ГЛАВА V

ГЛАВА V

Найдено за лучшее дозволить каждому держаться той веры, какой бы она ни была, которая только не противна законам чести и совести, особливо если учение сей веры наставляет быть добрым, честным, прямодушным и сострадательным к ближним.

Из древнекаменщических правил

Масоны проповедовали принцип свободы совести. Откровенно и открыто говорили они о свободе совести в своем кругу, члены которого были связаны присягою и честным словом о молчании. Чаще всего для проведения своих идей путем печати они выбирали чужие мысли, чужие статьи, вполне соответствовавшие их воззрениям, и, повторяя их, укрываясь за других авторов, содействовали масонской пропаганде. Издатель «Друга Юношества» поместил переводный с немецкого рассказ неизвестного автора О.С. об Александре Македонском. Александр прибыл в Вавилон, и к нему явились священнослужители разных вероисповеданий. Он обратился к ним с вопросом, признают ли и почитают ли они высочайшее невидимое существо; священники воскликнули: «ей, ей!» Из дальнейших вопросов царь убедился, однако, что у каждого было свое особенное название Бога. Александр повелел всем звать Бога именем Зевса, как зовет он сам, единый их владыка, отныне. Священники впали было в уныние, как один из них, старый и мудрый брамин, предложил царю повелеть и солнце называть всем одинаковым греческим словом — гелиос. Царь устыдился этому предложению и сказал, отменяя свое первое повеление: «Всяк да употребит собственное слово: я вижу ясно, что образ и знак не есть еще существо самое». Очевидно, этот рассказ как нельзя более находится в соответствии с принципом свободы совести.

Бог — единый источник всякой жизни, каким бы именем Его ни называли, как бы Его ни славословили, какими бы молитвами ни вела с Ним беседу человеческая душа. Этот взгляд масонов ясно выразился во всемирной молитве высочайшему, всемогущему Отцу,

...кого чтут все языки,

во всех веках, во всех странах,

кого святой мудрец и дикий

в различных славят именах.

Богу равно любезны все его творения. Он — Отец и Творец всех. Язычник, христианин лишь наименование, придуманное самими людьми под внушением князя мира, для Бога же и язычники, и христиане — равно люди. Должна существовать в мире только одна равноапостольская церковь.

Так учили масоны. Масонское сообщество было внеисповедным, а потому и члены его не могли, конечно, быть добрыми сынами какой-либо церкви с ее раз установленным ритуалом и точно указанной догматикой. Православное духовенство, как уже было указано выше, бросало масонам упрек в отступничестве от веры отцов, от православия[97], оно обзывало их атеистами. Глава римско-католической церкви, папа Климент XII называл масонов еретиками и отступниками и предавал их отлучению от церкви. Не сочувствовавший масонам архимандрит Фотий также их предавал анафеме. Это была обоюдная неприязнь между масонством и духовенством. Однако среди масонов насчитывалось несколько лиц православного и инославного духовенства[98].

