«Гиене» прижимают хвост

«Гиене» прижимают хвост

Принято считать, что впервые территориальные претензии к Польше со стороны гитлеровской Германии были озвучены 24 октября 1938 г. во время завтрака в «Гранд отеле» в Берхтесгадене, на котором присутствовали трое: Риббентроп, его уполномоченный при Гитлере Хевель и посол Липский.

На этом завтраке Риббентроп выдвинул предложение об общем урегулировании спорных проблем, существующих между Польшей и Германией. Оно включало в себя следующее: воссоединение Данцига с рейхом при гарантировании экономических интересов Польши в этом городе, строительство экстерриториальной автомобильной дороги и железнодорожной линии через Поморье (т. е. через «польский коридор»).

В ответ Германия предлагала продление на 25 лет польско-германского пакта о ненападении, кроме того, обещала новое соглашение, которое бы содержало гарантию польско-германских границ.

В качестве вопросов, по которым Германия и Польша могли бы сотрудничать в будущем, Риббентроп перечислил следующие: совместные действия по колониальным вопросам; сотрудничество по проблеме эмиграции евреев из Польши; наконец, проведение общей германо-польской политики в отношении СССР на базе «Антикоминтерновского пакта».

Спустя несколько часов после указанного завтрака Риббентроп вновь пригласит к себе Липского и дополнит перечень германских предложений еще и вопросом Карпатской Руси, который Берлин брался разрешить в соответствии с польскими пожеланиями.

«После разговора г. фон Риббентроп снова пригласил меня к себе и, сославшись на спорную проблему объединения Прикарпатской Руси с Венгрией, поставил вопрос, поднимал ли я ее перед германским правительством в качестве предварительного условия Польши (? — С. Л.). Он добавил, что, если польское правительство согласилось бы с немецкой концепцией относительно Данцига и автомобильной дороги, вопрос о Прикарпатской Руси мог бы быть решен в соответствии с позицией по этому вопросу Польши», — напишет Липский в донесении Беку от 25 октября 1938-го[579].

Несколько забегая вперед, отметим, что окончательный отказ со стороны Польши (урегулировать германо-польские отношения в соответствии с вышеизложенными предложениями Берлина) последует 21 марта 1939 г. А неделей ранее Германия в ходе окончательного уничтожения Чехословакии «решит» и вопрос с присоединением Карпатской Руси к Венгрии — т. е. сделает именно так, как и хотели поляки. Очевидно, это будет последняя попытка Гитлера перетянуть Польшу на свою сторону демонстрацией «учета интересов Польши в Юго-Восточной Европе».

Однако вернемся к германским предложениям Польше в октябре 1938-го. Хотя в исторической литературе принято отталкиваться от даты 24 октября 1938-го, есть все основания полагать, что с вышеозначенными идеями германо-польского урегулирования представители Берлина вышли несколько ранее. Собственно, даже в формулировках Риббентропа, как их изложил Липский в письме Беку от 25 октября 1938-го, мы видим указание на какие-то более ранние переговоры о «предварительных условиях Польши» (очевидно, предварительных условиях согласия Польши на ведение соответствующих переговоров об урегулировании).

В пользу того, что давление Берлина на Варшаву стало оказываться ранее обозначенной даты 24 октября 1938-го, свидетельствует и вполне характерного толка активность польской дипломатии на советском направлении. Так, уже вечером 20 октября 1938-го посол Польши в Москве Гжибовский напросился на беседу с замнаркома индел Потемкиным, в которой зондировал возможность улучшения польско-советских отношений.

Польский посол поразглагольствовал о глубоких изменениях в европейской политике, прошелся по внешнеполитической линии Франции — «она оставила Чехословакию, отвернулась от Малой Антанты, фактически прекратила свое сотрудничество с Польшей, проявила пренебрежение к франко-советскому пакту» (как будто не сами поляки все сделали для того, чтобы Париж именно так и поступил!), а далее заметил, что «резко изменившаяся международная ситуация ставит перед Польшей и Советским Союзом вопрос, не следует ли им подумать о существенном улучшении своих взаимоотношений».

Гжибовский отметил, что хотя и говорит от себя лично, но при этом излагает общие настроения, наличествующие-де в Варшаве.

Т.е. поляки начинали очередную игру по типу той, которую они вели в 1933-м. Тогда Польша тоже нарочито демонстрировала вовне свое сближение с СССР (хотя на самом деле не имела таких намерений) — с тем, чтобы оказать влияние на Германию. Так же и в конце 1938-го Варшава решила повлиять на Берлин «советско-польским сближением».

