Глава 1 «НОРМАННСКАЯ ТЕОРИЯ» МИХАЙЛО ЛОМОНОСОВА

Глава 1

«НОРМАННСКАЯ ТЕОРИЯ» МИХАЙЛО ЛОМОНОСОВА

— …славная история великого российского

народа, уже столетия испытывающего свою

удивительную судьбу.

Федор Иванович Миллер

— Федька Миллер?! Норманист! Норманист!

В кандалы, в кнуты его, каналью!

Михаил Ломоносов

Начало

Весной 1749 года Конференция (то есть высшее руководство) Академического собрания Санкт-Петербурга поручило профессору Федору Ивановичу Миллеру подготовить к осеннему заседанию речь на тему: «О начале народа и имени российского».

Крупный историк, свободно владевший русским, древнерусским и церковнославянским языками, уже в конце лета представил коллегам текст речи для обсуждения. Среди прочих ссылок на источники и работы предшественников он сослался на статью «De Varagis» («Варяги»), которая была опубликована на латинском языке Готлибом Зигфридом Байером в IV томе Комментариев Петербургской Академии наук.

Текст речи вызвал несколько мелких поправок, и его рекомендовали к печати. Все спокойно и вполне академично… Но тут вмешался тогда еще молодой и невероятно активный Михайло Васильевич Ломоносов. Первоначально он был настроен скорее нейтрально, но тут И. Д. Шумахер заметил: мол, у будущих слушателей может возникнуть негативное отношение к речи…

По-видимому, своим замечанием Шумахер и подсказал, что можно сделать. Михайло Васильевич немедленно сплотил некую «партию» и стал выступать с позиций российского патриотизма. Эту партию он сам и его сторонники называли «русской», но с самого начала в ней кроме Н. И. Попова и С. П. Крашенинникова состояли еще И. Фишер и Ф. Г. Штрубе-де-Пирмонт.

Партия считала, что в этом случае научная истина вообще не очень важна. Главное — что «норманизм» задевает чувства русского народа, оскорбляет русский народ, утверждает неполноценность русских, доказывает неспособность русских создать собственное государство. То есть получается — «русская партия» вовсе не оспоривала научные выводы Ф. И. Миллера и Г. 3. Байера, но им было предъявлено несколько достаточно тяжелых политических обвинений.

«Дискуссия продолжалась в течение 1749–1750 гг. и заняла 29 занятий Академической конференции» [52. С. 21]. В результате этих почти годовых разборок деятельность Академической комиссии оказалась практически парализованной: академики и адъюнкты выясняли, кто такие россы, а заодно — кто к какой партии принадлежит. Как обычно и происходит в таких случаях, «немецкая» и «русская» партии меньше всего заботились о торжестве истины — но «зато» чрезвычайно заботились о собственном первенстве в Академии наук. Состав этих «партий» постоянно менялся, тасовался, вчерашние «русские» постоянно и очень легко становились «немцами» и наоборот, и все это безобразие не имело ничего общего с национальностью участников. Не имело оно ничего общего и с наукой… но многим приносило весьма существенные дивиденды.

Положение самого Ломоносова в Академии наук очень упрочилось. Сам И. Д. Шумахер — интриган и политический боец с колоссальной квалификацией — начал так его бояться, что старался при виде Ломоносова незаметно исчезнуть, а на заседаниях изо всех сил старался не высказываться при Ломоносове, даже на самые невинные темы.

Что самое характерное — Ф. И. Миллер никогда не участвовал ни в какой партии — ни в «немецкой», ни в «русской». Всю жизнь он занимался только одним — наукой и организацией науки. На какое-то время Академия притормозила публикацию его речи… Но как только запрет сняли, Миллер тут же ее опубликовал. Едва рассеялся дым баталий, как Федор Иванович возобновил публикации своего «Собрания по русской истории».

Что очень характерно — через несколько лет после завершения «норманнской дискуссии» Миллер стал конференц-секретарем Академии и сосредоточил в своих руках немалый организационный ресурс. В этой должности он мог бы изрядно нагадить Ломоносову… Если бы хотел. Но, видимо, он не хотел — ни единого недружественного поступка, ни одного неуважительного слова.

Российский патриот, Миллер всегда очень уважительно отзывался о русском народе и его истории — на каком бы языке ни писал и в какой бы стране ни публиковалось написанное. Кстати, с 1747 года он перешел в русское подданство и вовсе не был «залетным иноземцем», как обзывал его Ломоносов на заседаниях Академии наук.

