Глава 4 ДВА СЛОВА ПРО «ЗАЩИТУ ОТ ДУРАКА»

Глава 4

ДВА СЛОВА ПРО «ЗАЩИТУ ОТ ДУРАКА»

Если вы нарушите данную инструкцию, завод–изготовитель не несет ответственности за последствия…

Инструкция к стиральной машине

Не сомневаюсь, что поверивший мне читатель, убежденный собранным в книжке материалом, готов обрушить на Петра самые гневные слова. Но, в конце концов, Пётр очень мало виноват в том, что он натворил. Трудно обвинять человека в том, что он — это он. Ну не подготовленный к правлению… Но его вынудили, чуть ли не заставили быть царем. Ну невежественный, грубый, дикий, сумасшедший… Но если так, если царь заслуживает всех этих названий — так что же вы ему все подчиняетесь?! Почему царь–маньяк так смертельно опасен для России?! И правда — какой странный «прыжок в утопию», когда страна послушно прыгает за своим царем!

В конце концов, сидел же на престоле Великобритании откровенно ненормальный король Георг III… И государство не развалилось.

Георг III из Ганноверской династии правил без малого шестьдесят лет… и каких лет! Он сидел на престоле с 1760 по 1820 год — как раз в эпоху войн в Америке, открытий Джеймса Кука в Тихом океане, развития плантационного хозяйства на островах Карибского архипелага; освоения Южной Африки, войны с маратхами и раджпутами в Индии, колонизации Австралии и Новой Зеландии, наконец, всех наполеоновских войн… И это только основные, только самые важные из событий, которые произошли в Британии и в её колониях за эти судьбоносные шестьдесят лет!

Американские колонии освобождались от власти Британской империи, а Канада, наоборот, из французской колонии стала колонией британской. Британия утверждалась на крайней оконечности Африки, и жившие там голландские переселенцы–буры стали постепенно переселяться в глубь материка, подальше от британских военных, моряков и чиновников.

В те же годы так называемых каторжников начали ссылать в Австралию и тем самым положили начало освоению хотя бы юга этого самого маленького из континентов. «Так называемые» — потому что, по тогдашним британским законам, смертная казнь полагалась по 69 статьям уголовного кодекса, в том числе за кражу любой собственности стоимостью больше 6 пенсов, и за действия, которые мы сейчас назвали бы «мелким хулиганством», а тогдашний британский закон называл иногда «угрозой общественному спокойствию». Само представление о том, кто такой «преступник» и «уголовник», весьма своеобразно в государстве, где 20–летнего парня могут приговорить к смертной казни за то, что он украл овцу (стоимостью в шиллинг, то есть в 12 пенсов), чтобы сварить бульону умирающему отцу; где девушку 16 лет, дочь боевого офицера, погибшего в Индии, публично секут плетьми и приговаривают к 25 годам каторги и пожизненной ссылке в Австралию. Большая часть этих «каторжников» не в большей степени уголовные типы, чем все остальное население страны, и если даже виноваты в чем–то, то в совершеннейшей малости.

Парень не взошел на эшафот только потому, что его отправили в Австралию (его отец тем временем умер, так и не поев перед смертью горячего).

А его будущая жена, совсем молоденькая девушка, офицерская дочь, попадается на том, что вместе с двумя подружками украла у богатой старухи шаль стоимостью в 10 пенсов. Девушки умоляют судей снизойти к ним: всем трем, дочерям вполне почтенных, но умерших родителей, стало буквально нечего есть. Они не могли найти никакую работу и несколько дней до «преступления» слонялись по улицам без кола и двора, не имея и куска хлеба.

«Порядочные девушки работают!

— обрывают их присяжные, и их вердикт звучит:

—Виновны по всем пунктам!»

Судья буквально набрасывается на девушек, стучит на них кулаком и ведет себя так, словно к нему привели самых страшных рецидивистов со всей Англии, а не перепуганных голодных девчушек. Единственное, о чем спорят судья и присяжные: украли они на десять пенсов и подлежат смертной казни! Но, с другой стороны, их трое… Значит, каждая украла всего на три и три десятых пенса, так? Значит, надо не казнить, надо избрать другое наказание. Только эта формальная логика, а вовсе не объяснение их обстоятельств спасает девушкам жизнь.

