19. ЛЕНИН РАНЕН

19. ЛЕНИН РАНЕН

«Лето ли кончалось, осень ли начиналась — не помню. Только ночь была темная, сырая. Какая-то изморозь, туман, мгла. За несколько шагов с трудом различаешь очертания предметов. В Кремле тихо, но тишина какая-то тревожная. Накануне, ночью, неожиданно прозвучал выстрел около здания Совнаркома. Кто и почему стрелял — неизвестно.

Я возвращался ночью с какого-то поздно затянувшегося собрания в Кремль. Обстоятельства были тогда не очень веселые (вторая половина 1918 года). Самый разгар наших военных поражений, отчаянный голод в столице, бешеная работа контрреволюционных организаций. С каждого митинга мы приходили буквально мокрые, изнемогающие от усталости — такую изнурительную борьбу приходилось вести с предателями и шептунами. С ними заодно был голод. А к зиме надвигался еще и холод…»

Так писал в «Правде» за 22 января 1927 г. Л. С. Сосновский, член ВЦИК с 1917 по 1924 год, редактор крестьянской газеты «Беднота» и один из виднейших советских публицистов в двадцатые годы, вспоминая август 1918 года; в Москве, в августовские ночи, мороз иногда пробирает до костей. «В Кремле — не видно ни души, — продолжает Сосновский. — Мне оставалось пройти еще несколько десятков шагов, и я уже дома. Но вот на противоположном тротуаре вынырнула из тьмы какая-то фигура. Осветил ли ее тусклый фонарь или свет из окна но что-то вдруг толкнуло:

«Не Ильич ли?

Один? В такой поздний час? И идет не к квартире своей, а к набережной… Он ли? Поднятый воротник пальто, надвинутая на лоб кепка. Несомненно, он. Удобно ли оставить его одного в этой беспокойной тишине темной ночи? А выстрел, прозвучавший накануне? Нащупываю в кармане револьвер. Надо присоединиться к Ильичу, не оставлять его одного. Но, может быть, он хочет именно одиночества? Хорошо ли приставать к нему, навязываться с разговорами, нарушать его одинокую прогулку?

Нет, страшно уйти. А вдруг… Ведь никакого оправдания не будет уходу. Пойду за ним… Быстро перешел на другой тротуар и хочу незаметно следовать за ним. Ильич услышал шаги, оглянулся. Теперь уж надо окликнуть его, чтобы он не встревожился.

«Здравствуйте, Владимир Ильич… Что это вы так поздно гуляете и в такую погоду?»

«Здравствуйте… Не спится что-то, и голова болит. Решил освежиться на воздухе. А вы?..»

Рассказываю о собрании, откуда возвращался.

В. И. спрашивает, на каких заводах я бывал в последние дни и что там делается. Каково настроение рабочих. Известно его умение из каждого человека извлечь нужные ему факты.

Я рассказал ему о самых бурных собраниях на Прохоровке и в Александровских ж.-д. мастерских. Рассказал, что нам еле-еле удавалось говорить, что нас буквально стаскивали с трибуны. Настроение рабочих тяжелое. Да и есть от чего. Опять несколько дней не выдавали ничего по карточкам. На лица женщин-работниц прямо страшно смотреть. Подлинная печать голода. А эсеры и меньшевики бесстыдно разжигают недовольство, пускают в оборот чудовищные сплетни, фантастические обвинения. Страшно трудно бороться с этим. Люди голодны, измучены. И все-таки классовое сознание побеждает. Но каждый день приносит новые колебания, новые вспышки отчаяния.

Ильич редко перебивал меня вопросами и слушал, задумчиво покачивая головой. Он спрашивал особо настойчиво о железнодорожниках и металлистах: как они?

И, перебивая мой рассказ, повторял протяжно и раздумчиво:

— Д-да… Ослаб наш рабочий, ослаб…»

Они стояли, разговаривая на узкой, выложенной кирпичом, дорожке внутри Кремля. «Ослаб, ослаб наш рабочий», — все повторял Ленин.

Советский строй назывался диктатурой пролетариата, диктатурой рабочего класса, а рабочий класс, даже в столице, ослаб.