Почти во всех масонских законах и ритуалах встречается правило, что в братство могут быть приняты все без различия люди, при условии исповедания ими христианской религии. Казалось бы, что этим правилом создается запрещение приема в орден нехристиан и образуется непреодолимая преграда к осуществлению соединения всех племен в одну всемирную семью. Это правило резко выделяется на фоне страстной проповеди о равенстве всех людей и при рождении, и по смерти, о всемирном братстве людей. Как помирить эти два противоположные требования? В моих архивных поисках мне удалось найти страничку, затерявшуюся среди розенкрейцерских ритуалов и оказавшуюся в соседстве с протоколом основания тайной ложи. Эта любопытная, драгоценная страничка объясняет указанное мною противоречие. Она тем более интересна, что изложенное в ней объяснение мне встретилось только один раз среди сотен просмотренных масонских бумаг. Вероятно, это было тем сокровенным документом, который не давался братьям для списания, хранился у высших начальников и в случае грозившей опасности или при приближении смерти предавался огню: «В § 2-м теоретической степени, — читаем в этом объяснении[99], — сказано, что каждый брат одной какой-либо известной христианской религии принадлежать должен и, исполняя в точности законы оной, имеет, впрочем, свободу соглашаться на те мнения, кои могут наиближайше руководствовать его к спасению, сильные будут соделать его праведным, добронравным и готовым к услугам ближнему. Что есть вера? Вера есть ум Христов, а из сего и следует, что, где дух или ум Христов, там и свобода; нет разницы между иудеями и греком, обрезанным и необрезанным, свободным и рабом, ибо Христос есть во всем». Вот масонское объяснение, вот их распространительное, с натяжкою, толкование веры. Христос есть во всем, т. е. Христос может быть и в христианине, и в последователе иудейской религии, и в язычнике. Христианами должны называться не только те, которые приняли христианское крещение, но и все, имеющие в себе Христа. Очевидно, что подобное масонское объяснение делает понятным, почему в лоно масонское могли попадать не только одни христиане. Значит, и не вызывающее с первого взгляда никакого сомнения правило о том, что шотландский мастер не может не быть христианином, правило, которому, казалось бы, нельзя не верить, могло иметь иносказательное значение и за несложными словами скрывалась сложная мысль.

Масонский орден стоял вне религиозных предрассудков, вне круга догматических пререканий и догматически-религиозных споров. «Вы не изошли проповедовать о храмах или пище и питии, ниже о одеждах и обрядах пременяющихся, но о едином пребывающем во веки Глаголе Божием»[100], — восклицает масонский вития, разъясняя, что общение истинных братьев, ищущих истинного света и желающих приближения Царствия Божия, основано «не на букве, но на духе, не на обрядах, но на истине». Масоны возмущались не столько самыми обрядами как таковыми — они сами имели ритуалы, где символизировалось их учение; они возмущались тем, что обрядность, по их мнению, осталась у громадного большинства русского духовенства единственным выражением их христианства. Поставляя идеалом для себя деятельных христиан, масоны отказывали в уважении священнослужителям — «по имени лишь таковым» и не считали грехом исполнение христианских таинств любым из своей среды братом; если из числа братьев был священник, ему в этом случае отдавалось предпочтение. В ритуале торжества Иоаннова дня сказано[101]: «Все братья всех степеней собираются во всех украшениях их степеней и в запонах в такую церковь, где и священник есть масон». Существует предание, что Новиков оставлял у себя, в селе Авдотьине, святые дары для совершения причащения самолично. Вероятно, это предание народилось от рассказов о том, что в этом селе совершалось масонами причащение. Это тем более вероятно, что масоны высших степеней совершали так называемые трапезы любви, в воспоминание тайной вечери; обыкновенно это бывало в великий четверток, но иногда еще и в дни покровителей братства, св. Иоанна и Андрея[102]. Иногда ритуал тайной вечери влагал в уста префекта, при преломлении хлеба, слова: «по примеру нашего Великого Мастера преломляем хлеб и едим в упование на святое слово Его. Да дарует нам всевышний Отец ради Сына своего отпущение грехов и вечное блаженство». После этих слов происходила раздача хлеба, и префект, взяв чашу, говорил: «На кресте пролиялась кровь нашего Спасителя за нас и се был символ нового завета, запечатленный его смертью. Он, прияв чашу, даде искренним своим, глаголя: пиите от нея вси, сия есть кровь моя за вас и за многих изливаемая во оставление грехов, и сие творите в мое воспоминание. Со священным и благоговейным ощущением, которое водворяет истинная вера к воплощенному Слову, да последуем Его заповеди». Приступая к питью, префект говорил: «Мы все, яко одушевленные единою к Нему любовию и взаимною друг друга искренностью, пием от единые чаши, вкушая в виде вина кровь Спасителя, в отпущение прегрешений наших». Обряд тайной вечери совершали братья вообще не ниже 7-й степени, но есть свидетельства, что о совершении этого обряда уже знали братья 4-й степени, которые приглашались к торжеству в ложу, но не «шествовали в предел совершать с высшими братьями воспоминание». Имеются ритуалы столовых лож 5-й степени, в которых председающий мастер, приняв чашу с вином и хлеб от обрядоначальника, отламывает от него частицу, передает его другим братьям, чтобы каждый тоже отломил себе по частице, и говорит установленные слова: «Бог да благословит нам хлеб сей»; далее он отпивает вина из чаши, передает ее другим братьям, дабы она прошла весь круг, и говорит: «Да будет нам напоминанием союза неразрывной верности и любви к братии нашей». Обряд торжествования в великий четверток был в силе еще в 1821 г., когда на востоке Москвы, в теоретической степени, 7 апреля, в 7 3/4 час. пополудня, было, как значится в протоколе, воспоминание тайной вечери в присутствии тринадцати братьев.