Впрочем, в книге датского историка Фальк–Рённе (Фальк–Рённе А. Где ты, рай? М., 1989) описано много не менее ужасных историй.

В Австралии с такими «каторжниками» и с плодами их рук происходит примерно то же, что с раскольниками — в Сибири. То самое «чудо», описанное Некрасовым:

«Землю да волю им дали…»

Почвы в Австралии оказались плодородны, травы как нельзя лучше подходили для овец и коров, а в благодатном климате даже настоящие каторжники становились добрее и умнее.

Все эти и множество других, не менее увлекательных историй, происходят в те самые шестьдесят лет, когда Великобританией «правит» Георг III. Он и в молодости–то не очень умен, этот Георг, даже, пожалуй, странноват… Мало прочих странностей, в годы его правления в королевском дворце начали справлять «черную мессу», вполне серьезно поклоняясь дьяволу. Есть серьезные причины считать, что приносились даже и человеческие жертвоприношения, но это пока не доказано. А вот то, что и Георг III, и его сын и наследник, Георг IV, при многих свидетелях клялись именем Сатаны и издевались над церковными обрядами — это факт.

Под конец же своих дней король Великобритании Георг III окончательно выжил из ума. В 1811 году в связи с умопомешательством короля было назначено регентство принца Уэльского — с 1820–го короля Георга IV, но и в 1809—1820 годах сумасшедший король сидел себе и сидел на троне.

Где–то плавал по морям, вёез ростки хлебного дерева капитан Блай, а капитан Кук открывал остров за островом, находя для британцев десятки мест, где можно основать колонии. На острове Питкэрн доживали последние бунтовщики, сверстники короля, а как раз в 1809 году было открыто место, куда они сумели спрятаться. Но сам–то король, глава Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, он–то не имел к этому ни малейшего отношения. Порой он и сам даже не очень понимал, что вообще происходит вокруг и кто он такой.

С именем короля шли в бой британские солдаты, штурмуя позиции тезки короля, Георга Вашингтона, и странно звучал их клич «Да здравствует Георг!» над первобытными, почти не населенными лесами Америки. «Именем христианнейшего короля Георга Третьего» провозглашались «новые» земли собственностью британской короны. «За короля и Отечество» шли в бой «красные мундиры» — британские солдаты, против маратхов, гуркхов и раджпутов. «Красные мундиры» в рукопашной смешивались с пестрой толпой экзотично одетых «туземцев», артиллерийским огнем останавливали воющую, беснующуюся толпу, волнами накатывавшуюся из глубин Индийского субконтинента. Именем короля сэр Роберт Клайв, командующий войсками Ост–Индской компании, объявил в 1773 году Бенгалию частью Британской империи.

«Именем короля, Георга Третьего, объявляю этот город частью Британской империи!»

— возгласил майор Пенкберн на полуразрушенной артиллерией, заваленной трупами индусов стене столицы Махараштры, Серингапатама, в 1799 году.

Именем короля адмирал Нельсон топил французские корабли при Трафальгаре и отдавал приказы герцог Веллингтон при Ватерлоо. Тем же именем того же короля полинезийцы–маори на Северном острове Новой Зеландии, признавшие власть империи, убивали и поедали тех, кто ещё не признал власти Георга III, а у Великих озер Америки ирокезы резали могикан. Короля Георга III представляли дипломаты одной из победивших стран на Венском конгрессе 1815 года, верша от его имени истинно великие дела, перекраивая карту Европы и решая, кому сидеть на французском престоле.

А сам король, именем которого правили половиной земного шара, чей флот владел Мировым океаном, сам король–полудурок в это время глупо хихикал, разглядывая муху на окне своей спальни, или спрашивал у одного из министров, где бы они могли встречаться. Он был не то чтобы глупым или неумным человеком, нет… Георг III был самым натуральным сумасшедшим. Не родись он от папы–короля, его заточили бы в новый сумасшедший дом, Бедлам. Там по всем правилам медицины XVIII века санитары поливали бы его темя ледяной водой, а врачи кормили бы его жуткими лекарствами, избивая за отказ глотать сушеных мокриц или живых морских червей, делали бы ему дымовые клизмы из можжевельника и читали бы над ним подобающие молитвы (снова избивая, если не слушает).

