Глава VII. ОПЯТЬ В ПИНСКЕ

Глава VII. ОПЯТЬ В ПИНСКЕ

Перед отъездом из Варшавы в Пинск Розенбаум направился на прием к своему шефу по разведке Станиславу Невяровскому. Этот визит был вызван его естественным желанием поблагодарить за неожиданное повышение по службе (участие в нем со стороны последнего было более, чем очевидным), с другой стороны, уехать просто так, не получив задания по линии разведки, — это могло быть расценено, как вызов, или того хуже — измена. Несмотря на небольшой конфуз, произошедший 10 февраля на рабочем собрании, полковник встретил майора радушно, поздравил с назначением на новую должность, предложил закурить. И только после этого перешел к делам, изучение которых неожиданно завершилось приказанием-предписанием: по прибытии в Пинск, не затягивая долго с приемом новой службы, заехать в Брест и явиться там к начальнику II отдела местного военного округа подполковнику Юзефу Табачинскому. На другой день после прибытия в Брест в полном соответствии с предписанием начальства Розенбаум явился к подполковнику Табачинскому. В кабинете у него новый командующий Пинской флотилии пробыл около двух часов. В ходе встречи Юзеф Табачинский проинформировал высокопоставленного агента об общественно-политической ситуации на Полесье вообще и о ситуации в приграничной полосе с СССР в частности, акцентировав особое внимание на Давид-городке, Микашевичах и Пинске, где, по его мнению, «особенно заметен среди пограничного еврейства сильный уклон в сторону совет-коммунизма».

После этого Табачинский познакомил Розенбаума с командиром саперного железнодорожного батальона капитаном Станиславом Бенклевским (также агентом контрразведки) и с комендантом тайной политической полиции Яцыничем. Все трое спустя пару часов встретились на обеде с шефом Брестской политической полиции полковником Гжибовским. В ходе застолья подвыпивший

Гжибовский заявил: «Жиды на все 100 % являются коммунистами и самыми стойкими распространителями большевистской литературы». А Табачинский в тон ему добавил: «Господа, крэсы всходне (восточные окраины тогдашней Польши. — В.Ч.) — это передовая позиция коммунистического еврейства, и в Бресте эта зараза чрезвычайно сильно распространилась, причем не только в крепости. И с нею вы столкнетесь как в Пинске, так и в Микашевичах, и в Давид-городке. Вам же, господин майор (речь шла о Розенбауме. — В.Ч.) по принятии порта в Пинске флотилии необходимо сделать все для изоляции матросов и господ офицеров от еврейских шинков, ресторанов и других увеселительных заведений. Это я вам ставлю в главную обязанность…». Наблюдая в ходе затянувшейся беседы за поведением чинов политполиции и «двуйки», Розенбаум пришел к выводу, что последние вели себя несколько покровительственно по отношению к сотрудникам тайной полиции. Несколько позже он понял, что II отдел генштаба являлся не только военной, но и общенациональной разведывательной службой. Его полномочия охватывали отчасти и сферу политического сыска, поскольку на «двуйку» возлагалась борьба с «подрывными» движениями в вооруженных силах. Серьезное внимание уделялось также процессам, происходящим в среде местных нацменьшинств: русских, белорусов, украинцев и евреев. Особое внимание II отдел уделял изучению политической ситуации в приграничных районах. Непосредственная оперативная деятельность здесь осуществлялась органами пограничной охраны КОП (Корпус Охраны Пограничья), а потому подключение к этой работе агентов типа Розенбаума было для II отдела обычным делом[12].

Прибыв 18 февраля 1921 года в Пинск, Розенбаум сразу же окунулся в прием дел от временно исполнявшего должность командующего флотилией и портом капитана Станислава Антоновича. После официальной передачи дел Розенбаум нанес визиты городскому старосте Станиславу Томашевичу, президенту города Болеславу Скирмунту и командиру 83-го Сибирского пехотного полка. Неофициальная часть знакомств состоялась вечером в польском клубе Стащица, где, кроме названных лиц, присутствовал и сдавший должность командующего флотилией капитан Антонович. Последний за рюмкой водки сказал, что «на прошлой неделе во вверенной ему флотилии за коммунистическую пропаганду арестованы матрос Ежи Скобля и писарь Марк Вайн — еврей. При обыске у них обнаружены большевистские издания. Ясно, что они их содержали не для личного пользования». Розенбаум тотчас же уловил, в чей адрес посылалась данная информация.