До конца своих дней Ф. И. Миллер сохранил уверенность, что первая правящая на Руси династия Рюриковичей — германского, скорее всего скандинавского происхождения. Это не мешало ему искренне любить русский народ (уж если мы о любви и дружбе) и постоянно отмечать почтенную древность и славную историю россов и вообще всех славян [53. С. 479–481].

Не менее симпатичной личностью был и Г. З. Байер — крупный ученый, близкий друг и сотрудник Татищева, он очень помог Татищеву в написании его «Истории Российской». Ни он, ни Миллер никогда ни слова не говорили о неполноценности славян, об их неспособности создать государство, о необходимости руководить славянами и так далее. Все эти высказывания им приписывались — но совершенно облыжно. Чего Байер и Миллер не делали — того не делали.

И вообще они не пытались популяризировать науку — не только сомнительные расистские идеи, но даже и самые бесспорные научные открытия. Работали за свою скромную зарплату — и все.

Отмечаю это с особенным удовольствием — люди, объявленные основателями расистской теории неполноценности славян, никогда не говорили ничего подобного. К тому же они никогда не принимали участия ни в каких интригах — ни в самой Академии наук, ни при царском дворе, ни в широких кругах общественности. Нигде.

Почему это стало возможно

Итак, получается — «норманнскую теорию» придумали не злые немцы-русофобы, а придумал ее коренной русак М. В. Ломоносов. Причем придумал откровенно как политический жупел! Придумал специально для того, чтобы пугать и обвинять своих врагов во враждебности к русским и на этом делать собственную карьеру. Он и делал: до конца жизни обвинял, ругал и преследовал «врагов русского народа» — то есть собственных врагов. Про Миллера он говаривал, что «только немецкая свинья могла так нагадить в русской истории».

У меня есть данные, что Михайло Васильевич, заигравшись, завел даже огромную собаку, и этот пес бросался на кого угодно при одном только слове «норманист» или «норманизм».

Возникает вопрос — почему вообще Академия наук рассматривала вопрос о «норманизме»? Вернее — почему обсуждение не окончилось сразу же, как Миллер представил какие-то доказательства своей правоты? Почему злые и убогие обвинения вообще получили какие-то права на жизнь? Увы! Для этого были свои причины, и лежали они совершенно не в сфере науки. Это — чисто политические причины.

Дело в том, что 25 ноября 1741 года произошел очередной дворцовый переворот: царевна Елизавета Петровна с помощью гвардии свергла Брауншвейгскую династию, родственников умершей в 1740 году императрицы Анны Ивановны.

Переворот осуществлялся под знаменами возвращения на престол дочери Петра Великого, продолжательницы его великих дел. Елизавета шла к власти как лучший друг гвардии, как патриотка, враг иноземного засилья.

Уже в ночь переворота несколько специально отряженных людей сели писать специальный Манифест. Манифест от 28 декабря 1741 года — ярчайший пример фальсификации. В Манифесте утверждалось, что это «немец Андрей Остерман» призвал на царствование Анну Ивановну, нарушив таким образом права Елизаветы. И что он же и «прочие такие же» (то есть опять же — зловредные немцы) после смерти Анны Ивановны передали престол Брауншвейгской династии. Так вся внутренняя политическая жизнь Российской империи между 1730 и 1741 годами сводится к заговору немцев во главе с Остерманом.

Перед выступлением 25 ноября 1741 года Елизавета дала перед иконой обет — если заговор будет успешен, никого не казнить смертью. Обет Елизавета Петровна выполнила. Миних, Остерман, другие временщики были выведены на эшафот, даже брошены на плаху, но в последний момент им объявляли о помиловании. Елизавета провела чистку государственного аппарата и армии, повыгоняла со службы довольно много немцев, — в том числе решительно ни в чем не повинных.

Гвардии и этого было мало, она требовала изгнания всех немцев за пределы государства Российского. Только это, по мнению гвардейцев, исключит на все времена немецкое иго, и в столице еле удалось удержать гвардию от немецкой резни.

Местами вспыхивали немецкие погромы; к чести русских будь сказано, они нигде не были массовыми, то есть нигде не били всех немцев подряд. Доставалось в основном тем, кто при Анне держался высокомерно и оскорблял чувства русского населения.

В лагере под Выборгом, среди войск, отправленных на войну со Швецией, против немцев поднялся настоящий бунт гвардейцев. И только энергия генерала Кейта, который схватил первого же попавшегося бунтовщика и позвал священника, чтобы тот подготовил солдата к расстрелу, остановила бунт.

