Люди

Люди

В той Франции 1643 года, приплюснутой с правого бока, с отрезанной макушкой и лишенной одной ноги, жили 16—18 миллионов жителей мужского и женского пола. Привести более точные данные невозможно из-за отсутствия достоверных документов, если не считать нескольких местных переписей, более или менее точных. Конечно, современные статистики получили цифры, умело воспользовавшись позднейшими источниками, в том числе церковно-приходскими книгами, но это всего лишь первый шаг. По последним подсчетам, сделанным Жаком Дюпакье, население Франции в 1650 году достигало 18,5 миллионов человек с учетом присоединенных Артуа и Руссильона, но без учета большой части Эльзаса, завоеванной в 1648 году: таким образом одна ошибка компенсирует другую. Придется согласиться с такими подсчетами за неимением лучшего.

Как бы там ни было, даже если население Франции колебалось в пределах от пятнадцати до двадцати миллионов человек, оно все-таки превышало — и на много — население всех других стран Европы: в два-три раза — население Испании или Англии, в десять раз — население очень богатой и технически оснащенной Голландии; мы ничего не можем сказать об Италии (хотя население ее было многочисленно), поскольку она была частично оккупирована и разделена на пятнадцать государств, больших и малых; то же можно сказать и о Германии, состоявшей из более чем трехсот княжеств, в основном разоренных Тридцатилетней войной, начатой в 1618 году. Все остальные государства находились далеко, например Московия, или слабели, как Польша и Швеция. Удивительно, что исследователи забывают об огромной Османской империи, а между тем она уже «стояла у ворот» Австрии и Венеции. Что касается «дикарей», населявших далекие испанские, португальские и голландские колонии, их причисляли не к человеческому сообществу, а к поголовью скота.

Осознавали ли демографическое превосходство Франции Ришелье, Мазарини и их окружение? Совершенно отчетливо, возможно, нет, но интуитивно — конечно. Государственным деятелям достаточно было объехать французскую деревню (а второй кардинал мог еще и сравнить ее с заброшенной римской), чтобы оценить относительное благополучие и довольно плотную населенность. И Ришелье, и Мазарини знали, что потребуется около двух недель, чтобы пересечь огромное королевство в карете или берлине, и добрых два месяца, чтобы проехать вдоль границ. Но главное, они были уверены, что эти «народы» (в то время слово «народ» употреблялось во множественном числе), ворча и бунтуя, все-таки питали огромного Молоха войны, который вот уже восемь лет жадно пожирал богатства страны. Несмотря ни на что рождались и росли дети, собирались урожаи: непростая проблема, которая не может быть сведена к упрощенным понятиям разрухи и процветания, и ее необходимо рассматривать глубоко и серьезно.

Ни одна из норм современной демографии не поможет нам понять предков, живших в середине XVII века, если не считать того, что они, как и мы, рождались (правда, чаще), жили (хуже нас, хоть и не знали этого) и умирали гораздо раньше.

Благодаря сохранившимся каким-то чудом старинным церковно-приходским книгам — предшественникам наших актов записи гражданского состояния, и редким документам о переписях населения, нам удалось узнать главное о жизни (в основном о физическом бытии) людей XVII века. В прежние времена люди рано вступали в брак (девушки — в двадцать лет, а при подсчетах только их и принимали в расчет), что обеспечивало демографический подъем и стране, чье население значительно уменьшилось в конце Средних веков. Приблизительно с 1600 года браки начали заключать позже: 24—25 лет для девушек, еще позже для мужчин, причем подобный порядок вещей продлится, что станет причиной более позднего рождения первенцев в период, когда не существовало противозачаточных средств и было мало незаконных браков, по крайней мере в сельской местности (1—2% всех крещений). Почему? Вероятнее всего, причина заключалась в следующем: население было плотным, а свободных мест — мало: приходилось ждать кончины отца, чтобы занять его место… чем бы ни объяснялась ситуация, она была повсеместной, исключение составлял Лимузен — провинция, где в таких больших общинах, как Бурбонне и часть Берри, существовал весьма своеобразный уклад семьи.

Если не принимать во внимание некоторые отклонения, «норма», выведенная после множества реконструкций, семей того времени, на удивление Проста. Семья, в которой женщина выходит замуж в 24—25 лет, год спустя производит на свет ребенка, потом следующего через каждые два-два с половиной года — промежуток для грудного вскармливания, когда женщина временно не беременеет (кое-где кормящая мать была недоступна для мужа). После сорока женщины либо становились стерильными, либо умирали, так что мы легко можем подсчитать, что одна семейная пара способна была произвести на свет шестерых или семерых детей, за исключением тех случаев, когда женщина выходила замуж совсем юной, беременела особенно быстро или пользовалась услугами кормилицы (нововведение буржуа); пары распадались преждевременно, если жена умирала (во время родов, в 1— 2% случаев). Такие сопоставления позволяют утверждать, что в среднем у одной супружеской пары было пятеро или шестеро детей, не больше. Неумолимая статистика детской смертности — последняя точка в любой дискуссии.