На следующий день, сразу же после торжественного построения личного состава флотилии, Розенбаум отправился к следователю по чрезвычайным происшествиям в части майору Пржибыльскому, уже успевшему что-то выяснить по интересующему его вопросу. От него он узнал не только о результатах проведенного обыска, но и о связях арестованных матросов с военнослужащими в крепости Брест. Из разговора с капитаном Бенклевским, также участвующим в политическом сыске, командующий флотилией вынес решение о необходимости установления особого контроля за рабочими пинской портовой команды, размещавшимися в частных арендованных домах. Много заслуживающих внимания сведений он узнал тогда и о ситуации в Микашевичах и Давид-Городке. Кроме того, капитан Бенклевский представил в тот же день Розенбауму поручика Ричарда Эйхлера и капитана Станислава Огродзинского, которые курировали в политическом отношении эти населенные пункты. Из совместной беседы Розенбаум вынес для себя осознание острой необходимости бдительного наблюдения за советским пограничьем, сбора сведений о личном составе военных речных отрядов, а главное надзора за местным еврейством, которое под видом банальной контрабанды занималось в революционном районе революционной коммунистической пропагандой. В тот же день на тяжелую голову Розенбаум начал инспекцию мест дислокации своего хозяйства. Вслед за ним, уже через несколько дней, в отряды флотилии были посланы трое опытных агентов политполиции, одетых в матросскую форму и с удостоверениями специалистов, прикомандированных сюда с Балтики. Чего-нибудь другого Розенбаум придумать не мог.

20 марта 1921 года на Пине и Припяти прошел лед, и уже через два дня Розенбаум отправил монитор «Пинск» и четыре моторные лодки (по шестнадцать человек на каждой) в пограничную зону, вначале в Микашевичи, а затем в Давид-Городок, что позволило связать в течение недели офицеров флотилии и внедренных сюда агентов с офицерами пограничной стражи — поручиком Эйхлером и капитаном Огродзинским. Во время второго посещения этих пограничных пунктов (с 30 марта по 1 апреля) Розенбаум решил сам на месте пообщаться с личным составом и местным населением, чтобы ближе познакомиться с их положением. Дело в том, что коренные жители достаточно настороженно, а иногда и враждебно смотрели на польских моряков. В этой связи в Давид-Город-ке Розенбауму удалось пробить брешь в этой стене взаимного отчуждения. Как бывший офицер императорской российской армии, он сумел достаточно быстро познакомиться с местным священником — протоиереем Матфеем. Последний, кроме того, что служил здесь в сборе свыше 30 лет, а потому и прекрасно знал всех жителей в лицо, был еще и большим ненавистником коммунистов. За чашкой чая, в ходе разговоров о былой жизни, он назвал Розенбауму имена наиболее видных местечковых бунтовщиков, связанных с политической контрабандой: это аптекарь Мордух Ращевский, фельдшер Давид Гуревич и кладбищенский сторож Иойнэ Герлах.

Возвратившись в отряд, Розенбаум дал поручение прикомандированным к флотилии агентам-матросам проверить полученные сведения и, в случае их подтверждения, велел всех упомянутых деятелей арестовать. Через два дня агенты донесли, что оснований для ареста указанных лиц имеется более чем достаточно. В итоге все они, кроме аптекаря Ращевского, успевшего выехать в неизвестном направлении, были арестованы и под охраной на пароходе «Генерал Сикорский» отправлены в Пинск в распоряжение коменданта Яцынича. В числе вещественных доказательств, зафиксированных в протоколе обыска упомянутых лиц, значились следующие издания: брошюры о К.Марксе, В.И.Ленине, биографии Л.Троцкого и И.Сталина, воспоминания о К.Ворошилове, Ф.Дзержинском и другие материалы.

