ГЛАВА II

ГЛАВА II

Обет природы был равенство, но человек нарушил скоро оный. Каменщик восстанавливает первобытные права человеческого племени; он не жертвует никогда народным предрассудкам.

Законы ордена св. каменщ. Отд. VIII

«Вселенная есть отечество каменщика», — читаем в законах ордена св. каменщиков 1812 г.[29] В масонской книжке «Влияние истинного свободного каменщичества во всеобщее благо государств»[30] встречается наименование масонами самих себя «прямодушными космополитами или всемирными гражданами». Великий союз союзов, т. е. орден свободных каменщиков, должен был соединить в одну всемирную семью людей всей вселенной под неограниченной властью одного властителя, имя которого любовь.

Когда «любовь взойдет на трон», мечтали масоны, тогда «век Астре-ин возвратится». Даже брат, отрекшийся от каменщического союза, предавший гласности все масонские тайности, высмеявший клятвы, им самим принесенные, даже такой брат-ренегат, брат-отступник[31] умиляется высокой целью ордена и признает достойным бессмертия имя того, кто придумал масонство, «ибо он усмотрел, что все люди равны и что ничего не достает к их благополучию, как только чтобы они сами хотели оного достигнуть чрез взаимную и искреннюю любовь, и поелику страсти человеческие и достоинства препятствуют успеху полного благополучия, то он надеялся, изгнав оные, возвратить прежнюю человечность».

Каменщичество — это реакция, это протест против известного порядка, это плод, назревший от сознания необходимости нравственного перерождения людей, у которых «в устах — любовь, и ненависть — на деле»; это крик наболевшего сердца, уставшего терпеть. «Воззрим на пышный мир, — поется в песне, — рыдает горько честь, невинность тяжко стонет».

Если масонство, под влиянием времени и как дело рук человеческих, отклонялось иногда от первичной своей цели, то являлись тогда братья — обновители масонства, напоминавшие об этой цели и возвращавшие масонству его прежнее направление.

Масоны ставили целью достижение человеческого благополучия, как об этом они сами пели:

Не Вавилонску башню

мы созидаем здесь,

но истину всегдашню,

чтоб свет был счастлив весь.

В глазах буржуазной толпы масоны были чудаками, если еще и не хуже. Императрица Екатерина II, зная это мнение, понимала, какую струнку нужно было задеть, чтобы возбудить среди буржуазии сочувствие своим мыслям и вызвать желанное впечатление о масонстве как о чем-то излишнем, ненужном, даже вредном. В своих «Былях и небылицах» она выводит брюзгливого дедушку, представителя старых понятий, сердящегося на людей за смелость их рассуждений и за то, что они «о всем мире косо и криво пекутся». Екатерина осмеивает безрассудность задаваться неисполнимыми целями; устами благоразумного человека в комедии «Обольщенный» она говорит, что масоны «доискиваются вещей таких, кои, давно в свете известно, что найти нет возможности».

Масоны добивались всемирного братства, уничтожения племенной розни. В масонском храме собирались верные братья всех племен, собиралась «добродетель со всех земных стран». Вступление во всемирное «братство было преграждено лишь для рабов страстей:

Невольник всяк неблагороден, его отринет страж у врат, коль сердцем чист ты и свободен, спокоен будь, любезный брат!

Масонство соединяло людей разных племен, разных вер, разных сословий; каждому давалось в ордене одно и то же священное звание, звание брата. В масонских молитвах постоянно призывалось благословение Великого Строителя на братский союз и испрашивалось дарование всемирной любви, распространение масонства во всем мире и соединение всех людей воедино. В церемонии траурной ложи, например, мастер читал молитву и испрашивал укрепление союза «узлом братолюбия и братства»[32].