Каждый четвертый ребенок умирал, не дожив до года (с некоторыми отклонениями в ту или иную сторону в зависимости от региона или года; кстати, напомним особо чувствительным читателям, что еще в 1890 году во Франции умирал каждый шестой ребенок); каждый восьмой умирал, не дожив до пятнадцати: короче говоря, из двоих детей выживал один. И все-таки, даже приняв во внимание среднюю деторождаемость семейной пары, были обеспечены воспроизводство и даже небольшой прирост населения, за исключением тех случаев, когда процесс тормозился ужасными несчастьями, о которых мы поговорим. Высокая смертность при рождении объяснялась тем, что многие роды были преждевременными, ведь женщины в деревне работали до последнего дня беременности и иногда рожали прямо в поле, в условиях, о которых легко догадаться; добавим отсутствие гигиены, плохое питание, мух, сезонное расстройство желудка, поносы; к пяти годам выжившие младенцы могли заболеть оспой: эпидемия этой страшной болезни повторялась каждые пять лет. Мор, не всегда уносивший самых слабых, не щадил даже королевскую семью: вспомните об умерших детях Людовика XIV или о детских могилах в Эскориале[29]. «Избиение младенцев» было делом привычным в те времена, людей волновало одно: всех «маленьких покойников» (выражение эпохи) следовало перед погребением окрестить.

Жестокие вспышки чумы и голода, с которыми смешивались (а иногда их путали) десятки других эпидемических заболеваний (плохо диагностировавшихся),. в том числе малярия, грипп, дизентерия и тиф, случались тогда невероятно часто. Войну, голод и чуму называли «Всадниками Апокалипсиса», часто они настигали людей одновременно, отмечая свой приход резким ростом смертности (за несколько месяцев число могил удваивалось, а то и упятерялось).

Браков заключалось намного меньше, наполовину сокращалось и число «зачатий». Эти кризисы — иногда ужасающие, накидывались то на одну область, то на другую, к счастью, редко в одно и то же время. Мазарини, ездивший в 1630—1631 годах по Северной Италии (он без устали плел интриги), наверняка бывал и там, где свирепствовала ужасная чума, не пощадившая некоторые территории Франции и загнавшая в гроб каждого четвертого жителя Турина, треть всех венецианцев (46 000 человек), половину обитателей Вероны (более 30 000 человек) и Милана (60 000 человек); все эти цифры стали нам известны благодаря замечательным итальянским архивам и историкам. Подобные картины не могли удивить будущего кардинала: он наблюдал мрачные ужасы в 1631 и 1636 годах, а позже сталкивался с эпидемиями (пусть и не столь ужасными) во Франции. Но Мазарини, государственный чиновник, наверняка досадовал, что мертвые уже не заплатят налогов, а разорение части страны войной (перебитый скот, срубленные деревья, сожженные фермы) замедляет процесс восстановления хозяйства и затрудняет сбор налогов.

Иногда мы притворяемся, будто не помним, что во время эпидемий, обрушивавшихся время от времени на некоторые провинции, высокая цена на зерно и хлеб — следствие скудных урожаев, плохих дорог, дурно организованной или слишком монополизированной торговли — повышала смертность населения: росла нищета, на смену хорошим продуктам приходили плохие, свирепствовала дизентерия.

Такие кризисы, именуемые эвфемизмами — «неурожай», «дороговизна», «смертность» — или, гораздо реже, честно называемые «голодом» (для нас — преувеличенное понятие!), редко существовали в чистом виде: им неизбежно сопутствовали эпидемии. Все эти бедствия будут преследовать Францию в эпоху Фронды и даже позже.

Как бы там ни было, если не считать некоторых «проклятых» областей (Бар и входившая в состав империи Лотарингия), вновь заключенные браки (вторые и последующие), скорое зачатие и рождение детей, природная сила заложенной в человеческом организме плодовитости помогали в конечном итоге компенсировать высокую смертность, замещая умерших младенцев.

И какие бы несчастья ни ожидали страну в будущем — а они ее ожидали, — различные признаки, в том числе высокий уровень рождаемости и число браков, заключавшихся в некоторых провинциях, позволяют предположить, что к 1640— 1645 годам французское королевство достигло апогея численности населения, в рамках эпохи, конечно. Такая ситуация очень благоприятствовала если не рекрутерам, то мытарям, а Мазарини, как и Ришелье, лучше других понимал, что во время войны (она началась в 1635 году) денег требовалось много и собирать налоги следовало быстро.

Так каким же образом подданные юного короля Людовика XIV удовлетворяли (часто скорее плохо, чем хорошо) аппетиты тех, кого называли «гарпиями» и «пиявками» государственной казны? Они работали! Но что делали жители королевства? Как они работали?