В это же время активизировались революционные настроения и в Пинске. В городе по приказу военного коменданта постоянно патрулировали как солдаты 83-го пехотного Сибирского полка, так и матросы флотилии. При проверке несения ими службы Розенбауму удалось перехватить на еврейском кладбище несколько человек, прятавших там большевистские издания, а затем при помощи сводного патруля арестовать их и вместе с отобранной литературой доставить в комиссариат полиции. Среди арестованных особо вызывающе вел себя по отношению к Розенбауму и другим офицерам некий Соломон Фридман — провизор аптеки Альперина и недоучившийся киевский студент.

Многое для понимания происходящего в Пинске пояснил Розенбауму местный домовладелец и торговец мануфактурой Абрам Арбуз. Флотилия снимала у него не только квартиры для офицеров, но и небольшое помещение для хозяйственных нужд. Одно время занимал у Арбуза комнату и сам командующий флотилией, что давало ему возможность на правах давнего знакомого заходить к пожилому торговцу в гости. Как-то за чайным столом Розенбаум затронул вопрос о причинах всеобщей симпатии еврейства к коммунизму: «Чем это объяснить, уважаемый? Открываешь любую газету, и где бы ни была раскрыта какая-либо организация с коммунистическим уклоном — везде большинство ее участников — евреи». Арбуз, будучи, по его словам, искренним сторонником политики Пилсудского, вначале как мог пытался разубедить своего собеседника в таком одностороннем мнении о евреях, но в конце концов свои «опровержения» закончил словами: «Знаете что, господин начальник, — дураков и жуликов везде много…». И при этом заметил, что одним из них является Саша Альперович, распиловщик с лесопилки Пашковского, возглавляющий в городе организацию еврейской молодежи под названием «Дер Штерн» («Звезда»). «Как это так, — говорил с чувством недоумения Арбуз, — этому Саше уже 25 лет, у него красавица жена, живет он у своего тестя, портного Розенштейна на Завальной улице на всем готовеньком, но ни о чем серьезном не думает?..».

Через несколько дней до майора дошла информация о том, что двое нестроевых из мастерских флотилии (плотник Фрейден-берг и жестянщик Ройзман) посещают дом портного Розенштейна — тестя Саши Альперовича. В связи с этим Розенбаум вызвал к себе начальника портовой команды капитана Антоновича и приказал ему строго следить за этими двумя матросами и к выдаче им увольнительных в город не чинить никаких препятствий. Пообещав в точности исполнить приказание, капитан уже перед уходом все-таки осмелился спросить: «Извините, господин майор, но что интересного может быть в грязной халупе этого еврея?». И когда в ответ услышал, что «там встречаются самые настоящие коммунисты», он с выражением решимости на лице коротко ответил: «Все понял», и щелкнув каблуками, вышел из кабинета.