Поскольку в Москве знали, с кем имеют дело, Потемкину не составило труда расшифровать этот незамысловатый трюк польской дипломатии.

Выслушав Гжибовского, замнаркома поставил под сомнение искренность намерений Варшавы улучшить советско-польские отношения. Потемкин напомнил послу историю советско-польских отношений, начиная от войны 1920 г. и вплоть до последнего времени — «…отказ Польши от опубликования совместно с СССР Балтийской декларации в 1933 г., сближение Польши с гитлеровской Германией в 1934 г., активное противодействие польского правительства осуществлению Восточного регионального пакта, защиту Польшей позиций Италии, Германии и Японии в Лиге наций, агрессивное выступление ее против Литвы и Чехословакии».

«Все эти факты, — подытожил Потемкин, — приводят к заключению, что Польша связала свою судьбу с агрессивными державами, угрожающими общему миру, и что она активно поддерживает их политику, направленную против СССР».

В то же время Потемкин отметил, что СССР и не против улучшения отношений с Польшей — если у той действительно имеется такое желание.

В собственном комментарии к записи своей беседы с Гжибовским замнаркома укажет: «Думаю, что Гжибовский производил некоторый зондаж, предчувствуя, что в недалеком будущем Польше придется уже на самой себе ощутить давление дальнейшей германской экспансии»[580]. Что в реальности и происходило.

22 октября 1938-го польского посла в Москве вызвал непосредственно нарком Литвинов. Он попытался выяснить, осуществлял ли Гжибовский зондаж по своей собственной инициативе или же по поручению из Варшавы (т. е. насколько серьезна эта активность польского посла по части улучшения польско-советских отношений).

Литвинову пришлось несколько раз ставить этот вопрос, пока вертевшийся как уж на сковородке Гжибовский, наконец, признал, что действует по поручению из Варшавы. Дескать, не имея уверенности в том, что Москва примет польское предложение, Гжибовский не хотел его делать от имени польского правительства (при отрицательном ответе, пояснил польский дипломат, лучше, чтобы СССР отклонил предложение польского посла, чем польского правительства)[581].

Москва подозревала Варшаву в неискренности (и, как покажет время, эти подозрения были обоснованны), но согласилась предпринять шаги к улучшению двусторонних отношений. С одной стороны, не хотели отталкивать Польшу (в т. ч. надеясь, что хотя бы под давлением обстоятельств Варшава образумится и включится в коллективные усилия по обузданию гитлеровской агрессии). С другой — отказ Москвы мог окончательно и бесповоротно толкнуть загнанную в угол Польшу в объятия Гитлера (или даже стать удобным поводом для Бека — ввиду «враждебности СССР по отношению к Польше» — примкнуть к «Антикоминтерновскому пакту»).

С начала ноября стороны приступили к выработке совместного коммюнике для печати. Текст удалось согласовать только к концу ноября. При этом по настоянию польской стороны из документа были изъяты предлагавшиеся советскими дипломатами указания на внешнеполитическую конъюнктуру, побуждающую стороны к более тесному сотрудничеству (поляки не желали демонстрировать свой испуг перед Гитлером), исключен пункт о взаимных консультациях в случае обострения международной ситуации (также предлагавшийся Москвой). Т. е. поляки некоторым образом выхолостили документ. Что и понятно: он им был нужен не более чем в качестве инструмента давления на Берлин.

Неслучайно поляки оставляли за собой право сопроводить коммюнике дополнительными комментариями в печати, т. е. дать собственное толкование. Предполагая, какого рода будут эти «комментарии», Литвинов в беседе с Гжибовским 25 ноября заметит: «хочу выразить надежду, что в польских комментариях не будет попыток умалить или багателизировать (от франц. la bagatelle — безделица, пустяк. — С. Л.) значение коммюнике».

Уклонились поляки и от обсуждения более широкого, выходящего за европейские рамки, круга вопросов, связанных с отношениями СССР и Польши. В частности, в указанной беседе с Гжибовским Литвинов заметил послу, что у Москвы «вызывает особое недоверие известная интимность польско-японских отношений».