Елизавета не поддерживала германофобии, ее режим не был ни террористическим, ни антизападным. Но все годы своего правления (1741–1761) Елизавета подчеркивала, что она — царица «чисто русская», иноземцам предпочтения не отдает и даже по-немецки говорит плохо.

Первые годы правления Елизаветы прошли под знаком выздоровления после правления Анны Ивановны (1730–1740). Возвращались сосланные, воссоединялись семьи, все дружно ругали бироновщину. Что говорить — с переворотом 1741 года окончился довольно жуткий политический режим. «Бироновщина — реакционный режим в России 1730–1740 гг. при императрице Анне Ивановне, по имени Э. И. Бирона. Засилье иностранцев, разграбление богатств страны, всеобщая подозрительность, шпионаж, доносы, жестокое преследование недовольных» [54. С. 143].

Все справедливо: это десятилетие вместило много чего, включая невероятную расточительность, жестокость, нарушение национальных интересов. Чудовищный кулак репрессий обрушился на страну… в первую очередь, конечно, на образованный и чиновный слой, на дворянство.

Называют разные цифры угодивших в Тайную канцелярию: от 10 до 20 тысяч человек. Вторая цифра, пожалуй, даже более точна, хотя тоже примерна. Полной же цифры мы не узнаем никогда, потому что многие дела совершенно сознательно сжигались — чтобы никто и никогда не узнал, кто и за что казнен или сослан.

Но вот в чем совершенно уверены практически все историки — что не меньше половины этих 20 тысяч, а может быть, и 60–80 % составляло русское дворянство. И получается, что за десять лет правления Анны Ивановны на коренное русское дворянство пришелся чудовищной силы удар.

Из сословия, общая численность взрослых членов которого была чуть больше 100 тысяч человек, то ли 10 тысяч, то ли даже 15 тысяч было казнено, сослано, подверглось пыткам, сечено кнутом. Зловещая деталь — в этот период появились женщины-палачи — казнили и пытали дворян целыми семьями. До пяти тысяч людей было сослано так, что потом нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы: нигде не было сделано записей, а ссыльным переменяли имена, чтобы потом нельзя было их найти. Многие, конечно, потом и нашлись, но бывало и так, что целые семьи пропадали без вести, и до сих пор мы не знаем, какова судьба этих людей.

Так что режим и правда был кошмарный, и ненависть к нему была совершенно закономерной. Естественна и ненависть, которую испытывали к Эрнсту Бирону, фавориту (а если попросту — любовнику) царицы Анны Ивановны.

Но, во-первых, знаменитая фраза «после нас хоть потоп» принадлежит вовсе не немцу, окопавшемуся в России, а самому что ни на есть национальному королю Людовику XV, французскому королю французов. Еле грамотная Анна вряд ли слыхала эту фразу, но вела себя в полном соответствии с ней.

С 1730 по 1740 год в Российской империи был человек, который мог в любой момент пресечь бироновщину, в любой момент — было бы только желание. Этим человеком была императрица Анна Ивановна.

Странно только, что все «хорошее общество» так дружно ненавидело Бирона и выдвигаемых им и Анной Ивановной иноземцев — но упорно не замечало роли самой царицы в расточении национальных богатств и в терроре.

Приходится признать то, чего решительно не желало «в упор замечать» прекраснодушное русское дворянство, так возмущенное засильем немцев. То, чего упорно не желали видеть и историки, два века кряду певшие с голоса русского дворянства и всю бироновщину сводившие к немецкому засилью и насилию. Не только Бирон и другие немцы, но и сама императрица хотела всего, что полагалось приписывать лично Бирону и немцам, — мафиозной{24} власти, бесконтрольности, легкой приятной жизни, развлечений.

Режим вошел в историю под названием «бироновщина», а должен бы войти как «анновщина»!

Во-вторых, вот чем-чем, а расизмом или национализмом Бирон совершенно не отличался. Несомненно, что бироновщина — это совершенно мафиозный способ управления страной, при котором правительство не интересуется благом страны и ему попросту наплевать, что будет дальше, после него. Такой способ управления, естественно, требует и особенных людей — тех, кто по своему психологическому складу годится во временщики. Иностранцам проще быть в чужой стране временщиками, это однозначно.

Но нет никаких оснований считать, что Бирон относился к русским плохо, хуже, чем к немцам: среди его и сотрудников и собутыльников множество русских. Справедливости ради: так же точно и Артемий Волынский близко дружил с секретарем императрицы Эйхлером, бароном Менгденом, Шенбергом, Лестоком. Так же и Андрей Ушаков охотно пьянствовал с Бурхардом Минихом.