Акт посвящения в первосвященники невидимого капитула у масонов заканчивался вручением новопосвященному хлеба и вина со словами: «Се есть пища и питие нашего священного ордена, мир да будет с тобою». После этого раздавалось пение: Тебе Бога хвалим. Чрезвычайно любопытным является такой документ посвящения «в священное состояние священства» в бумагах русского масона XIX века, потому что этот документ, будучи заимствован, по-видимому, из заграничных обрядников, включал, однако, пение православных молитв. В обряде посвящения в первосвященники, которых по правилам могло быть всего семь на всей земле, совершалось помазание елеем на челе и руках со словами: «Помазую тебя елеем премудрости и святости во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь!» При крестообразном возложении рук на голову кандидата говорилось: «Дух святый да снидет на тя и да пребудет над тобою, да восприимиши духа премудрости, духа разума, духа совета, духа ведения, духа крепости, духа благочестия и духа страха Господня, гряди с миром». Далее делался горящим углем, взятым из кадильницы, троекратный крест над языком с возгласом: «Мы касаемся языка твоего огнем Святаго Духа и прилагаем к оному печать скромности во имя Отца, Сына и Святаго Духа!» Посвящение в первосвященники должно было производиться в Церкви или часовне (греческой или латинской). На белой завесе, над алтарем, утверждался большой красный тамплиерский крест. В ритуале имеется следующее знаменательное постановление, лишний раз служащее доказательством, что масоны зачастую сами совершали обряды вместо священников: «Каждый невидимый капитул имеет из духовенства своего священника, который хотя и без голоса, но коего обязанность состоит в том, чтобы отправлять церковные обряды по первенствующей или владычествующей в каждом государстве религии, как-то, по просьбе братьев служить обедни и воспевать гимн Святому Духу, повторяемый тайно братьями, а потом должен он, благословя елей, удалиться; когда священник выйдет, то начинается принятие, и братья одеваются, и ежели обстоятельства не позволяют священнику сего обряда исполнить, то сами братья оный гимн воспевают, после чего начинается принятие». Упоминаемый здесь гимн Святому Духу есть молитва «Царю небесный».

Масоны совершали еще обряд воспоминания о почившем брате, так называемые траурные ложи. В сороковой день по смерти достойного брата братья собирались в ложи, чтобы почтить его память и воздать ему должное. В масонских песнях отвергается как излишний обычай посылания «печальных карт»; однако масоны постоянно рассылали не только членам ложи, к которой принадлежал усопший, но и членам других лож приглашение украсить своим присутствием печальное торжество. В траурной ложе произносились ритуальные слова, воспевались гимны, возжигался спирт, и гроб осыпался цветами, а вития говорил слово, где раскрывалась пред братьями вся жизнь покойного брата и совершалась оценка исполненного им на земле труда. Брату витии предоставляли для этой речи пользоваться как материалом автобиографией усопшего, хранившейся в архиве ложи, и сведениями, собранными о нем братьями в период времени от предложения к его принятию в орден до самого принятия[103] или при повышении в более высокие степени»[104]. В протоколах лож часто встречаются записи о торжествовании траурных лож. Существовал специальный ритуал траурной ложи, иногда для особо чтимых братьев писался этот ритуал со включением его имени. Масоны ставили памятники умершим братьям и на кладбищах, чаще всего в виде дикого камня, и в ложах; порою памятник заменяло какое-нибудь филантропическое учреждение или издание биографии умершего или же его сочинений.