6 августа, в воскресенье, погода в Пинске была солнечной, но ветреной. Где — то около 10 часов утра в разных концах города неожиданно возникли пожары. Благодаря ветру, огонь быстро охватил деревянные постройки города, а затем перескочил на деревянные тротуары. К двум часам дня весь город горел. По тревоге к тушению пожара были привлечены солдаты и матросы гарнизона. Когда огонь охватил синагогу, внутри ее вдруг неожиданно стали раздаваться взрывы. Ее здание тотчас было оцеплено военным кордоном; в других же местах тушение огня продолжалось. Пожар длился почти трое суток, в результате чего более половины города выгорело. Когда пламя было сбито, подвалах синагоги было обнаружено два артиллерийских орудия, пять пулеметов и тридцать семь винтовок. В ходе разбирательства дела о пожаре в синагоге тайной полиции удалось выйти на след «молодой и пригожей коммунистки» Клары Колб и уже известного Саши Альперовича. В связи с арестом этих лиц было решено произвести обыски среди матросов портовой команды. По команде Розенбаума рота поручика Лисовского в 12 часов ночи оцепила казарму, а сам он направился к дежурному по команде поручику Вильбику и приказал ему следовать за ним в казарму с тем, чтобы разбудить матросов. Когда поручик произвел подъем команды, Розенбаум скомандовал всем матросам стать смирно у своих кроватей, а боцманам Заневскому, Завадскому, Прушинскому и Бернатовичу приказал приступить к обыску личных вещей подчиненных. В результате обыска у 18 матросов команды (Фрейденберг Хаим, Ройзман Эфроил, Вайн Мордух, Винтицкий Иосиф, Любарский Ицко, Портной Геру, Фейер Вульф, Кац Ицко-Хаим, Слонимский Герц-Хаим, Цыдерович Абрам, Гринфельд Шлема, Долгопольских Эфроим, Эферс Янкель, Фонштейн Вульф, Вольский Владислав, Мальчевский Марьян, Ольшамовский Ольгерд), кроме марксистской литературы, прокламаций и воззваний, отдельных номеров коммунистической газеты «Чэрвоны Штандар», были обнаружены также портреты К.Маркса, В.И.Ленина, Ф.Э. Дзержинского… и «пригожей» Клары Колб и др. Все упомянутые матросы по окончании обыска были арестованы и под конвоем роты поручика Лисовского препровождены на местную гауптвахту, с тем чтобы в скором времени отправить их в распоряжение военных следователей Брестской крепости. Придя домой, Розенбаум тотчас же написал подробное донесение о проведенной акции полковнику Табачинскому и подписал его своим уже привычным псевдонимом — «Антоний Ружа».

Как только рассвело, командующий флотилией направился к старосте города Пинска Станиславу Томашевичу, чтобы сообщить о случившемся ночью в казарме флотилии, а также о наличии преступных революционных связей Клары Колб с матросами портовой команды. При этом пояснил, что дополнительные сведения о де-вушке-революционерке ему крайне необходимы для составления официального рапорта о произведенных ночных арестах непосредственно адмиралу Порембскому. Староста немедленно вызвал к себе по телефону коменданта Яцынича с назидательной просьбой «захватить все имеющиеся у него материалы по делу красотки Колб». В ходе совместного их изучения стало известно, что Клара Колб — уроженка местечка Сквирь Киевской губернии и что прибыла она в Пинск, нелегально перейдя границу возле города Ровно, по заданию Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) с целью создания здесь молодежного коммунистического союза под названием «Дер Штерн». С помощью Альперовича и Фрейнберга ей это частично удалось сделать. Костяк организации составляла учащаяся молодежь, солдаты и матросы. «Если бы не пожар, — заключил Яцынич, — выйти на след организации было бы значительно сложнее». Покидая кабинет городского старосты, комендант между прочим заметил, что Клара Колб не отличалась высокой нравственностью, ибо она «неоднократно принимала участие в пьяных кутежах с офицерами гарнизона и местными чиновниками; часто с сомнительными целями ездила в Варшаву».

Сентябрь-октябрь в Пинске прошли спокойно, если не считать того, что на Пинском озере производились работы по подъему судов, затопленных при отступлении польской армии в 1920 году. Несмотря на ряд технических проблем, в целом эта операция была решена успешно. Важным событием этого сентября 1921 года явилось также прибытие в город для инспекторского смотра порта адмирала Порембского и вновь назначенного командующим речной обороны всей Польши командора Отто фон Мецгерра (бывшего командующего австрийской Дунайской флотилией). Вместе с ними в инспекции участвовала группа французских офицеров во главе с генералом де Вейганом. Розенбаум как командующий Пинской флотилией обеспечивал прием высоких гостей и их сопровождение на штабном пароходе «Генерал Сикорский» вначале до Староселья, где начиналась Днепро-Бугская система и интенсивно велись работы по углублению фарватера, а затем в Микашевичи и Давид-Городок. Там адмирал Порембский хотел лично ознакомиться с работой и условиями службы сторожевого отряда флотилии. Политическая сторона дела адмирала не интересовала. Правда, по прибытии в Пинск он спросил у командующего флотилией о подробностях августовских арестов среди матросов портовой команды. По всем этим вопросам Розенбаум дал исчерпывающие объяснения, за исключением факта своего сотрудничества со II отделом и тайной полицией. В тот же день инспекция отбыла в Варшаву.