Родившись в семье короля, Георг III оказался избавлен от такой устрашающей судьбы, но, конечно же, ни умнее, ни вменяемее он от этого вовсе не стал. Парадокс в том, что шестьдесят лет его правления — это чуть ли не «звездный час» Британской империи, высшая точка взлета или, по крайней мере — крутая экспонента, прямо ведущая как раз к этой высшей, ослепительной «точке»! Экономика Британии находилась на крутом подъеме; именно в эти шестьдесят лет произошел «промышленный переворот» — в производстве начали применяться машины. Один человек теперь мог наткать за один день столько ткани, сколько раньше ткали несколько десятков. Ребенок лет восьми мог работать там, где раньше еле справлялся взрослый мужчина. Жутковатая деталь — на многих фабриках специально использовали станки, приспособленные к росту ребенка, или к большим станкам приставляли ящики — чтобы работники лет 8—10 могли бы дотянутся до рабочей части станка.

По мнению самих британцев, плату за промышленный переворот они заплатили совершенно ужасающую, но есть ведь и другая сторона — Британия обогнала остальные страны Европы, по крайней мере, лет на 30—40. Как раз в годы правления Георга III Англия стала «мастерской мира» — страной, которая могла предложить самые качественные промышленные товары и по самым низким ценам. Вся экономика Европы… да что там! Экономика всего мира оказалась замкнута на британскую.

Имел ли Георг III к этому хоть какое–то отношение? Нет, не имел никакого. Мог ли он ускорить развитие экономики в Англии? Нет, не мог. Может быть, он отдавал какие–то очень умные приказы, издавал законы, создавал условия для того, чтобы его подданные могли плавать по морям с трюмами, битком набитыми дешевыми товарами, и возвращаться с индусскими тканями, слоновой костью из Африки, жемчугом из Полинезии, лесом и льном из России, индонезийскими пряностями, металлом из Южной Америки, китовым жиром со всего Мирового океана? Нет, никаких умных законов он не издавал, никаких решений этого рода не принимал и, вообще, похоже, не слишком разбирался в экономике и в политике.

Может быть, Георг III водил армии и флоты Британской империи? Да спаси Боже Британию, если бы Георг III смог бы хоть что–то и куда–то «водить»! Конечно же, он не был ни военачальником, ни сильным политическим деятелем. Страна процветала в годы его правления именно потому, что Георг III, при самом пылком желании, не мог очень уж сильно помешать ей процветать.

У короля совсем не было прав и возможностей править?! Нет, не будем изображать Георга III бедняжкой–королем, у которого отобрано все, кроме королевского титула; эдаким королем Лиром XVIII столетия. Он не заслуживает жалости, потому что уж что–что, а права у короля были огромные. Не говоря ни о чем другом, ни одному человеку в Британии, кроме него, не сошли бы с рук ни «черные мессы», ни тем более ритуальные убийства людей в честь доброго приятеля–дьявола. И возможности править, оказывать влияние на ход событий у него были, причем совершенно колоссальные возможности.

Другое дело, что король не мог править без контроля и без участия других людей и других сил. Многие представляют себе английский парламент чем–то вроде нынешней российской «говорильни» — Думы. Это глубоко неверно, потому что парламент издавал законы продуманные, осмысленные, и вся Британия привыкла подчиняться этим законам. Ни один закон король не мог издать в обход парламента, и получается — чтобы изменить «правила игры» хотя бы в самой маленькой малости, король должен был убедить в своей правоте, во–первых, Палату лордов, где заседали от 600 до 800 титулованных аристократов, высшая знать страны. Эти люди хорошо помнили и свои собственные интересы, и интересы государства, а очень многие из них были образованны, опытны и умны.

Во–вторых, королю предстояло бы убедить в своей правоте членов Палаты общин, то есть от 800 до 1000 профессиональных политиков, которых уполномочили их избиратели и перед которыми эти политики несли вполне реальную ответственность.

То есть, желая изменить законы или ввести какой–то новый указ, король должен был не просто взять и приказать, или даже письменно приказать, как это делал Пётр I, когда писал очередной пустопорожний указ. Он должен был в чем–то УБЕЖДАТЬ своих подданных, искать согласия и точки соприкосновения.

А вот действовать в обход закона король не мог или, по крайней мере, почти не мог. Его возможности приказывать и добиваться подчинения в обход закона при любом политическом раскладе оставались очень невелики. Попросту говоря, даже королю можно было далеко не абсолютно все, чего бы он ни захотел. Даже «черные мессы» Георг III служил тайно, и открыто «антихристово» поведение Петра I для него было совершенно недоступно.