Но, не делая никаких национальных преград для вступления в орден, масоны не ставили задачею обезличение, отрешение от самобытности. Они говорили, что есть истины, которые должны быть одинаково признаваемы всеми людьми вселенной, что есть законы, равно обязательные для всех людей, но в то же время они говорили, чтобы русский оставался русским, чтобы он носил бороду и кафтан, говорил русскою речью; все это не помешает явить собою деятельного христианина и деятельного гражданина. «Не принуждай никого к твоему строю, ибо у каждого свой собственный», — гласит масонская мудрость. Федор Глинка заносит в свою записную книжку, осмеивая галломанию[33]: «О, заблуждение дивиться всему французскому; Франция — мечта; о, дураки, дураки, чувствительные путешественники». Лопухин[34] в своих записках пишет[35], что истинный патриотизм заключается в желании, чтобы «не на французов или англичан походили русские, а были столько счастливы, как только они могут». В апологии масонства читаем: «Не наше звание пещись об особливом мнении каждого, и мы бы были уже не члены, но деспоты, разрушающие всеобщую тишину, ежели бы от всех требовали согласия с нашими мыслями». В масонской песне пелось:

здесь вольность и равенство

воздвигли вечный трон,

на них у нас основан

полезный наш закон.

Вольность понималась в смысле свободы мнения, свободы каждого члена от насилия, от деспотизма. Союз масонский тем и велик, что соединяет всех желающих вступления в него, всех ищущих света[36]. Пароль для входа в масонство лишь стремление к добру.

Масоны стремились достичь осуществления царства Божьего на земле посредством нравственного усовершенствования каждой отдельной личности, полагая воспитание нравственное основанием воспитания гражданского. Они проповедовали, что звеном, связующим всех людей воедино, является заповедь Христа — возлюби ближнего своего, как самого себя. Эта любовь будет тем мечом, который рассечет гордиев узел всех главных страданий; эта любовь будет тою ариадниною нитью, которая выведет на солнце Божие человечество, запутавшееся в лабиринте созданных им самим невозможных условий. Обращаясь к мастерам, масоны пели:

Влеките нас во совершенство,

в гармонию, любовь и мир,

в святую дружбу и равенство.

Про любовь масоны пели:

Любовь — душа всея природы,

теки сердца в нас воспалить,

из плена в царствие свободы

одна ты можешь возвратить.

Любовь — это волшебное слово, перед которым должны распахнуться двери зачарованного замка со спящею царевною всемирного счастья, это чудесный ключ, отмыкающий даже самые заржавленные замки. «Любовь все уравнивает», — говорит масон-оратор[37]. Источник действий всякого масона «есть и должна всегда быть любовь, которая все соединяет, все приводит в согласие и все состояния уравнивает». В назидательной речи[38], произнесенной 30 октября 1821 года в одной из масонских лож, было изложено: «Мы не должны также, любезные братья, презирать людей, не наделенных богатством, из числа коих могут находиться такие, которых сам Иисус Христос избрал бы в ученики свои, если бы еще явился во плоти; кольми ж паче не должны мы поступать с ними как с самыми последними в народе для того только, что порода и состояние не дали им права на знатность и богатство; деньги и честь должны весьма низкими казаться Богу, ибо Он столь часто попускает оным доставаться в руки глупцов; совсем иначе поступал Господь наш и Мастер; никогда не избирал Он богатых в свое сообщество, мытари и рыбаки составляли двор его; сам он сказал (Мф. 11:45): «богатые уже довольны и ни в чем не имеют нужды».

Идеи о равенстве и братстве составляют сущность масонского учения. Вдохновенно пели масоны в своих песнях:

Не будь породой здесь тщеславен,

ни пышностью своих чинов,

у нас и царь со всеми равен,

и нет ласкающих рабов,

сердец масонских не прельщает

ни самый блеск земных царей,

нас добродетель украшает

превыше гордых всех властей![39]

Подбирая для своих повременных изданий произведения разных писателей, часто иноземных, масоны подтасовывали их в желательном для себя направлении. Между прочим, целому ряду статей по вопросу об отношении к лицам «нижнего» состояния придано именно такое освещение, чтобы подтвердить масонские правила, научающие, что благородство не в знатности происхождения, а в образе жизни каждого. «Уставленные древними портретами передние комнаты не делают никого благородным», — приводят масоны слова Сенеки из его письма к Люцию[40]. В другой статье читаем: «Нет ничего достойнее любви, как благородный, который не хочет везде выставлять себя на словах, но на деле, что он таков, и который не забывает, что и нижнего состояния люди такие же точно люди, как и он, были бы только они честны, что добродетель всех людей равно благородными и почтенными делает»[41]. В немецкой[42] масонской песне пелось:

Uns reizt kein eitler Titel

an Tugend sind wir reich,

der Purpur und der Kittel

sind in den Logen gleich.

