XXXIX «И как это не найдется человек, который мог бы убрать Сталина?»

XXXIX

«И как это не найдется человек, который мог бы убрать Сталина?»

19 и 22 ноября 1932 года кандидат в члены ЦК Савельев направил Сталину два письма, в которых излагал сообщения, переданные ему членом партии Никольским. Последний просил Савельева сообщить Сталину о содержании своих бесед с Н. Б. Эйсмонтом, членом партии с 1907 года, наркомом снабжения РСФСР. По словам Никольского, Эйсмонт говорил ему, что современное хозяйственное и политическое положение ставит страну перед дилеммой: «или Сталин, или крестьянские восстания». Характеризуя ситуацию в ЦК, Эйсмонт сказал: «Если говорить в отдельности с членами ЦК — большинство против Сталина, но когда голосуют, то голосуют единогласно „за“». Наиболее «криминальное» высказывание Эйсмонта, в изложении Никольского, было следующим: «Вот мы завтра поедем с Толмачёвым (членом партии с 1904 года, в то время начальником Главдортранса СНК РСФСР.— В Р.) к А. П. Смирнову, и я знаю, что первая фраза, которой он нас встретит, будет: «и как это во всей стране не найдется человека, который мог бы „его“ убрать» [711].

Упоминание об А. П. Смирнове было особенно угрожающим. А. П. Смирнов, член партии с 1896 года, был в то время членом ЦК и кандидатом в члены Оргбюро. В 1928—30 годах он занимал посты секретаря ЦК и зампреда Совнаркома РСФСР.

Спустя несколько дней после получения Сталиным писем Савельева, Эйсмонт и Толмачёв были допрошены в ЦКК и ОГПУ. В своих показаниях и на очной ставке с Никольским Эйсмонт отвергал его наиболее одиозные обвинения, но признавал, что в беседах с Никольским и с другими своими товарищами он резко критиковал методы проведения коллективизации и говорил, что можно было бы избежать многих жертв, «если бы ЦК своевременно и твёрдо пресекал извращения». Эйсмонт признал также, что у него сложилось впечатление, что «ряд членов ЦК ВКП(б), например, Комаров, Колотилов, Шмидт, Томский, других не помню,— имеют сомнение по ряду решений ЦК ВКП(б), но не голосуют против или из соображения единства партии, или считают бесполезным, имея в виду, что за Сталиным всё равно будет большинство». Приписываемую ему наиболее «криминальную» фразу Эйсмонт изложил следующим образом: «в разговорах со Смирновым и Толмачёвым мы говорили: неужели в партии нет человека, который мог бы заменить Сталина» [712].

На допросах в ЦКК Эйсмонт и Толмачёв говорили, что они испытывали тревогу в связи с развалом насильственно созданных колхозов и уничтожением в них всякой личной заинтересованности в труде, который «держится на голом принуждении и репрессиях», и считали возможным возникновение весной 1933 года крестьянских восстаний на Северном Кавказе. На заседании Президиума ЦКК в центре внимания оказалась, разумеется, фраза о необходимости «убрать» Сталина. По этому поводу Постышев угрожающе заявлял допрашиваемым: «Для нас понятно, что значит „убрать“. Убрать — убить. Для меня, когда говорят „убрать“, это значит убить. Это уголовный, контрреволюционный язык» [713].

Президиум ЦКК поручил ОГПУ дальнейшее ведение дела Эйсмонта и Толмачёва. Сразу же после заседания Президиума они были арестованы. Одновременно был арестован их товарищ, старый большевик Попонин. На последующих допросах выяснилось, что Смирнов, Эйсмонт и Толмачёв обменивались мнениями о членах ЦК, от которых они ожидали поддержки своей точки зрения о необходимости замены Сталина на посту генсека. В качестве возможных кандидатов на этот пост назывались сам А. П. Смирнов, а также Ворошилов и Калинин, которые, по словам Эйсмонта, «намечались старыми большевиками». Судя по всему, настроения «тройки» разделялись многими близкими ей коммунистами, в том числе членами ЦК, в силу чего она надеялась, что «переживаемые трудности заставят и уже заставляют ЦК пойти на изменение курса в направлении, которое мы считали правильным» [714].

Внимание следствия было сосредоточено на А. П. Смирнове, о взглядах которого удалось получить следующие показания. Смирнов говорил: «Черт знает что, до чего мы докатились, до чего и царское правительство не докатывалось»; «тов. Смирнов, хорошо зная сельское хозяйство, ярко рассказывал о неумении организовать труд в колхозах и заинтересовать колхозников». Смирнов говорил своим товарищам о невыполнимости плана хлебозаготовок, особенно на Украине; он составил таблицу, из которой следовало, что «мы теперь в отношении мясозаготовок скатились до 80—90-х годов (XIX века.— В Р.)» [715].

Сообщая эту информацию в справке, адресованной председателю ЦКК Рудзутаку, начальник секретно-политического отдела ОГПУ Молчанов присовокуплял, что ещё в 1930 году от ряда лиц, проходивших по делу «Трудовой крестьянской партии», были получены сведения об их близости со Смирновым.

