал в Феррару 8 августа — раньше, чем ожидали. Причиной поспешного возвращения была серьезная болезнь Эрколе. Ходили слухи о соперничестве братьев Эсте относительно наследования. Взаимные подозрения усилились по прошествии следующих двух лет. 7 июня Санудо сообщил: «Из Феррары пришла новость: герцог болен, дон Альфонсо во Франции и собирается в Англию, а потому к нему послали гонца, чтобы он вернулся домой. Отец его в серьезной опасности, и если он умрет раньше, чем Альфонсо появится в Ферраре, правителем станет второй брат, популярный в народе дон Феррандо [Ферранте)». Ферранте вернулся из Рима, прием, оказанный папой, его крестным отцом, вскружил ему голову. Такое явное предпочтение взбесило его брата Ипполито. Похоже, он лелеял надежду, что папа в отсутствие Альфонсо передаст герцогство ему. Бернардино Дзамботти сообщил также, что Альфонсо заторопился назад, «полагая, что ему не стать правителем Феррары, если отец умрет до его возвращения». Пересуды о наследовании шли в Риме и в Венеции. 29 июня венецианский посол в Риме, Юстиниан, сообщил дожу: «Говорят, есть письма из Феррары. В них пишут, что у герцога рецидив болезни, жизнь его в опасности. О том. что произойдет в случае его смерти, ходят разные слухи, однако все сходятся во мнении, что сыновья его рассорятся. Отсутствие дона Альфонсо выгодно кардиналу: феррарцы его любят…»

Лукреция рассчитывала на то, что Франческо придет к ней на помощь, если Эрколе умрет до возвращения Альфонсо. Она взяла с Гонзага обещание, об этом свидетельствует письмо, которое Маркантонио Гатто послал Франческо. Гатто был одним из доверенных гонцов, которых наняли в том году Лукреция и Франческо. Доверять свои мысли бумаге они не рисковали. 6 июня, день, в который ухудшилось состояние Эрколе, Гатто написал Франческо и напомнил об обещании, которое тот дал Лукреции. Если ей срочно понадобится его помощь, он должен ехать в Ревере, место неподалеку от Феррары. «В случае смерти герцога все предлагают госпоже поддержку, клянутся жизнью и душой своею, что будут ей преданно служить. Громче других заверяет ее в этом кардинал [Ипполито]… хотя большинство ему не верит», — написал Гатто. — «Много других подробностей сообщу Вам лично, ибо не хочу утверждать на бумаге, что весь город будет стоять за госпожу, а кричать на площади будут «Turcol»… Верьте Гаттино, синьор. Вы один сможете сделать в этом городе больше, чем вся семья Эсте…» Письмо это отражает лихорадочную атмосферу, царившую в Ферраре: все понимали, что правлению Эрколе приходит конец. На самом деле Гатто был мелким игроком, всего лишь гонцом. Тем не менее письмо отражает опасения Лукреции: она не знала, что будет с ней, когда умрет главный ее защитник Эрколе, ведь Альфонсо в этот момент за границей, Чезаре — вне игры, а главный враг Борджиа — на папском троне.

Последнее письмо этого года написано Лукрецией 17 декабря. Гатто лично отвез его в Мантую. В письме Лукреция просила Франческо доверять ему так же, как ей самой (традиционная формула конфиденциальных посланий): «Смотрите на него как на преданнейшего слугу, каким он в действительности и является», затем напомнила о его обещании, о том, что он возьмет его (Гатто) к себе на службу. Письмо написано, когда Эрколе лежал при смерти. Содержание переданного Гатто устного сообщения никогда не станет известно, однако ясно, что речь шла о сложившейся ситуации и возможных опасных ее последствиях. Гатто был глупцом, забредшим ненароком в глубокую воду. Лукреция же преданных слуг любила, сочувствовала им, а потому считала, что для Гатто лучше будет выехать из Феррары и остаться под защитой Гонзага. Ипполито ни минуты бы не колебался и уничтожил бы его, узнай он содержание письма, которое Гатто вез Франческо.

Десятью днями ранее, 8 декабря, посол Венеции Юстиниан предупредил Лукрецию, чтобы в случае смерти Эрколе они с Альфонсо были осторожнее:

Письма из Феррары свидетельствуют: герцог Эрколе серьезно болен, его ждет скорая смерть. По этому поводу кардинал Реджино сказал венецианскому трибуну, что донна Лукреция, супруга господина Альфонсо, является его сomare [в буквальном смысле — крестная мать, в те времена это предполагало более тесную связь, чем сейчас], она со всем уважением относится к почтенной венецианской синьории, что служит она Вам [венецианскому дожу) с большой охотой, ибо дама она добродетельная, и сам кардинал относится к ней с искренней любовью. С некоторой сдержанностью произнесены были и другие слова, под которыми подразумевалось, что в случае смерти упомянутого герцога она [Лукреция] и муж ее будут представлены Вашему Высочеству. Те же, кто не разбирается в делах Вашего Высочества, придерживаются мнения, что после смерти герцога она совершит изменения в политике государства.

С момента смерти Александра VI и интронизации папы Юлия II Феррара снова стала государством, от которого папа ожидал политики экспансии, у Венеции же были на этот счет свои соображения. Юлий II дал ясно понять, что пока Эрколе у власти, он не является другом Феррары и правящей там семьи. Он благоволил Ферранте, и это предпочтение заставило Ипполито в гневе покинуть Рим. Используя Ферранте как инструмент, папа мог вызвать большие неприятности. Альфонсо решил сделать ставку на Венецию, предпочтя ее непримиримому папе. В сентябре он ездил в Венецию с целью получения поддержки от дожеской синьории. В критический момент, связанный с приближавшейся смертью Эрколе, супруга поддержала Лукреция. Она хорошо знала, как пользоваться своими все еще сильными связями. Близилось Рождество 1504 года, Лукреция надеялась занять высокое положение, к которому давно стремилась, — стать настоящей герцогиней Феррары. В первый раз они с мужем стали настоящими союзниками, и снова Лукреция была беременна.