Масоны не устают в повторении этой истины своими и чужими словами. По франкмасонскому катехизису масон был обязан наблюдать между людьми, бывшими в экономической от него зависимости, «правду и уравнение, оказывать им снисхождение и обходиться с ними без жестокости, памятуя, что все имеют общего Владыку на небе, у которого нет лицеприятия»[43]. Словами Сенеки масоны вопрошают: «Думаешь ли ты о том, что называемый у тебя слугою человек рожден от такого же семени, как и ты, что он питается одним с тобою воздухом и что так же дышит, так же живет и умирает?»[44] «Облегчай существование твоему слуге; имей сострадание к его несчастию, делающему одного человека рабом другого человека; не стыдись, к какому бы сословию ты ни принадлежал; вспоминай, что позорит человека лишь образ жизни его», — повелевали правила истинных вольных каменщиков. «Всем сердцем и самого последнего из рабов своих по приличию потешай», — говорили другие правила[45]. Лопухин рассказывает[46] случай, бывший с ним в один из тех дней, когда он причащался. Его домашний слуга ввел его в большой гнев своею медленностью; Лопухин хотя и не причинил ему ударов, но так поносил его словами, что «побои легче бы ему, конечно, были»; слуга бледнел, дрожал, синие пятна выступили на его лице; «увидев это, — пишет Лопухин, — почувствовал всю мерзость моего поступка и, залившись слезами, бросился в ноги к моему камердинеру». Конечно, это был порыв, внезапный религиозный порыв, но порыв, вызванный сознанием, что и слуга — человек, что и ему присуще чувство человеческого достоинства. Лопухин исполнил на этот раз масонское «правило, которому следовать должно» и которое гласило: «Блюдись никого, хотя бы кто был и подлого состояния, не озлобить и старайся благосклонностью и кротостью привесть его в любовь к себе».

Если масонские законы повелевали «в гражданском обществе» считаться с установившимися в обществе классовыми, служебными и имущественными различиями, то в масонских ложах те же законы безусловно запрещали вводить между братьями какое-либо неравенство в зависимости от их общественного положения. Конечно, не все ложи строго придерживались этих законов; нередко отдельные ложи представляли из себя довольно однообразный кружок лиц из какого-либо определенного общественного слоя; например, весьма многолюдная ложа Александра благотворительности к коронованному пеликану состояла большею частью из ремесленников всевозможных цехов; были ложи аристократические, вроде ложи Елизаветы к добродетели, или ложи, где сходились люди мысли, литераторы, художники, — таковой была, например, ложа Избранного Михаила, но вообще почти каждая ложа носила известный отпечаток. Но важно, что существовали законы о необходимости равенства, что законы эти чтились и что многие ложи старались осуществить их наделе. Масонский закон же, продержавшийся с 1782 г. до закрытия масонства, повелевал: «Берегись вводить в храмах наших льстивые отличности, нами не принимаемые, оставь твои достоинства и знаки любочестия за дверьми и входи к нам с сопутником токмо твоими добродетелями; какое бы твое светское звание ни было, уступи в ложах наших добродетельнейшему; просвещеннейшему[47]; не стыдись никогда при посторонних людях человека низкого состояния, но честного, которого ты несколько минут прежде лобызал как брата; орден постыдится тебя в свою чреду и отринет тебя с твоею гордостию, да торгуеши ею в светских непросвещенных позорищах»[48].

Проповедь о равенстве, как указано выше, не оставалась только строгой моралью в масонских законах, или красивой фразой в поучительной речи, или, наконец, звучной строфой в стихотворении. Масон Елагин наивно признается, что при вступлении в орден его прельщало минутное равенство в ложе. «Любопытство и тщеславие, да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ними, — пишет Елагин про масонов[49], — тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты и чинами, и достоинствами, и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила», — были поводом к вступлению его в орден. Вигель как бы с недовольством говорит, что в ложах бывали ремесленники «и всякая сволочь». Пржецлавский свидетельствует, что в стенах масонских лож «сглаживались так резко выдающиеся и так строго соблюдаемые во внешней жизни иерархические, служебные и сословные различия; нередко плебей восседал в ложе выше светлейшего князя, сенатский обер-секретарь или только секретарь имел своим подчиненным сенатора того же департамента». Характерный эпизод сохранила запись знаменитого Лабзина от 28 апреля 1820 г. в протоколе ложи Умирающего сфинкса. В ложу явился «ищущий», который при опросе его обрядоначальником об его личности и о причинах, побудивших его прийти в ложу, объявил, что он, Семен Жуков, 19 лет от роду, слуга, пришел искать света у масонов, потому что он видел на своем господине поразительное влияние масонства: по вступлении в масонство его господина последний совершенно изменился, и орден преобразовал, так сказать, его нравственные качества.