Есть намеки и на желание русских масонов, по примеру западноевропейских братьев, ввести масонское крещение детей. Ответственность за такого ребенка всецело падала на братство, которое принимало на себя попечение об удовлетворении его духовных и материальных нужд, о его воспитании и образовании. Такой ребенок, получавший в патронат весь орден, почитался как бы принятым в масонство, и при достижении им известного числа лет все его принятие ограничивалось принесением света верности братству; обычные испытания отсутствовали.

Масоны горячо ратовали за отмену расходов на возведение дорогостоящих церквей. Ссылаясь на св. Иоанна Златоуста и Иеронима и мнение первых христиан, они утверждали, что забота о ближнем и есть, собственно говоря, построение угодного Богу храма. «Что пользы от того, если престол в церкви блестит от золота, а члены Христовы томятся от глада?» Лучше было бы употреблять деньги на убогих, как на живые храмы.

Масоны выражали недовольство теми священнослужителями, которые своею нетерпимостью и крайнею приверженностью к обряду сеяли раздор и смуту, вместо того чтобы помирить враждующие стороны, между которыми вражда основывалась только на мертвой букве. Масоны возмущались теми, кто в решении вопроса, рыба ли вязи-га, усматривал великую задачу. «Напиши, — смеется сквозь слезы Лопухин в письме к Руничу[105], — что все равно поминать, что на траве, что на кутье, вот соловей и закричал смело», т. е. такие речи возбудят большое волнение. Усматривание духовными лицами соблазна в речах масоны называли догматико-инквизиториальным приемом. Им не нравятся речи таких проповедников, у которых собственное слово расходится с делом. Поручик Федор Кречетов[106], причастный к масонству, не любил духовных особ. Многие из них, по его мнению, были духовными святошами и государственными тунеядцами, занимающимися пустобарабанным проповедованием: «это воры и великие плуты». «Не тот только духовный, — возражал он однажды петербургскому митрополиту Гавриилу, этому, по его словам, «великому президенту и плуту», предложившему ему вступить в монахи и сделаться архимандритом, — кто носит длинную рясу, а тот, кто живет духом кротости и исполняет закон Христов». Он говорит, что при появлении истинного света архиереи перестали бы чесать в церквах гребенками бороды, в которых и вшей-то нет, и не стали бы показывать народу одну зажженную свечу, говоря, что так да просветится свет пред человеки, яко да видят добрые дела, а истинно доказали бы правоту этого изречения. Невзоров, возмущаясь московским духовенством, писал князю А.Н. Голицыну: «Духовные сделались совершенными торгашами, стараются только умножить своя доходы отдачею в наймы домов, подвалов, огородов и подобного. Свидетельством тому служат все подворья архиерейские и монастырские в Москве, составляющие гнезда трактиров, харчевен, постоялых дворов и лавок, к единой роскоши служащих. Религию же Христову и богопочитание они заключают только в умножении золота и парчей и жемчугов церковных, почему явные грабители, делающие в монастыри и церкви вклады, становятся у них лучшими христианами; истинные же поклонники Иисуса Христа, старающиеся о распространении истинного духа евангельского, почитаются от них безумными и фанатиками и подвергаются гонению. Всего же чуднее, что начальствующие монахи ныне начали явно говорить, что они не монахи, а начальники и правители церкви, а постригаются в монахи только для поддержания религии». Подобные же мысли встречаются в рассуждении о монашеской жизни, напечатанном в 1784 г.[107]: «на служение пришел, а не для праздности и разглагольствования». «Одежда и уборка волос, — читаем в другом масонском рассуждении, — не важные вещи суть; перемена нравов и совершенное умерщвление страстей делают истинного христианина».