Ниоткуда не видно, что русское дворянство было благороднее, лучше, приличнее Остермана и Левенвольда. Русское дворянство точно так же грабило и расточало богатства страны, творило невероятные жестокости, писало доносы, шпионило… словом, составляло надежную основу режима. Без доносов и взаимного подсиживания бироновщина не прожила бы и трех дней.

Во главе страшной Тайной канцелярии стоял «чистый русак», «птенец гнезда петрова», Андрей Иванович Ушаков. Его шпионы и палачи (в том числе и женщины-палачи) вовсе не были немцами.

Русским дворянам «почему-то» не нравилось, когда такая система обрушивается на них, но они были готовы участвовать в ней — да и участвовали теми же доносами и службой.

Английский резидент Рондо доносил в Лондон уже в 1730 году: «Дворянство, по-видимому, очень недовольно, что Ее величество окружает себя иноземцами… [это] очень не по сердцу русским, которые надеялись, что им будет отдано предпочтение».

Годом позже, в 1731 году, он же доносил снова: «Старорусская партия с большим смущением глядит на ход отечественных дел, а также на совершенное отсутствие доверия к себе со стороны государыни…»

Недоверие тоже объяснимо: в 1730 году вполне реально было введение куцей, но конституции. Сторонниками этой конституции были стариннейшие русские дворянские роды Голицыных и Долгоруких.

Тем удивительнее позиция русских дворян, которые в 1730 году то хотели, то не хотели конституции, а потом пили с Остерманом и с Бироном — то есть с легкостью становились временщиками в собственной стране. А едва умерла Анна Ивановна, сделались невероятными националистами, во всю глотку «обличая» «иноземный» режим.

Сам факт немецкого засилья при Анне оказывался удобным: он позволил русским видеть любые трудности страны именно в самом этом засилье. Русские люди охотно валили все на немцев и при этом не хотели обсуждать многие проблемы Российской империи и русского общества.

Репрессивный полицейский режим? А это все Бирон, он бироновщину и завел.

Роскошь двора? Иллюминации и карнавалы на фоне пухнущих от голода деревень? А это иностранцам русских не жалко.

Никто не думал о будущем? А это иноземцы так решили, им же России не жалко.

Тайная канцелярия? А кто направлял руку Ушакова? Иноземцы и направляли, Ушаков только исполнял, и попробовал бы он…

В общем, готовые ответы есть на все возможные вопросы, и это опаснее всего. В смысле — опаснее для самих русских. Выдуманное ими самими «германское иго» очень удобно, чтобы не думать. И не задавать других вопросов…

Например, кем нужно быть, чтобы создать в стране фактически оккупационный режим. Режим, при котором иноземцы будут чувствовать себя комфортнее русских? И какими дураками (а это еще мягкий эпитет) надо быть, чтобы позволить это?

Сам по себе переворот Елизаветы и миф про «немецкую партию» — тема невероятно интересная. Но этой теме я посвятил другую книгу [55]; здесь и сейчас важно другое — в 1747 году в Российской империи, в Петербурге, политический климат был никак не в пользу разговоров о роли германского элемента в ранней русской истории.

Именно это имел в виду старый опытный интриган И. Д. Шумахер, опасаясь «недовольства слушателей».

А Михайло Васильевич тоже прекрасно уловил, откуда ветер дует, но сделал выводы прямо противоположные: использовал конъюнктуру. Воевать и бороться с гадами-немцами, обижающими русский народ, было выгодненьким дельцем, «борцу» было гарантировано сочувствие и царского двора, и широких масс узкого круга образованной публики. М. В. Ломоносов славно обстряпал это дельце — уже тем, что напугал до полусмерти своих врагов. Некоторые академики действительно выехали из России, — например, знаменитый математик Эйлер. Потом, в 1766 году, он вернулся — но в разгар «борьбы с норманизмом» предпочел уехать из России — не ровен час, и правда угодишь в погром.

Поправилась и карьера самого Михайлы Васильевича. В 1748 году он устраивает первую в России химическую лабораторию, становится вхож в придворные круги, лично знакомится с царицей. В 1755 году он создает в Москве университет, доступный не только для дворянства (ныне Московский Государственный университет носит имя Ломоносова)…

Вряд ли можно приписать М. В. Ломоносову какую-то специфическую неприязнь к немцам или даже какую-то идейную германофобию. Учился он в Марбурге под руководством физика и философа X. Вольфа, во Фрейберге у металлурга и химика И. Генкеля. В Германии Ломоносов провел больше пяти лет, с 1736 по январь 1742 года, и вернулся с женой.