В начале октября 1921 года майор Розенбаум получил от капитана Антоновича служебный рапорт, в котором отмечалась в целом нормальная ситуация на советско-польской границе, за исключением «получившей в последнее время сильное распространение контрабанды спиртом (водкой) и сахарином, в которой соблазненные доходностью этого мероприятия принимают участие некоторые унтер-офицеры и матросы сторожевого охранения». Среди таких лиц Антонович в своем рапорте назвал боцманов — Станислава Василевского, Михаила Мостевича, Станислава Куликовского и матроса Ольгерда Ольшанского. В конце рапорта Антонович сетовал по поводу того, как ему поступить с вышеуказанными людьми, так как до сих пор замечаний по службе у них не было, а следов политического влияния от встреч с советскими матросами он у них не замечал. Более того, как писал капитан, все четверо являлись кавалерами орденов «Виртути Милитари» и «Кши-жа Валечных».

О содержании этого рапорта Розенбаум тотчас же доложил по телефону начальнику II отдела в Бресте полковнику Табачинскому и получил от него приказание доставить всех провинившихся к нему. Утром следующего дня за унтер-офицерами была послана в Микашевичи моторная лодка под командой поручика Александра Могучего с предписанием доставить таковых в Пинск, а затем в Брест в распоряжение Брестского генерального округа (БГО) к подполковнику Табачинскому. Приказ этот был выполнен согласно предписанию.

В конце октября флотилия стала готовиться к зимовке. К этому времени прекратилась и сторожевая служба на реке. Это, разумеется, не могло не повлиять и на характер контрразведывательной работы Розенбаума. 28 октября он выехал в Брест к Табачинскому для получения инструкций о работе в зимнее время. В ходе их встречи со стороны полковника прозвучало требование: сообщать все о политических настроениях среди личного состава флотилии вплоть до мельчайших подробностей. Кроме этого, его интересовал и пограничный вопрос, включая контрабанду и взаимоотношения между личным составом польской и советской речных флотилий в местах их соприкосновения. Информация, ранее изложенная Розенбаумом на основании рапорта капитана Антоновича, подполковника совершенно не удовлетворила.

Розенбаум пробыл в Бресте три дня. Накануне его отъезда в Пинск Табачинский вручил ему письменную инструкцию о задачах на зимний период. Она включала в себя следующие положения:

«1. После снятия сторожевого охранения доложить об этом начальнику корпуса пограничной охраны полковнику Рымше, а через него связаться с начальником погранотряда в Микашевичах.

2. Назначить для связи с начальником погранотряда в Микашевичах группу связи из 6 человек с офицером или боцманом.

3. Следить за настроением вольнонаемных рабочих, работающих в механических мастерских Пинской флотилии; постараться, насколько это возможно, уменьшить их штат.

4. Наблюдать за прессой, которую читают офицеры и матросы, не допуская к ним изданий левого толка; из библиотечного фонда изъять сочинения Анджея Немоевского (речь шла о сборнике рассказов Анджея Немоевского (1864–1921) «Люди революции», где получили свое воплощение образы участников польского революционного движения. — В.Ч.).

5. Организовать чтение в казармах лекций о вреде коммунизма с приглашением для этой цели отцов-иезуитов, имеющих в этом отношении большой опыт.

6. Установить обязательное посещение в воскресные и праздничные дни как для офицеров, так и для матросов костела ордена иезуитов и гарнизонного костела.

7. Ограничить увольнения матросов в город до двух раз в неделю, и бдительно следить за тем, где таковые в городе бывают.

8. Изолировать личный состав флотилии от контактов с городскими евреями и рабочими спичечной фабрики, охваченными коммунистическим влиянием.

9. Два раза в месяц (5 и 20 числа) сообщать во II отдел в Брест все сведения о политических настроениях в Пинской флотилии; не терять также связи с политической полицией».