Для иллюстрации польско-японской «интимности» Литвинов напомнил, что «после принятия Лигой наций резолюции о введении в действие ст. 16 (в ст. 16 Устава Лиги Наций говорилось о международных санкциях против нападающей стороны. — С. Л.) против Японии Польша оказалась первым государством, поспешившим заверить Японию в отсутствии у нее намерения выполнять эту резолюцию»[582]. Для СССР, переживавшего в тот момент период очередного обострения отношений с Японией (29 июля — 11 августа 1938 года произошло столкновение у озера Хасан), польско-японская «интимность» представляла известную проблему. Тем более ранее Москва получила достаточно информации о планах Варшавы использовать советско-японскую войну для того, чтобы и самой поживиться в территориальном плане за счет СССР.

«В Москве и Варшаве в завтрашних утренних газетах появится согласованное с Гжибовским коммюнике о моих беседах с ним, — телеграфировал 26 ноября Литвинов временному поверенному в делах СССР в Польше Листопаду. — Польское правительство выхолостило наш проект, и получился документ довольно бесцветный… В беседах с дружественными дипломатами можете говорить, что беседы начаты по инициативе Польши и что цель их нам самим еще не совсем ясна. Это может быть маневром со стороны Польши с целью подразнить Гитлера и побудить его к уступкам в территориальном вопросе и в других областях или же началом действительного улучшения отношений. Поскольку мы к такому улучшению всегда стремились, мы не могли, конечно, отклонить польскую инициативу, сохраняя в то же время некоторое недоверчивое отношение к ней»[583].

27 ноября 1938-го советско-польское коммюнике было опубликовано: «Ряд бесед, имевших место в последнее время между народным комиссаром иностранных дел т. Литвиновым и послом Польской Республики г. Гжибовским, выяснил, что:

1) Основой отношений между Польской Республикой и Союзом Советских Социалистических Республик остаются и впредь во всем своем объеме все существующие договоры, включая Договор о ненападении, подписанный в 1932 году, и что этот договор, заключенный на пять лет и продленный на дальнейший срок до 1945 года, имеет достаточно широкую основу, гарантирующую нерушимость мирных отношений между обоими государствами.

2) Оба правительства отнесутся положительно к расширению взаимных торговых оборотов.

3) Оба правительства согласны в необходимости положительного разрешения ряда текущих вопросов, вытекающих из взаимных договорных отношений, а в особенности вопросов, не получивших еще разрешения, а также ликвидации возникших за последнее время пограничных инцидентов»[584].

Добавим, что в середине декабря 1938 г. Москву посетила польская делегация во главе с директором торгово-политического департамента министерства промышленности и торговли Польши Лыховским. 20 декабря 1938-го был подписан протокол о будущих торговых переговорах между СССР и Польшей[585].

Со своей стороны Москва сделала все возможное для нормализации польско-советских отношений и пошла в их улучшении настолько глубоко, насколько определила сама Варшава (которая, как показано выше, продолжала удерживать СССР на дистанции). Особых иллюзий насчет прочности сближения с Польшей в Москве тоже не испытывали. Этот момент неизменно подчеркивался в советских дипломатических депешах. Выше цитировалась телеграмма Литвинова советскому представителю в Варшаве.

А вот из письма наркома индел советскому полпреду во Франции Сурицу от 4 декабря: «Мы отлично отдаем себе отчет в том, что польский шаг может быть со стороны Бека таким же маневром в его торговле с Гитлером, как в свое время его переговоры с последним о польско-германском соглашении и параллельные переговоры с нами о Балтийской декларации. Бек, однако, может на этот раз просчитаться. Опьяненный своими успехами, Гитлер может на этот раз серьезно рассердиться на Бека и учинить ему очередную пакость, затруднив дальнейшее соглашение между Польшей и Германией»[586].

На этот раз Бек действительно просчитается. С его стороны было абсурдом пытаться разыгрывать те же самые комбинации, что и в 1933–1934 гг., да еще и рассчитывать на аналогичный эффект. Германия конца 1938-го — это уже не Германия 1933-го. За истекшие годы Гитлер — не без помощи Польши — укрепил военные возможности и значительно усилил стратегические позиции Германии. В т. ч. и по отношению к самой Польше. Теперь с Варшавой Берлин мог говорить совсем с других позиций — с позиций диктата. Хотя значение Польши для Германии по-прежнему было существенным, но, однако, не таким решающим как было еще несколько лет назад — до ремилитаризации Рейнской зоны, аншлюса Австрии и аннексии Судетской области, пока сохранялась система французских военных союзов (Малая и Балканская Антанты).