«Экспериментальную физику» X. Вольфа Ломоносов перевел на русский язык и вообще всегда отзывался о нем как о дорогом учителе, от жены имел дочь, эксперименты по изучению молний проводил вместе с Георгом Рихманом.

Не уверен даже, что использование «норманист!» вместо матерщины и дрессированный на «норманиста» пес — это проявление убеждений, а не игра. Есть много примеров игр такого рода, в разные времена и с разными людьми: возглавляя «идейное» движение, надо ведь быть самым идейным; а то, не дай Бог, кто-нибудь обгонит.

Но политическую конъюнктуру Ломоносов использовал сполна и много от нее получил: и в видные идеологи вышел, и Шумахера запугал до полусмерти.

Суть дела

Ну ладно… Политика политикой, интриги интригами: а из-за чего сыр-бор поднялся? Что же именно писали Байер и Миллер? Самое интересное: писали то же, о чем упоминали в Российской империи, упоминают и по сей день во всех школьных учебниках: что династия Рюрика и его ближайшее окружение — не русские, не славяне, а германцы, скорее всего скандинавы.

С этим, кстати говоря, спорить вообще невозможно: летопись предельно ясно говорит: «Имаху дань варяги из заморья на чюди, и на словенех, и на мери, и на всех кривичех… изгнаша варяги за море». Вроде бы все предельно ясно — кто такие варяги, где они жили, известно ведь не только из славянских летописей. Но тут же — чуть менее понятное место, как раз о призвании: «И идоша за море к варягом, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзие же уране, анъгляне, друзии гъте, тако и си. Реша руси чюдь, словени и кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Да поидъте княжит и володети нами».

То есть и здесь вроде все ясно… Кроме одной существенной детали: варяги — это, получается, и есть русь. Живут за морем свей (шведы), англичане и готы — а кроме них, живут еще и русь… Одновременно они и варяги, и русь — так получается.

Есть три мнения историков, как надо объяснять это место в летописях.

1. На слово «русь» не обращают внимания, с варягами все ясно? И хорошо, и порядок — позвали из Скандинавии, из-за моря, варягов. А русь? Что это значит, все равно непонятно, стоит ли дергаться?

2. Ну да, были какие-то непонятные варяги, которые вместе с тем русь. Наверное, такое варяжское племя…

3. Летописец работал в XI веке, он уже привык, что все, кто имеет отношение к Руси, — это русь. Вот он и назвал варягов русью — хотя в IX веке никакой русью они еще не были.

У автора сей книги есть свое мнение… четвертое. Это мнение будет изложено в следующей главе. Пока что главное — с варягами все ясно. Тем более не только у самого Рюрика, у всех его наследников имена тоже варяжские. Не немецкие — а именно скандинавские. Нет у немцев такого имени — Ингвар. У скандинавов оно есть, на Руси это имя произносилось как Игорь. Имен Аскольд и Дир тоже нет в континентальной Германии, но в скандинавских сагах упоминаются такие скандинавские языческие имена.{25}

Имена Олег и Ольга так укоренились на Руси, что их трудно признавать пришлыми, неславянскими. Но это — типичные германские имена; в Скандинавии они звучали бы как Хельг и Хельга. Языки разных германских племен различались довольно сильно. Известны саксонские вожди, пытавшиеся завоевать Британию в V веке, воевавшие со знаменитым королем бриттов Артуром и его рыцарями Круглого стола: звали их Хорса и Хенгист, что означает — Кобыла и Жеребец. Кони ведь — священные животные. Наверное, обычай давать такие имена — очень древний у германцев, раз имена эти встречаются во всех племенах, давно разошедшихся по свету. Хельга-Хорса во Франции превратилась в Клотильду; а имя — по происхождению то самое.

Воевода Свенельд служил еще Рюрику и дожил до времен Святослава.

Известны имена «мужей князя Олега», которые участвовали в посольстве в Византию в 913 году: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид.

Святослав Игоревич — первый киевский князь со славянским именем, хотя и с варяжским отчеством (но оба родителя которого — варяги). Владимир Святославович — первый киевский князь, у которого имя-отчество чисто славянские. Но и он воевал с полоцким князем Рогволдом, чтобы жениться на его дочери Рогнеде, — уже в X веке.