4 ноября 1921 года, возвратясь в Пинск, командующий флотилией дал своему заместителю необходимые указания по стягиванию всех своих плавсредств на базу в связи с начинающимся ледоставом, а сам направился к начальнику КОП полковнику Рымше, штаб которого находился в Лунинце. Заявив об отзыве сторожевого отряда из Микашевичей, он тотчас же получил от полковника письмо к начальнику таможенного погранотряда майору Длугашевскому, в котором речь шла о снятии речной охраны и передаче таковой 4-му батальону пограничников. В тот же день Розенбаум отправился поездом в Микашевичи, где вместе с майором Длуга-шевским и капитаном Антоновичем обсуждали, а затем обеспечили практически выполнение приказа подполковника Табачинско-го, включая и пункт его об установлении надежной связи между пограничниками и флотилией.

Вернувшись в Пинск, Розенбаум потребовал от капитана Антоновича представления более детальных сведений о взаимоотношениях между польскими матросами и краснофлотцами, намекнув о том, что в Бресте недовольны его прежним «лаконизмом». На следующий день на стол Розенбаума лег рапорт Антоновича с приложением к нему 6 экз. московской «Правды» и столько же «Известий», двух брошюр В.И. Ленина с выдержками из его последних речей, брошюры «Воспоминания об Энгельсе» и по одной фотографии К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина и И.В.Сталина. Был подан и список лиц, у которых вышеуказанное было изъято: подхорунжий Станислав Хойновский, капрал Збигнев Здеховский, матросы — Ян Кропидло, Гиероним Гуща, Рафаил Лункевич, Михаил Пирог. Кроме того, в своем рапорте капитан Антонович доносил, что, начиная с сентября, чины польского сторожевого охранения периодически встречались (по той и другой стороне) с краснофлотцами. Между ними шел активный обмен спиртным, сахарином и табаком. На первых порах, признавался Антонович, это его не слишком беспокоило, ибо война уже закончилась и смягчение дисциплины было как бы вполне заслуженным делом. Тем более что подобный обмен имел место и между сухопутными пограничниками, но когда он застал некоторых матросов за чтением советских газет, то они вместе с подпоручиком Рейманом вынуждены были опомниться и провести у матросов обыск, который и дал приложенные к рапорту вещественные доказательства.

Во время чтения Розенбаумом поданного ему рапорта, а также его вопросов, что называется, по ходу к Антоновичу, последний дополнил список лиц, встречавшихся с краснофлотцами в Межевичах, еще двумя матросами — Казимиром Цемерским и Станиславом Гадомским. Перейдя затем к устному анализу контрабандистской деятельности в зоне речной границы, офицеры выяснили, что все без исключения лица (числом 15–18 человек), принимавшие участие во встречах с советскими моряками, не упускали случая перебросить на ту сторону того или иного количества водки или сахарина. Сахарин особенно ценился на советской стороне. Там за него платили в большинстве случаев царскими золотыми монетами достоинством 5 рублей, что по официальному курсу в переводе на польские марки (в то время злотых еще не было — В.Ч.) означало 9 тысяч; на черном же рынке стоимость этих монет была значительно выше. Доллар же по официальному курсу в ту пору шел за 3,5 тысячи польских марок. Получив такие сведения, Розенбаум страшно возмутился тем, что Антонович до сих пор об этом молчал, и тотчас же поставил данное упущение капитану на вид, как явное упущение последнего по службе.