Потому что в Британии помимо парламента действовали мощные государственные институты типа Адмиралтейства или Министерства колоний — располагавшие и нешуточной вооруженной силой, и огромными материальными средствами. Эти ведомства возглавлялись людьми и образованными, и умными, и хитрыми. Эти люди — высшие сановники страны — обладали немалыми состояниями и уже поэтому оказывались слабо зависимыми от власти… в том числе от королевской власти. А диапазону власти, которым располагали адмиралы из Адмиралтейства, позавидовал бы не только любой сподвижник Петра, но и любой сотрудник его отца — любой боярин Борис Иванович Морозов или думный дьяк Артамон Сергеевич Матвеев, хотя и подчиненных у них было больше, и диапазон власти пошире. При необходимости они, высшие чиновники, могли объединиться и друг с другом, и с парламентом, и с любой другой политической силой… в том числе и против короля.

Одним словом, в британской политике сталкивались разные общественные и государственные институты, разные группы людей и разные учреждения. Никто не имел абсолютного права говорить от имени всех или от имени какой–то высшей истины, и король был только лишь одной из сил в этом поле.

Между прочим, вот в этом король Великобритании не так уж сильно отличается от своего русского коллеги, московитского царя, Алексея Михайловича Романова. И Алексей Михайлович был ограничен в своей власти — пусть не писаными законами, но неписаными традициями, он вовсе не мог сделать все, что ни пришло бы ему в голову.

Точно так же в поле русской политики XVII века сталкивались интересы крупных феодалов, разных классов общества и разных государственных структур (приказов, Боярской думы и так далее). Общая тенденция развития была как раз в постепенном ослаблении традиции, в замене её законами, во все более тонком и сложном ограничении власти царей.

Алексей Михайлович даже приятнее Георга III, как вообще умный и образованный человек приятнее сумасшедшего и дурака, а приличный богобоязненный семьянин привлекательнее сатаниста, одержимого манией разрушения.

Если же вернуться к Георгу III, то существенно важно вот что: реально король для проведения своей политики мог только договариваться с другими силами, убеждать их помочь ему… или интриговать, ставить «своих людей» на ключевые места. Например, в 1762 году (не успел Георг III прийти к власти) правительство вигов, которое фактически контролировал Уильям Питт–старший, сменило правительство королевского фаворита Дж. Бьюта, и в дальнейшем, до начала 1780–х, правительство возглавляли ставленники короля.

Некоторые ученые, кстати, именно с этим связывают неудачи во время войны с Соединенными Штатами: по их мнению, более разумные политики могли бы или не допустить войны вообще, вовремя пойти на разумные уступки. Или развалить еле–еле сложившуюся коалицию штатов, разделить их на союзные и враждебные и эти враждебные штаты постепенно удавить и принудить к капитуляции — как силами самой Британии, так и силами союзных штатов.

Не говоря уже о том, что и военные действия могли бы вестись совершенно на другом уровне. Ведь правительство Британии очень долго не могло понять — в Америке происходит не просто локальный бунтик, который можно подавить силами наемных солдат, натуральным образом купленных в германском герцогстве Гессен. Соединенные Штаты Америки устроили вполне серьезную революцию, и необходимо напряжение всех сил, срочная посылка в Америку всех элитных войск.

Если это мнение справедливо, получается, что Георг III все–таки сумел нанести Великобритании существенный вред. Но и в этом случае такой вред мог бы оказаться несравненно более масштабным; скажем, Прутский поход Петра I явно принес России несравненно больше неприятностей, чем проигранная в Америке война — Британии. В целом же правление сумасшедшего короля очень мало… если сравнивать с Россией, то просто поразительно мало сказалось на достижениях Британии за 60 лет правления Георга III.

Получается, что рыночная экономика Британии, корпоративная система управления и парламентский строй ставят мощнейшую «защиту от дурака». Хорошо, конечно, если король — умница и талант; такой король может очень помочь своей стране и сделать для нее много хорошего. Но если даже король не особенно выдающаяся личность, и даже если он и вовсе не способен править страной, ничего страшного! Всё равно идет промышленный переворот, все равно избыточное население выбрасывают из страны, разгоняют по Новой Зеландии, Австралии и Южной Африке; всё равно британские корабли бороздят все океаны планеты, а рёв британских пушек знаменует для темнокожих обителей Африки и Востока наступление новой эпохи — британского колониализма.