Если же взять IX век, то во всей истории Руси там встречаются только два славянских имени: в Новгороде Рюрика пытается свергнуть некий Вадим — он хочет уничтожить монархию и вернуться к народоправству. Второе славянское имя — Гостомысл, мудрый старейшина в том же Новгороде. По легенде, Гостомысл и настаивал на призвании варягов — хотел прекратить междоусобие.{26}

Но в том-то и дело, что «антинорманисты» далеко не всегда сомневались в варяжском происхождении Рюрика и его династии. Сомневались они, главным образом, в связи варягов и руси. Действительно, в той же «Повести временных лет» сказано о том же самом слове: «В лето 6360 (852 год. — А. Б.), индикта 15, наченьшю Михаилу царствовати, начася прозываться Русска земля. О чем бо увядахом, яко при сем цари прихожиша Русь на Царь-град, яко же пишется в летописании греческом».

Такая запись в «летописании греческом» и правда есть. Точность даты подтверждается упоминанием индикта — то есть цикла, по которому в Византии платились налоги. Перепутать год индикта было делом совершенно немыслимым — слишком многое от этого зависело. И получается — некий народ русь известен еще за десять лет до призвания варягов в 862 году.

Может быть, это такие варяги прибыли из Скандинавии? Утверждать наверняка нельзя решительно ничего, но вот есть и еще одно сообщение: сирийский автор VI века Псевдо-Захария, или Псевдо-Захарий, пишет о народе «hros», обитающем к северо-западу от Дона.

Но больше всего о народе русь рассказывают Вертинские анналы: французская монастырская летопись на латинском языке, посвященная истории государства Каролингов (741–882).

Вертинские анналы рассказывают, что в 839 году византийский император Феофил послал к французскому королю Людовику Благочестивому «неких людей». Император просил пропустить их на родину через свои владения, «потому что путь, которым они попали в Византию, представляет большие опасности». Люди сообщили, что их народ называется «рос», столица их государства — Кыюв, а царь народа, пославший их к Феофилу «ради дружбы», называется «хакан» [56].

По срокам — очень подходящая для антинорманистов запись… Только вот беда — родным-то языком этих рослых светловолосых людей был почему-то древнешведский. Вот незадача!

А в финском языке слово Ruotsi обозначает шведов… Нехорошо получается.

Кроме Вертинских анналов и записи в «Повести временных лет», народ русь начали искать по всей Восточной Европе, отыскивая корень «рос/рус» в самых различных географических названиях.

Упомянули, разумеется, и речку Рось с притоками Россавой и Роськой — на Правобережной Украине. Нашли, что от корня «русь» и «рось» происходят названия многих рек юга Восточной Европы… Вот только народ рось или русь, какие-либо «древние этнические элементы» «росы», «русь», «росомоны» в Северном Причерноморье и Поднепровье [57. С. 484] так и остались «непойманными».

Впрочем, готские древности на всем пути народа от Балтики к Черному морю тоже очень фрагментарны; известны буквально несколько десятков их кладов, погребений, поселений. Если народ находится «на марше», он оставляет очень мало археологических памятников. Гунны на своем пути из Северного Китая в Причерноморье вообще не оставили памятников, которые достоверно были бы гуннскими: потому что весь этот путь проделан ими был за три года. Может быть, с руссами-россами произошло нечто подобное? Народ быстро переселился в земли восточных славян, за короткий по меркам истории срок (одно-два-три столетия) растворился, исчез среди славян. Древности такого народа почти невозможно отыскать.

В XVIII веке появилась еще более интересная версия: предполагаемый народ россов-руссов стали связывать с одним из балтских племен — с пруссами. До XIII века пруссы обитали на южном побережье Балтийского моря, между устьями Немана и Вислы. В IX–X веках немецкие миссионеры пытались нести им христианство… Безрезультатно — пруссы убивали миссионеров, упорно оставаясь язычниками.

В XIII веке земли пруссов были завоеваны немцами; официальные советские источники настаивают на том, что «подавляющая часть коренного населения (пруссов. — А. Б.) была истреблена захватчиками, а территория П. (Пруссии. — А. Б.) заселена немецкими колонистами. Оставшиеся в незначительном количестве древние П., о которых еще упоминают источники XIV–XVI вв., впоследствии частью вымерли, частью подверглись насильственной германизации»[58. С. 199].

Дело было не так трагично — и германизация пруссов была не такой уж насильственной, и вымерли они вовсе не поголовно. Уже в XVII веке немецкие историки еще собирали фольклор пруссов, изучили их язык, издали несколько книг на эту тему.