Масоны доходили до отрицания монашества: «Анахорет, по собственному своему плану таковым сделавшись, есть тунеядец». Правом удалиться от общества, по масонскому взгляду, мог воспользоваться только тот, кто не нарушает ни одного обязательства. «Ежели не истребится в человеке материя, воспаляемая соблазнами, то и в самой пустыне даже может она зажигаться тварями, обитающими в его воображении». Если же родится любовь к добру, то человек и в мире может принести пользу своему брату.

По мнению масонов, многие монашествующие были на самом деле монахами лишь для виду, и мирские дела были близки сердцам их. В «Покоящемся Трудолюбце»[108] помещена интересная статья «Письма с того света в Москву от Мумиаха к сыну малыя земли, муравью, живущему в муравейнике». «Иные же, — пишет в этой статье отец к сыну, — всенародно умерши миру, опять начинают воскресать в оный приватно. Тогда единственно остаются четки для защищения себя от подозрения. О сих можно бы было тебе сообщить более, но опасаюсь, чтобы они, имевши крылья столь же быстрые, как и самые ангелы, не возлетели в наш круг для отмщения». Обитатель того света, и тот будто бы опасается мщения. Масоны же нападали на духовных лиц, не боясь мести и не особенно тщательно выбирая свои выражения, хотя и прибегая к иносказаниям. В «Вечерней Заре», между прочим, читаем[109]: «Законодатели и тираны пребывают со жрецами в самом тесном союзе, они должны прорицать и добро, и зло, благоприятствовать тем или другим жертвам, так как политика того требует, ибо нет ничего согласнее между собою, как фанатизм и обман». Масоны также говорили: «кто хочет обрести милость у богов, тот наипаче должен приобрести себе дружество жрецов».

Отрицая посты, масоны проповедовали, что чистому все чисто. Этим сознанием излишности постов проникались даже масоны-священники. В первые дни царствования Екатерины допрашивался священник л. — гв. Преображенского полка Андрей, «яко подозрительный человек, масон и явный злодей церкви святой»; его было поведено заключить под стражу за то, что он «бывшему государю в Петров пост разрешал мясо есть». Христианский пост масоны называли лекарством. При определении сущности поста и говения масоны иногда употребляли чрезвычайно резкие выражения, сравнивая их даже с жертвами и заклинаниями: «Жертвы, говения, посты и заклинания суть такие средства, коим боги не могут противиться. За сим следуют прорицание, волхвование, восторги и содрогания, а сие все вместе составляет половину обмана, половину суеверия и не что иное, как сильно действующее воображение»[110].

Не признавая христианского поста, масоны, однако, среди других приемов к достижению экстаза и галлюцинаций, пользовались также и постом. В теории о том, «как повелевать духами чистыми», предписывается поститься сорок дней таким образом, чтобы в первый день вовсе не употреблять ни пищи, ни пития, на другой — «вкусить, не отягощая себя», на третий день снова поститься, и так в продолжение почти шести недель[111]. Постились иногда масоны по три дня через три дня.

Духовенство обвиняло масонов в ереси, и оно было в этом отношении совершенно право: с точки зрения всех христианских вер масоны являлись сектантами, вводившими новые образы служения Богу. Чтимые христианскими церквами таинства причащения, священства, крещения и христианские обряды погребения они совершали по своим своеобразным обрядникам. Масоны всюду повторяют, что не в букве дело, а в духе. Они могли считаться просто христианами, вне какой-либо церкви, на самом деле создавая как бы новое вероисповедание. Но духовенство обвиняло масонов в совершенном неверии, в полном безбожии. И здесь оно сильно заблуждалось. Во всех масонских сочинениях, в их речах, в обрядниках — всюду выражается требование от поступающего в ложу веры в Бога и бессмертие души, всюду поставляется в условие каждому принимаемому стремление к добру. Как нужно верить, как представлять себе это высшее начало — было безразлично. В протоколе ложи Умирающего Сфинкса в 27 день XI месяца 1820 г.[112] встречается любопытная запись о некоем ищущем Агапьеве; оказалось, что этот Агапьев, представленный для приема в братство, сомневался в истине воплощения Спасителя и Св. Писания, а вступить в орден желал для того, чтобы узнать, что последует с ним по смерти; при дальнейших вопросах обнаружилось, что «ищущий страдает, не зная, что будет за гробом, беспрестанно в тревогах, и сердце жаждет успокоения, в вочеловечении Спасителя он находит для себя великую нужду уверовать, но разум понять не может, как Божество могло соделаться плотию». Братья пришли в смущение, но так как по уставу принять можно было лишь верующего в бессмертие души и в Бога, то Агапьева поручили руководству одного из братьев», воздержавшись от его немедленного посвящения; при этом великий мастер высказал, что даже язычники верят в воздаяние зла и добра по смерти и что Агапьев мог бы заключить уже по рассудку, что так и будет.