А король?! Что — король? Пусть сидит в Вестминстерском дворце да поменьше показывается на люди. Играет он роль символа нации? Того, чьим именем берут города и выигрывают сражения? Ну и пусть себе играет, никому от этого не хуже, и вообще — бывают символы ещё противнее.

Очень похоже, что, существуй в Московии образца 1689 года такой же строй, как в Великобритании образца 1760–го, — и вовсе не так уж опасен был бы Пётр и весь стоящий за ним клан Нарышкиных. Если бы действия царя находили бы поддержку остальных политических сил — он бы имел полную возможность проводить нужную ему политику. Если же нет — включается «защита от дурака», после чего Пётр мог бы так и сидеть и писать свои 20 тысяч указов… да хотя бы и 200 тысяч — кому от этого плохо, если ни один из его указов не может ни уничтожить крестьянское производство полотна, ни погубить 3000 стрельцов?! Пусть его пишет, ведь все равно любой указ станет обязательным к исполнению только тогда, когда его «приговорит» Боярская дума, признает патриарх, когда с его содержанием согласятся дьяки главнейших приказов…

Наверное, и на Руси мог бы сидеть на престоле государь не особо вменяемый, лишь бы он особо не мешал обществу делать то, чему пришла пора. Да, кстати, такой царь был и у нас! Царь Федор Иванович, сын Ивана Грозного, был откровенно невменяем.

Степень его невменяемости задним числом определить непросто, потому что чем хуже относились люди и к стране, которую возглавляет монарх, и к самому монарху, тем больше и с тем более красочными подробностями склонны они рассказывать о его душевной болезни. Но, в любом случае, был Фёдор Иванович человек тихий, не склонный никому ни в чем мешать, и страна действительно шла себе, куда идется, без особенного руководства со стороны царя.

Очень возможно, что, если бы сын Нарышкиной оказался таким же тихим, бесцветным дурачком, он, при определенных обстоятельствах, мог бы и не оказать особого воздействия на ход событий. Даже при том, что «защиты от дурака» не было в русской политической традиции, что делать!

Вообще же получается довольно мрачная картина. Вот почти целое столетие идет поступательное развитие страны. Достигнуто очень многое, страна почти стала частью Европы. Государство процветает, оно на подъеме.

…И всё это летит в пропасть только потому, что на троне оказывается не вполне вменяемый «царевич второй свежести». Во–первых, по–человечески обидно. Во–вторых, все же неплохо бы понять, почему всё это происходит.

Получается, что судьба страны зависит не от воли её народа, не от успехов, достигнутых в разных сферах жизни, не от уже написанных законов. Нет! Государство и народ вверяют себя одному человеку — монарху. Власть его так необъятна, что он может отменить законы или не обращать на них внимания и может с легкостью необычайной уничтожить все, что накапливали поколения.

А все остальное население настолько бесправно, что нет никаких совершенно механизмов остановить опасного маньяка на троне.

Только не надо думать, что лишь в Европе сумасшедший мог сидеть на троне и при этом причинить сравнительно мало вреда. И на Востоке хватало весьма причудливых правителей. В годы царствования многих из них, совершенно независимо от воли владыки, страна достигала экономического, политического или культурного расцвета.

Вот, например, мусульманский халиф Хаким из династии Фатимидов (правил в 996—1021 годах). Фатимиды, возводившие свой род к дочери Мухаммеда Фатиме, создали мощное государство, в котором светская власть сочеталась с религиозной, и столицей своей сделали Каир.

Халиф Хаким в чем–то напоминал Петра — уже тем, что, издавая даже самый идиотский указ, всегда пытался объяснять, зачем это всё нужно. Например, Хаким велел женщинам никогда не выходить из своих домов,

«потому что им это совсем не нужно»,

и велел своим подданным спать днем, а бодрствовать — ночью. Ведь ночью прохладнее и жить и работать приятнее…

Так он и развлекался без малого четверть века, а потом Хаким как–то собрал придворных и доходчиво объяснил им, что ни они, знать халифата Фатимидов, ни весь остальной мусульманский народ не достойны такого правителя, как Хаким. Объяснил, печально покачал головой, а потом… сел на осла и уехал в неизвестном направлении. Куда поехал бывший халиф, что он делал, где сложил свои кости — история умалчивает. И из Египта, и из истории мусульманского мира Хаким исчез совершенно бесследно; как принято говорить в таких случаях, «никто никогда его больше не видел». Можно только гадать, не свел ли счеты с ним кто–то из подданных, несколько уставших бодрствовать по ночам, или не сидел ли ещё несколько десятилетий где–то у водоема в Медине или Мекке старый нищий, в котором попросту некому было опознать бывшего халифа… Ничто неизвестно, и потому все возможно.