Конечно, раз в песнях и проповедях проводилась идея равенства, то нет ничего удивительного, что она и осуществлялась, хотя бы частью: не для чего же было петь в тесном масонском кругу нечто заведомо лживое.

В ложах и масонском общежитии подчеркивалось это равенство. Звание рыцаря получал и брат «подлого состояния». Братское целование давалось всякому новопринимаемому. Масонский фаворитизм даже ставился в упрек масонству: масоны-начальники оказывали особое покровительство по службе своим — масонам; следовательно, и за порогом ложи, когда снимались масонские запоны, не забывались святые заветы ордена, исполнялся масонский устав. Поддержка масонов масонами была столь известна, что некоторые лица шли в орден с целью получить выгодные связи.

Масоны считали, что в каждом человеке нужно видеть человека и что человек может стать рабом только своих страстей. Повторяя слова Сенеки, масонские витии восклицали: «Раб ли кто? Но, может быть, он вольный духом? Раб ли кто? и сие поставляется ему в вину? Так покажи же мне, кто бы был чужд рабства: иной служит похоти, иной скупости, иной славолюбию, а страху — все; нет гнуснее рабства, как самопроизвольное». В «Покоящемся Трудолюбце» обращает внимание такое определение свободы[50]: «Так что ж свобода та? не то ль, что я не раб и не в Америке несчастный тот арап, кой, сахар делая, без пищи и роздыха, в цепях, в слезах, в крови, взнося стон с воплем к Богу, кончины просит дней? ах, нет, совсем не то; свободен тот один, кой, ставя за ничто злость, нищету, молву, в добре преуспевает».

Масоны утверждали, что раб не только человек, одинаковый со всеми остальными по своему рождению, но что он и в оковах рабства может быть свободным духом, может быть даже выше своего господина, раба страстей. Исходя отчасти еще из взгляда о неважности и скоротечности всего земного бытия, существенного лишь постольку, поскольку оно является приуготовлением к вечной жизни, масоны говорили:

Ты думал, в свете все равны!

Так отчего ж ты так печален?

Ах, знать, другое испытал!

Но не печалься, ты увидишь, что есть иные,

В низкой доле, кои, быв возвышены,

Украсили б собою троны!

Ободрись, несчастный смертный,

Странник слабый, утомительный;

Там — отец, там — лучший мир!

С другой стороны, понимая, что никогда, ни при каких обстоятельствах люди на земле не могут сделаться равными, масоны возводили в закон довольство посланною Провидением долею и повелевали каждому, «по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью»[51]. «Изобилующий дарами богатства, — говорил вития в торжественном собрании 24 июня 1822 г. в великой провинциальной ложе, — да подает собою пример милосердия к неимущим, и да обретают они более наслаждения в извлечении из нищеты семейства, нежели в испещрении себя и домов своих убранствами и угощении ласкателей своих жирными столами»; но и «гражданин низшего состояния да послужит примером честности в своем промысле, порядка в домостроительстве, благопристойности в наружном обращении и тем да облагородит звание, в которое он поставлен промыслом»[52].