В первом же месячном сообщении во II отдел Розенбаум, естественно, упомянул и о золотой валюте, и о служебных упущениях капитана Антоновича. Последний, уходя из кабинета командующего в день подачи рапорта, не только раскаивался в своей недальновидности, но и обещал исправить свои ошибки, не прибегая к обыскам. Через неделю после отправки сообщения Табачин-скому к майору Розенбауму зашел в кабинет завхоз флотилии подхорунжий морской интендатуры, представленный уже к производству в подпоручики, Мечислав Витковский с целым ворохом хозяйственных бумаг, что называется, на утверждение. В ходе этой совместной рутинной работы, он, как бы между прочим, заметил: «Господин командор, а наши матросы на границе неплохо зарабатывают. Сам видел как боцман Василевский в Купеческом банке менял золотые русские рубли на польские марки». На что Розенбаум с невозмутимым видом сказал, что в «отношении Василевского господин подхорунжий определенно ошибается, так как он уже отчислен из флотилии и находится в распоряжении Морского департамента». Между тем сказанное интендантом вынудило Розенбаума уже через час быть у своего хорошего знакомого директора Купеческого банка Годлевского, с помощью которого он установил, что не только Василевский, но и еще всех 13 чинов флотилии, обменивали в этом банке царские золотые рубли. На основании донесения Розенбаума об этом Табачинскому, по распоряжению последнего начальник Пинского жандармского дивизиона тотчас же произвел аресты упомянутых в донесении лиц. Все они впоследствии были осуждены на 3–4 года каторжных работ.

Успехи на «валютном фронте» невыгодно оттеняли работу Розенбаума по части политического сыска среди вольнонаемных в порту. Об недостатках в этой области командующему флотилией открыто заявил начальник местной наружной и тайной политической полиции Яцынич, сообщивший также об своем опасении, что «выявленная на крэсах всходних коммунистическая организация «Свободный Рабочий» («Вольны Роботник») может вполне иметь свою ячейку и среди вольнонаемных портовых мастерских. Найти таковую для Розенбаума означало спасение своей репутации и перед Табачинским, и перед Яцыничем.

Воспользовавшись нехваткой на предприятии квалифицированных токарей, он дал указание капитан-инженеру Витольду Шульцу поместить в лодзинских газетах объявление об нужде в рабочих данной квалификации, а сам под видом их (с помощью и при поддержке Табачинского и Яцынича) внедрил в пинскую рабочую среду действительно опытных токарей из Лодзи, но находившихся уже несколько лет на службе у тайной полиции. Это были Станислав Шиманский, Люциан Лясота и Вильгельм Вальден.

Поскольку эти агенты пришли в кабинет к Розенбауму для получения рабочих удостоверений личности (лигитымаций), между ними состоялся разговор, в ходе которого выяснилось, что свою задачу последние твердо знают, ибо соответствующие инструкции уже получили, и дело лишь в том, как обеспечить им передачу информации наверх. На вопрос Розенбаума, имеют ли они соответствующие клички, Шиманский ответил, что таковых они не имеют и все время работают под своими фамилиями. Собравшиеся тут же условились, что для передачи нужных сведений они будут, как приезжие, заходить в кабинет командующего с просьбой о выдаче им аванса. И уже через несколько дней, к концу рабочего дня, к Розенбауму явились Шиманский и Вальден. Здесь они сообщили следующее: благодаря своей высокой квалификации, они быстро вошли в дружеские отношения с местными рабочими, причем последние вполне убеждены в их принадлежности к лодзинским революционным организациям, ибо неслучайно старший мастер по слесарному делу Кароль Кухта, работавший долгое время на электростанции в Варшаве, неоднократно заводил с ними разговоры об рабочих организациях в Лодзи, жаловался на эксплуатацию пролетариата и говорил о необходимости выступлений против произвола фабрикантов, указывая при этом на СССР, где рабочие, по его словам, «чувствуют себя не только свободными людьми, но и хозяевами своего отечества, а мы, дураки, только стонем да ахаем а нас увольняют по своему произволу, и безработица увеличивается с каждым днем». Вальден и Шиманский во всем поддакивали Кухте, а Шиманский даже заявил, что если бы местные рабочие так организовались, как у них, в Лодзи, где особенно сильна организация «Свободный Рабочий», то и здесь, в Пинске, скорее бы «засветило солнце Свободы». Этой фразы оказалось вполне достаточно, чтобы Кухта ударился в откровенность и сказал, что здесь, на крэсах, действует эта же организация с центром в Белостоке, и что среди рабочих мастерских уже есть ее члены. В ответ на эту откровенность Шиманский высказал Кухте свое пожелание рассказать местным рабочим о лодзинской организации «Свободный рабочий», которая, по его словам, «располагает не только видным числом членов и денежным капиталом, но и тесными связями с Советским Союзом». Кухта радостно принял это предложение Шиманского и попросил его в воскресенье прийти к нему домой на обед (где-то к 12 часам), а уж он соберет у себя членов и сочувствующих этой организации местных рабочих, чтобы послушать сообщение «лодзинского товарища».