Но как бы ни куражился Хаким, а халифат находился при нем на вершине своего могущества и славы! Далек был день, когда Фатимиды владели только небольшой частью Северной Африки, и так же далеко другой день — когда от халифата отпадут Сицилия и Алжир, а сирийский феодал Салах–ад–Дин поднимет против них восстание и государство Фатимидов окончит свое существование…

Не менее странноватым был и современник Петра I, японский сёгун Цунаёси Токугава, пятый сёгун в династии Токугава, прозванный «собачьим сёгуном» (ину–сёгуном). Правил он в 1680—1709 годах и «прославился» серией указов, тоже чем–то неуловимо напоминавших петровские: как своим волюнтаризмом, так и невероятной надуманностью.

Сёгун Цунаёси опекал и защищал от всяческих обид животных, в первую очередь собак… Делал он это потому, что однажды буддийский монах объяснил Цунаёси, что отсутствие у него мужского потомства объясняется грехами, совершенными в прошлых жизнях — в этих прошлых жизнях он погубил много живых существ.

Поскольку Цунаёси родился в год Собаки, по 12–летнему календарю, он и решил посвятить больше всего внимания собакам. В 1687 на бедную Японию посыпались «собачьи указы» — общим числом до двадцати (тоже похоже на Петра). Подданные сёгуна не должны были убивать, бить, пугать собак, отказывать им в пище или в праве войти в их дом. Даже обращаться к собаке или говорить о собаке нужно было с соблюдением определенных вежливых форм. Не просто какая–нибудь «ину» — собака. А уважительно — о–ину–сама, что можно перевести примерно так: «уважаемая госпожа собака».

Трудно сказать, насколько соблюдала Япония «собачьи указы». Во всяком случае, жители города Эдо, «восточной столицы» (по–японски Токе, что и стало позже официальным названием города — Токио), были настолько недовольны, что в 1695 году городские власти Эдо организуют питомник на 50 тысяч собак. Местные власти нетрудно понять — и не выполнять указания Цунаёси они не могут, и игнорировать мнение народа они не в силах. Власти Эдо пытаются и соблюдать «собачьи указы», и одновременно убрать собак из города, тем самым ослабив недовольство.

В 1709 году, как только умер Цунаёси, все его «собачьи указы» преемники тут же отменили, и «собачий сёгун» вошел в историю на правах своего рода ходячего живого анекдота.

Но как раз на годы правления странноватого Цунаёси приходится взлет японской культуры! Как будто специально для того, чтобы показать — никакой специальной закономерности не существует, не связаны напрямую таланты правителя и цветение его страны… Или тут опять сказывается «защита от дурака»?

В истории Японии огромное значение придается «годам Гэнроку» — 1688—1703 годам: это время максимального взлета городской культуры. Время, когда возникли явления, очень похожие на культуру Нового времени в Европе. Это время появления театра кабуки, рассчитанного на горожан, причем на демократические слои населения и их непритязательные вкусы.

Это эпоха писателя Ихара Сайкаку (1642—1693 годы), зачинателя японской городской литературы, создателя целой серии приключенческих романов. Его повести из жизни горожан открыли целое направление в японской литературе, получившее название «укиё–дзоси» — «рассказы о суетной жизни».

Это эпоха Мацуо Басе (1644—1694), мастера японского трехстишия–хокку, и драматурга Модзаэмона Тикамацу (1653—1724), чьи пьесы ставятся до сих пор. Это время, когда жил художник Корин Огата (1658—1716), предшественник и учитель Китагава с его портретами, и Хокусаи Кацусика с его пронзительными видами Фудзиямы и знаменитой «Волной».

Приходится признать — и тут страна жила сама по себе, а её властитель сёгун Цунаёси — сам по себе, в своих собственных измерениях.