Предъявление Гитлером территориальных претензий к Польше (пусть на первом этапе и сформулированное в тактичной форме «предложений по польско-германскому урегулированию») означало банкротство всей внешнеполитической линии Варшавы на протяжении 1933–1938 гг. Единственным выходом из этого тупика, который Польша соорудила себе собственными руками, был коренной пересмотр польской внешней политики и переход на рельсы коллективной системы безопасности против гитлеровской агрессии при непременном участии СССР.

Но Бек затеял очередные игрища.

Как ни предостерегал Литвинов польскую сторону от багателизирования коммюнике от 27 ноября, Варшава поступила с точностью до наоборот. Уже на следующий день после обнародования указанного документа появилось «Сообщение отдела печати министерства иностранных дел Польши германским корреспондентам в Польше» следующего содержания: «Нижеследующий комментарий носит доверительный характер и дается только германским корреспондентам. Он может быть использован лишь без ссылки на источник.

Напряжение между Польшей и Советским Союзом в течение прошлых месяцев достигло такого уровня, о котором не могла иметь полного представления общественность, так как ее внимание было слишком занято чехословацким кризисом. Признаками угрожающего напряжения в советско-польских отношениях служили заявления Литвинова Гжибовскому в сентябре месяце и крупная концентрация русских войск на восточной границе Польши. Опубликованная только что польско-советская декларация преследует лишь цель нормализации отношений. Польша в своей внешней политике всегда придерживалась той точки зрения, что участие Советского Союза в европейской политике излишне. Она и сегодня защищает эту точку зрения. Впрочем, польско-советская декларация является результатом советской инициативы»[587].

Показательно, что «доверительный комментарий» был сделан не для французской или британской, ни для, скажем, европейской прессы в целом, а единственно и только — германской. Т. е. Варшава если и хотела подать сигнал, так только Гитлеру. С одной стороны, мол, имейте в виду нашу нормализацию отношений с СССР, но с другой — Польша готова продолжать в прежнем антисоветском духе.

Не имея на руках сколь-нибудь весомых козырей, Бек будет пытаться устроить торжище с Гитлером. Литвинов 31 декабря 1938-го писал советскому полпреду в Париже Сурицу: «Мы свою часть соглашения с Польшей лояльно выполняем. Разрешена большая часть конфликтных вопросов. Со стороны Польши, кроме некоторого изменения тона прессы, никаких других признаков сближения мы не замечаем. В своих беседах с немцами, итальянцами и японцами поляки стараются умалять значение согласованного коммюнике, говоря об устранении лишь того недоразумения, которое возникло между нами и Польшей в период чехословацкого кризиса, когда мы объявили о возможности денонсации советско-польского пакта».

«Беку, конечно, трудно переключиться на другую политику, — продолжал Литвинов, — ибо это означало бы признание ошибочности всей его прежней внешнеполитической концепции. Он, вероятно, надеется новым отказом от сближения с нами купить кое-какие уступки у Гитлера. Логически рассуждая, трудно допустить возможность серьезного германо-польского соглашения, ибо Польше нечем заплатить за отказ Германии от притязаний на Данциг, на „коридор“, на Силезию и на Литву… Логика событий как будто должна поэтому гнать Польшу довольно далеко по пути сотрудничества с нами, но события не всегда следуют логике»[588].

Логика событий действительно должна была гнать Польшу в направлении самого широкого сотрудничества и тесного взаимодействия с СССР. Но какая может быть логика у не отдающих отчета происходящему? Весь межвоенный период поляки накручивали себя русофобией и антисоветчиной, развивали теории о Польше как «бастионе западной цивилизации», вынашивали планы отторжения части советских территорий. Если уж в августе 1939-го — перед непосредственной угрозой гитлеровского нападения логика не погнала поляков по пути сотрудничества с СССР, то в конце 1938-го и подавно ничего подобного не могло произойти.

Литвинов прав, что Беку было трудно переключиться на другую политику, ибо это означало признание ошибочности всей его прежней линии. Но ему было трудно вообще отказаться от прежней линии, ведь именно она, и так полагал не один Бек, а практически все тогдашнее польское руководство, сулила Польше «величие», открывала перспективы территориальных захватов. Именно этим был ценен союз с агрессором Гитлером. А что давала Польше политика обуздания гитлеровской агрессии? Ничего. Ничего из того, о чем тогда мечтали в Варшаве. Самосохранение? Но авантюристы редко руководствуются чувством самосохранения. К сожалению, международная арена — это конструкция из элементов домино, и авантюры одних дорого обходятся очень многим.