Но главное — довольно давно историки начали связывать пруссов и руссов. Предположений, собственно, два: или существовал особый народ руссов, родственный пруссам (о версиях прародины руссов в Восточной Германии уже писалось). Или пруссы — это и есть руссы. Часть балтского племени пруссов в VI, VII, VIII, IX веках ушла на восток и юго-восток, покорила часть восточнославянских племен, дала им свое название как общее название надплеменной общности — всех «лучших людей», входивших в эту империю. Естественно, эта кучка балтов быстро растворилась среди славян и финноугров, но даже и без это го — ситуация практически безнадежная для археологов. Ведь балтские поселения с трудом отличаются от славянских, есть масса переходных типов культуры…

Еще в XIX веке некоторые немецкие историки считали: Рюрик и его братья — сыновья ободритского князя Готлиба, погибшего в войне с датским конунгом. В своей книге [59] историк XIX столетия ссылается на ученого XVII века Фридриха Хемница — мол, у него были документы.

О связях пруссов и руссов в Германии иногда пишут и по сей день, версия это совершенно реальная. Но проследить путь маленького балтского племени среди славян практически невозможно. И никаких документов «от Хемница» тоже никто никогда не видел.

Михайло Васильевич прекрасно знал об этих изысканиях германских ученых, прямо ссылается на них, но идет гораздо дальше немцев: «Приступая к показанию Варягов Россов, кто они и какого народу были, прежде должно утвердить, что они с древними пруссами произошли от одного поколения» [47. С. 43]. И далее пишет, «что вышепоказанные Пруссы были с варягами Россами единоплеменны» [47. С. 44].

Вот так. Не было вообще никаких скандинавов, Рюрик был прусским вождем. Действительно — уж воевать с «норманизмом», так воевать. Мне не известен ни один серьезный специалист, который поддерживал бы точку зрения Ломоносова; все как-то склонны отделять варягов и от хорошо известных историкам пруссов IX–XI веков, и от предполагаемых россов-руссов.

Очень вероятно, что он когда-то и существовал, народ россов. Совершенно нельзя исключить, что он и правда вышел из Прибалтики; что руссы и пруссы — два варианта названия одного народа.

Но пока с народом рос-рус царит полная неясность. По крайней мере, русы явно не славяне, а, вероятнее всего, германцы. По крайней мере, по обычаям.

Почему это важно до сих пор

Удивительным образом — пресловутый спор о «норманизме» не иссяк тогда же, при Ломоносове; он так и прошел через всю русскую историю XIX и XX веков. О том, откуда пришли варяги и главное — кто такие росы-русы, спорили в середине XIX века и в начале XX, спорили в 1930-е годы и продолжают спорить теперь.

Почему?!

Да потому, что это важно для самооценки народа, для его самоопределения. Сам факт то ли призвания варягов, то ли завоевания варягами Руси многим кажется каким-то обидным. Если племя русов завоевало славян, а потом нас завоевали еще и варяги — это вообще что же такое получается?! Вечно нас завоевывают немцы… Наверное, русским так легко был поверить в «норманизм» (а в него ухитряются верить и сегодня) потому, что в самом факте этих завоеваний им видится что-то унизительное и обидное. Одна обида развивается в сторону другой: ясное дело, «они» «нас» за людей «не держат», считают неполноценными и неспособными к созданию собственного государства. Если людям «обидно», их очень легко убедить в логике: «Раз Рюрик варяг, немцы нас не считают за людей». Логика, конечно, странная, но сторонников у нее довольно много.

До сих пор живет миф о зловредном «норманизме». Верят и в особую «немецкую партию» при русском дворе. Даже Ключевский не был вполне свободен от этого русского поверья. С одной стороны он заявлял, что ему не интересны как приверженцы норманнов, так и враги норманизма, «варягоборцы». И становится совершенно равнодушен к сторонникам обеих крайностей, как только те «начнут уверять, что только та или другая теория освещает верным светом начало русской национальности» [60. С. 113].

Но тут же в другом сочинении писал: «Так удачной ночной феерией разогнан был курляндско-брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи, — писал такой серьезный историк, как В. О. Ключевский. — По воцарении Елизаветы, когда патриотические языки развязались, церковные проповедники с безопасной отвагой говорили, что немецкие правители превратили преобразованную Петром Россию в торговую лавку, даже в вертеп разбойников» (61. С. 131–132).

Только ученые следующего поколения, в XX веке, с облегчением констатировали: «…дни варягоборчества, к счастью, прошли» [62. С. 12].