Отношение масонов к крепостному праву не имело характера горячего протеста против него как против института. Они придерживались тех воззрений, что общественный строй изменится сам собою с развитием просвещения. «И нравами свои народы возвысь к достоинству свободы», — было написано в двух зачеркнутых строках чернового варианта масонской песни в честь Александра I. Масон Поздеев, крепостник по убеждению, говорил, что для свободы слишком темен народ и свобода была бы для него пагубой. Масон Кречетов на обвинение его в желании произвести освобождение крестьян с помощью войска возражал, что он этого не мог желать, зная, каковы могут быть бедствия от предоставления свободы «невеждам», т. е. населению безграмотному, непросвещенному; по его словам, вольность для безграмотного то же, что нож в руках ребенка. Масон Федор Глинка в своей записной книжке отмечает[53]: «Наши крепостные дворовые люди похожи на канареек; в клетках они зародились; в клетках воспитались; выпустите их на волю (разумеется, без предварительного приуготовления), они не найдут, где и как добыть себе хлеба, и многие пропадут с голоду и холоду». Лопухин, насквозь проникнутый гуманными идеями, писал, однако, 4 января 1807 г. государю: «В России ослабление связей подчиненности крестьян помещикам опаснее нашествия неприятельского и не в настоящем положении вещей», заявляя при этом, что он первый, может быть, желал бы отсутствия в России даже одного несвободного человека, но в то же время он желает, чтобы это сделалось без вреда для России; русского человека Лопухин сравнивает с выздоравливающим больным, который может прогуливаться только в больничном халате и питаться лишь пищею, указанною ему лекарями.

Исключением могут почитаться такие масоны-антикрепостники, как знаменитый Гамалея, отказавшийся принять триста душ крестьян, пожалованных ему за службу; свой отказ он обосновывает слишком тяжелой ответственностью за столь многие души, «когда и с собственной одной трудно справиться». Вообще, повторяю, масоны ограничивались по отношению к крепостному праву только проповедью мягких, необостренных взаимных отношений помещиков и рабов.

Все власть имущие, по масонскому учению, являются лишь ставленниками свыше, от Духа-Зиждителя, Зодчего мира. С них, как с тех, кому больше дано, больше и спросится; и они, составляющие соль земли, должны делиться с младшими братьями не только дарами земли, богатством», силою и властью, но и дарами духа.

Образно писал известный масон Руф Семенович Степанов, пользовавшийся большим влиянием в среде московских масонов: «Вот каков здешний мир: как кто-нибудь из знатных или вельмож умрет, то ухватятся за него и таскают, покинуть не хотят и чем бы предать земле, а его запрут в свинцовый гроб; разительно было вспомнить, что в гробе сем лежит тело человека, управлявшего 40 миллионами людей; под каким-то он сам теперь находится управлением? Там на породу, знатность и богатство не смотрят, а на расположение человека: к чему он здесь стремился, к тому и там стремиться будет; буде он к добру расположен был, то его встречают благие гении и отводят в светлые круги учиться и возвышаться более, и сии то места называются очищением; кто же расположен был ко злу, того встречают темные путеводители и опускаются с ним в глубокую тьму, где всякий раздор, ужасы и возмущение». Так писал Степанов по поводу смерти царя, повелителя 40 миллионов, признавая, что даже лицо, носившее на земле царский венец и порфиру, идет вровень со всеми в будущей жизни, где не смотрят «на породу, знатность и богатство»[54].

Люди по смерти и рождению все равны: Menschen sind sich alle gleich, was sind Stand und Wurde! — и это равенство людей, разительно выступающее при смерти, которая никого не минует, ярко сказалось в строфах масонских стихотворений. В стихотворении «Завещание» читаем:

Не спросят там, в каком кто гробе

Лежал дотоль в земной утробе

и был ли он парчой одет,

С пальбой ли в землю опустился

иль просто в саване свалился,

Вопрос — как жил? Давай ответ!

А вы, друзья мои любезны,

Не ставьте камня надо мной;

Все ваши бронзы бесполезны,

Они души не скрасят злой;

Среди могил, на взгляд негодных,

Пускай истлеет мой состав;

Поверьте, с кем ни схорониться,

Земля — все в землю обратится;

Се равенство природных прав.

И это равенство природных прав масоны ставили во главу своего учения. В другом масонском стихотворении, в оде «Гордость», имеются не менее характерные строфы:

Хотя сказать и неприлично, чтоб равных всех имел сей свет, не дух, но бытие различно, в котором смертный всяк живет; душа бессмертна существует и тем одним изобразует всех равенство между собой; всяк должен будет там явиться, где взыщется делам отчет, где будут все равно судимы, где пышность, слава, всяка честь нелицемерно будут зримы, где изгнана навеки лесть; монарх вселенной, раб и воин, явятся, кто чего достоин, тот примет по своим делам; за действия бесчеловечны мучения претерпят вечны; за грех отрад не будет там![55]