Особый интерес следствие проявило к встречам и беседам арестованных с Рыковым. В следственных материалах данное дело имело и другое название: «Дело Рыковской школы» (очевидно, потому, что А. П. Смирнов в 1928—30 годах был заместителем Рыкова в Совнаркоме РСФСР). Однако от подследственных в этой части удалось добиться лишь двух сообщений: 1. После возвращения Эйсмонта с Северного Кавказа Рыков просил его приехать и рассказать о положении дел в этом регионе и деятельности там комиссии Кагановича (эта встреча не состоялась); 2. Рыков говорил: «Мы тяжёлый год переживаем. Как только мы его переживем» [716].

Во время следствия продолжалась активная провокаторская деятельность Никольского и его жены, которая, по его словам, «работала по моим указаниям, как добровольная разведчица в этом деле» и помогла установить, что Смирнов получал «молниеносную информацию» от своих друзей из ОГПУ о ходе следствия [717]. В награду за эти действия Никольский был послан лично Сталиным и Кагановичем на работу в качестве заместителя начальника строительства БАМа. В 1933—34 годах он был привлечён органами ГПУ к агентурной работе, а в 1942 году был оформлен агентом НКВД. Его жена также вела агентурную работу на БАМе и, в частности, обнаружила у одного из своих сотрудников письма Троцкого, после чего он был арестован.

Дело Смирнова — Эйсмонта — Толмачёва разбиралось на объединённом заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК, а затем специальной комиссией ЦКК, вслед за чем оно было вынесено на январский (1933 года) объединённый пленум ЦК и ЦКК, где Сталин произнёс косноязычную, но зловещую фразу: «Ведь это враги только могут говорить, что убери Сталина и ничего не будет» [718].

В постановлении пленума «Об антипартийной группировке Эйсмонта, Толмачёва, Смирнова А. П. и др.» три старых большевика обвинялись в том, что создали подпольную группу, которая «подобно рютинско-слепковской группировке, ставила своей задачей, по сути дела, отказ от политики индустриализации страны и восстановление капитализма, в частности, кулачества» [719]. Пленум исключил Эйсмонта и Толмачёва из партии, а Смирнова из ЦК. Вслед за этим Эйсмонт, Толмачёв и Попонин были во внесудебном порядке осуждены к заключению в политизолятор сроком на три года. Смирнов был исключён из партии в декабре 1934 года. Досрочно освобождённый из заключения Эйсмонт погиб в 1935 году в авиационной катастрофе. Остальные участники «группы» были вторично арестованы в 1937 году. Смирнов и Толмачёв были расстреляны.

А. П. Смирнов был реабилитирован в юридическом и партийном отношении в 1960 году, а Эйсмонт и Толмачёв — в 1962—63 годах. В ходе «переследствия» по этому делу состоялась беседа инструктора парткомиссии при ЦК КПСС с Никольским. Эта беседа напоминала, хотя и в «перевёрнутом» виде, допросы в ЦКК 30-х годов. Если тогдашние «партследователи» хотели навязать допрашиваемым версию «виновности» обвиняемых, то теперь «партследователь» столь же настойчиво добивался от Никольского версии о «невиновности» лиц, на которых по его доносу было создано «дело». Однако Никольский «упорно отстаивал свои показания, изложенные в письме Савельева в адрес Сталина». Рассказывая о своей беседе с Эйсмонтом, он говорил: «Эйсмонт поставил вопрос так: дальше так продолжаться не может. Положение в стране страшное. Надо сделать для себя выбор: либо с Рыковым, либо со Сталиным». Инструктор несколько раз пытался «увести» его от такого изложения разговора, носившего, по понятиям 60-х годов, «криминальный» характер. В ответ на это Никольский заявил: «И всё-таки слово „убрать“ врезалось мне в память, его действительно употреблял Эйсмонт». Тогда следователь сообщил, что на допросах Смирнов, Толмачёв и Эйсмонт категорически отрицали намерение физически убрать Сталина. Однако и после этого Никольский повторил: «И всё же, в беседе со мной, Эйсмонт говорил это» [720].

Возвращаясь к событиям 1933 года, отметим, что следствие обладало данными, согласно которым взгляды Смирнова и Эйсмонта разделялись более чем двадцатью старыми большевиками, в том числе несколькими членами ЦК. Однако к партийной ответственности были привлечены лишь четверо, а к уголовной — лишь три человека. В постановлении январского пленума «связь» со Смирновым и Эйсмонтом вменялась в вину лишь Рыкову, Томскому и кандидату в члены ЦК Шмидту, которые «всем своим поведением давали повод всяким антипартийным элементам рассчитывать на поддержку бывших лидеров правой оппозиции». Пленум потребовал от них «коренного изменения своего поведения в вопросах борьбы с антипартийными элементами» и предупредил, что «при продолжении их нынешнего поведения к ним будут применены суровые меры партийных взысканий» [721].

Что же касается Бухарина, то на январском пленуме констатировалось, что в отличие от своих бывших сторонников, он «много и хорошо работает на большой практической работе». Ворошилов говорил о том, что он верит Бухарину «во сто крат больше, чем Рыкову, и в тысячу раз больше, чем Томскому. Томский хитрит, Рыков пытается быть искренним, но пока у него ничего не получается. Бухарин искренен и честен» [722]. Сам Бухарин в речи на пленуме утверждал, что теперь существует такой партийный режим, который нужен партии, и подчеркивал, что «исторически сложившееся руководство нашей партии во главе с т. Сталиным, этой энергичной железной фигурой, целиком завоевало себе право на руководство всем дальнейшим процессом» [723].

Эти слова были произнесены в разгар развернувшихся репрессий против участников т. н. «бухаринской школы».