Увы, времена эти еще не раз возвращались.

Наверное, обсуждение «русско-немецкого вопроса» было совершенно неизбежно уже в XVIII веке — слишком много немцев оказалось и в управленческом аппарате, и в науке. Вопрос только, когда именно должно было произойти это обсуждение, и в его формах. Формы же оказались безобразны. Сказочка о «немецкой партии» воспроизводится до сих пор — видимо, она слишком удобна.

В «норманизм» в России тоже верят. Многие до сих пор уверены, что «немцы так думают» — а в самой Германии ни о каком таком «норманизме» и слыхом не слыхали. Конечно же, советские ученые и публицисты не упускали случая попрекнуть идеологов Третьего Рейха «норманизмом». Но и это неправда.

В Третьем Рейхе охотно распространялись нелепые представления о том, что само название «славяне» происходят от «sklaven» — рабы, в головы бедным подданным Гитлера и Геббельса внедрялись мысли о неполноценности славян. Германец Рюрик в роли культуртрегера, несущего свой нордический стойкий характер в земли sklaven — это было то, что нужно! Но и тогда нацисты в описании походов Рюрика делали массу ошибок, германские имена первых князей и их приближенных не интерпретировали и Рюрика с росами-русью не связывали. Уверен — будь у них нужные сведения, нацисты своего не упустили бы. Видимо, они плоховато знали историю.

Крики про «норманизм» становятся громче в периоды русской великодержавности, — когда «нужно» любой ценой доказать: Россия — родина слонов. В эпоху сталинщины «норманистов» поносили даже активнее, чем «безродных космополитов». Начали ругать их раньше, уже в середине-конце 1930-х годов, а кончили позже, потому что даже и после смерти Сталина успокоились не сразу.

«Норманистические бредни так называемого финского «профессора», «неграмотная буржуазная чушь», «высосанные из пальца бездарные теорийки» — все это из статьи 1949 года в профессиональном альманахе «Советская археология». Повод? Некий профессор из Финляндии допускает, что название одного из порогов Днепра — германского происхождения. А ведь «каждому ясно», что все названия у нас на Родине могут быть только нашего происхождения — чисто русского и притом рабоче-крестьянского.

Вот официальное мнение уже более поздних времен: «Норманисты» — сторонники антинаучной «норманнской» теории происхождения Древнерусского государства, выдвинутой и усиленно пропагандировавшейся работавшими в России реакционными немецкими историками 18 в. Г. З. Байером, Г. Ф. Миллером, А. Л. Шлёцером и др. Стремясь оправдать немецкое засилье в России и сохранить захваченное иностранцами при попустительстве придворной клики положение в русской науке и культуре, Н. выступали с отрицанием способности русского народа к самостоятельному историч. развитию. Образование древнерусского государства и все важнейшие события в его… жизни Н. приписывали норманнам (варягам), утверждая, что они будто бы стояли по культурному развитию и социально-политич. строю выше славянского населения Древней Руси, что находится в полном противоречии с историч. фактами».

Ну и конечно же: «Несостоятельность аргументации Н. была показана уже в работах многих русских историков XIX–XX вв. (С. А. Гедеонов, В. Г. Васильевский и др.). Исходя из марксистско-ленинского учения о государстве и опираясь на большой археологич. материал, советские историки окончательно разгромили «норманнскую» теорию» [63. С. 178].

Для людей, не отягощенных образованием, даже ругать «норманистов» и доказывать древность русской культуры недостаточно — они слишком плохо знают, и кто такие норманисты, и что такое культура. У них возникает желание еще радикальнее переиначить раннюю русскую историю… Например, объявить Рюрика и варягов славянами… Ну хоть что-то придумать по этому поводу! Преимущество 1930-1950-х годов перед нашим временем простое — тогда больше уважали науку, полет фантазии ограничивался ее данными. Мы живем не в такое страшное время, но вот почтение к научной доказательности изрядно утратили. Ну, и появляются в печати перлы про то, что Рюрик, «конечно же», был славянином, а вовсе не гнусным варягом и не приплыл из-за моря, а жил-поживал в Старой Руссе [64].

История слишком тесно связала и слишком часто сталкивала народы славянского и германского корня, чтобы между ними никогда не возникало «разборок». В ходе «разборок» появляются и мифы, и прямые попытки «дразниться». Надо понимать, почему появились эти дразнилки и мифы, но нельзя же всерьез опираться на них в своей работе. В следующей главе мы уже будем заниматься фактами, а не бабушкиными сказками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.