Занятие таинственными науками — например, магией, — соединяется у масонов с исканием путей быть полезными человечеству и провести свою жизнь так, чтобы конец жизни был ближе «к слиянию с Существом Немерцающим». Увлекаясь магией, масоны выставляли ее отличие от чернокнижия. Если они ищут способа повелевать духами, то исключительно, как они выражались, духами чистыми. «Белая магия не есть опыт праздности или химера умомечтательная, — гласило масонское определение, — сия нужда возведет тебя в степень совершенного очищения». Соблюдая наставления белой магии, человеческая душа должна уподобиться ангельской, а воля — возыметь силу повелевать духами чистыми, «на одни дела пользу приносящими». Подобно тому как вступление в масонский орден возбранялось злодеям, занятие белой магией запрещалось имеющим злое сердце и зараженную пороками душу. Если же ты человек добродетельный, то «дух твой хранитель покажет силу произрастаний и действие минералов, вручит тебе ключ к таинствам, единое слово, тобою произнесенное, излечит умирающего, а прикосновение воскресит умершего, но не льстись СИМ и страшись помогать людям злым, дабы чрез силу твою не произвести вреда горшего». Целым рядом физических и духовных испытаний человек, по указанию белой магии, мог действительно достигнуть «экстатического» состояния и галлюцинаций. Масонами, как выше изложено, соблюдался иногда долгий пост; они безусловно воздерживались порою от вина; если к этому прибавить уединение, молчание, пребывание долгое время в одном каком-либо положении без движения, в темноте, повторение подряд одних и тех же молитв, то станет понятным приподнятое настроение даже у человека с крепким здоровьем и нерасшатанными нервами. Многие масоны рассказывали, что достигали сверхнатурального состояния; блаженство и восторг, испытанные ими в это время, по их уверению, невозможно описать словами. Любопытно соединение в русском масоне возвышенных стремлений, глубокой веры в Творца вселенной и бессмертие с постоянным изысканием средств познать не только видимый, но и невидимый мир. Признавая существование высших духов, масоны желали заставить их служить себе и обращались за помощью в достижении этого с молитвами к Богу и к тем же духам. Во второй степени магии испытуемый молился: «Сердце чисто созижди во мне, Боже великий, и душу праву обнови силою твоею; чаю и воскресение мертвых и жизни будущего века».

«Кто атеистом был, — читаем в «Свободнокаменщическом магазине», — запрещен вход в ложу по примеру древности, где воспрещалось посвящение в элевзинские мистерии всем безбожникам, бродягам, смертоубийцам, нечестивцам». Автор-масон доказывает, что в масонстве больше, нежели думают, сходства с мистериями элевзинской Цереры. «Из всех клевет, — восклицает он, — самая недостойная есть та, когда обвиняют масонов, что они научают безбожию и безверию; они призывают Бога, яко великого Строителя мира, и сие выражение благородно и высоко!»

Действительно, масонство должно быть изъято из подозрений в атеизме. Среди масонских клятв немало таких, в которых клянутся именем Бога; бывали клятвы «поклоняться Богу и духом, и истиною»; бывали клятвы о проповеди христианства, об его насаждении, об его защите от неверных; бывали клятвы о распространении православной веры. Почти все ритуалы наполнены молитвами; все обряды испещрены цитатами из Евангелия, почитаемого краеугольным камнем масонства.