Сообщив это, агенты стали просить Розенбаума для пользы дела дать возможность состояться этому собранию рабочих и против Кухты — явного активиста — пока ничего не предпринимать. Розенбаум им это пообещал. Более того, для усыпления бдительности Кухты командующий флотилией через день посетил портовые мастерские, специально подошел к станку мастера и при этом попросил его о личной услуге — отремонтировать прямо на дому замки на чемодане, добавив при этом, что об этой их договоренности инженер-капитан Шульц как непосредственный начальник рабочего будет им обязательно предупрежден. Кухта добросовестно исполнил просьбу Розенбаума: вечером после работы он взял у него чемодан и уже в субботу утром принес его командору в полностью исправленном состоянии. Розенбаум, получив чемодан, не только похвалил Кухту за его умение и мастерство, но и заплатил ему 50 марок, т. е. сделал все, чтобы снять какие бы то ни было подозрения к нему со стороны рабочего.

Настало воскресенье 7-го февраля. В течение всего дня к Розенбауму не поступало никаких сведений о запланированном у Кухты собрании рабочих. В понедельник, во время обеденного перерыва, в кабинет к нему попросился Шиманский под видом просьбы о назначении ему пособия на обзаведение домашним хозяйством. В кабинет к командующему его ввел адъютант-поручик Мечислав Адамович, которого Розенбаум тотчас же отпустил, вдогонку попросив к трем часам вызвать к нему завхоза подпоручика Витковского. Оставшись вдвоем, Шиманский сразу же доложил, что упомянутое собрание состоялось, и что на нем, кроме Кухты и их, т. е. Шиманского, Вальдена и Лясоты, присутствовали еще 8 рабочих. «Доклад» о лодзинской организации произвел сильное впечатление на слушателей, ибо сразу же после него было составлено постановление о привлечении еще большего количества рабочих мастерских в местную ячейку «Свободного Рабочего». В числе голосовавших за это решение были — старший мастер слесарного дела Кароль Кухта, мастер столярного цеха Бронислав Безмен, электромонтер Константин Клешко, плотник Павел Покршива, Владислав Боцян, кузнец Семен Шешко, слесари Михаил Лядо, Ольгерд Капустинский, Петр Пененжек.

Выслушав внимательно Шиманского, Розенбаум поручил всем троим агентам продолжать слежку за деятельностью пинской организации «Свободный Рабочий», тут же пообещав до поры до времени воздержаться от принятия каких-то репрессивных мер в отношении членов ячейки, чтобы не вызвать этим подозрений по поводу агентов, а также и с целью выявления лиц, сочувствующих коммунистам. О таковом решении майор сообщил коменданту полиции Яцыничу, который вполне одобрил эту тактику действий. Слежка в порту осуществлялась до конца марта 1922 года. Она позволила дополнительно выявить следующих активистов организации — электромонтера Ольгерда Огурецкого, стажера Григория Гржималу, плотников Боруха Бермана, Арона Айзенштадта, Нахима Нейвассера и других. Когда было установлено, что на предприятии с общим количеством в 300 человек (вместе с рабочими по подъему судов) около 50 человек имеют отношение к «Свободному Рабочему», Розенбаум в письменной форме сообщил Яцыничу, что дальше медлить нельзя». После этого в порту начались аресты[13]. Для проформы в числе первых были арестованы Шиманский, Лясота и Вальден. Сделано это было для снятия с них подозрений за участие в провокаторской деятельности, но через неделю все они были возвращены из-под ареста и приступили к привычной для себя «работе» в порту.