Опасность этого была ясна Ленину. Обращаясь с речью к рабочим Лефортовского района Москвы 19 июля 1918 года, он говорил: «Смотрите в лицо опасности! У нас повсюду враги, но у нас есть и новые союзники — пролетариат тех стран, где еще ведется война. У нас есть союзники и внутри, — огромная масса беднейшего крестьянства». Он пытался объяснить, почему страна испытывает трудности: «Все империалистические хищники бросаются на Россию и хотят ее растерзать, так как знают, что каждый месяц существования социалистической России готовит им гибель». В другой речи, 23 июля, на московской губернской конференции заводских комитетов, Ленин снова попытался разъяснить рабочим суть положения. В этот раз он подчеркнул, что «российская революция есть лишь один из отрядов международной социалистической армии» и успех ее зависит от успеха всего движения. «Этот факт никем из нас не забывается. Точно также нами учитывается, что первая роль пролетариата России в мировом рабочем движении объясняется не хозяйственным развитием страны. Как раз наоборот: отсталостью России, неспособностью так называемой отечественной буржуазии справиться с полками пролетариата, неспособностью ее на захват политической власти и на осуществление ею своей классовой диктатуры». Затем Ленин высказал предостережение, о котором позже забыли его идеологические наследники в странах Азии, Африки и Латинской Америки: «Революции не делаются по закону, не приурочиваются к тому или иному моменту, а созревают в процессе исторического развития…» За этим трезвым предостережением следовали прекраснодушные мечтания: «И этот момент близок, и он неминуемо и неизбежно наступит»{490}. Три дня спустя Ленин говорит еще увереннее: «Близится час расплаты с буржуазией всех стран! В Западной Европе крепнет возмущение!»{491}

В августе 1918 года Ленин удваивает усилия. Он пытается помешать ухудшению политического климата. Второго августа он произносит три речи. В это время до него доходит весть о крестьянском восстании в Пензенской губернии. Он отправляет в Пензу Евгению Бош, народного секретаря внутренних дел Украины, для сбора информации о крестьянском недовольстве. Бош сообщила из Пензы по телеграфу, что против Советской власти восстало пять волостей. Ленин телеграфирует инструкции в губернский исполком (копия: Евгении Бош): «…провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполнении». Через три дня Ленин шлет вторую телеграмму: «Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания пяти волостей. Не хочу думать, чтобы вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восставших кулаков»{492}.

Крестьянские восстания происходили не только в Пензенской губернии.

На митинге в Сокольническом районе 9 августа Ленин говорил: «Русская революция бросила искры во все страны мира и еще ближе подвинула к краю пропасти зарвавшийся империализм. Товарищи, тяжелонаше положение, но мы должны преодолеть все и удержать в своих руках знамя социалистической революции, поднятое нами. Рабочие всех стран смотрят на нас с надеждой. Вы слышите их голос: продержитесь еще немного, говорят они. Вы окружены врагами, но мы придем к вам на помощь и общими усилиями сбросим, наконец, в пропасть империалистических хищников»{493}.

Настроение у Ленина ухудшалось. Он обратился к рабочим и крестьянам в провинции с призывом не идти на соглашение с левыми эсерами, все еще пользовавшимися авторитетом среди крестьян, и не оставлять без внимания середняков, идти на уступки по отношению к этой прослойке, «не наживающейся на народной нужде», как кулаки: «Старайтесь идти на уступки с средним крестьянином, относиться к нему как можно осторожнее, справедливее»{494}. Но никакой пощады левым эсерам! «Напрасно вы их не арестовали, как это делают повсюду, — сказал Ленин большевистскому делегату из провинции. — Всех эсеров необходимо вышибить со всех ответственных постов. Власть на местах целиком теперь уже нужно взять в свои руки…»{495}

1 Известия. 11 августа 1918 г.

16 августа, — приблизительно к этому времени относится головная боль и бессонница Ленина и его разговор с Сосновским, — Ленин поделился мыслями с Московским комитетом партии: «Чувствуется большой недостаток сил… На наших митингах очень мало выступающих новых сил»{496}. Ленин работал до полного изнеможения. Среди всех своих забот он находит время обратиться с письмом к американских рабочим. Из Чикаго приехал в Москву Михаил Бородин, участник революции 1905 года, позже прославившийся своей деятельностью в Китае; после беседы с ним Ленин написал это возмущенное письмо, распространявшееся в США Джоном Ридом. Ленин горячо защищал Брестский мир и бичевал империалистов, утверждая, что в Америке распространяются выдумки о Советской России: «О, лицемеры! О, негодяи, которые клевещут на рабочее правительство… О, как гуманна и справедлива эта буржуазия! Ее слуги обвиняют нас в терроре… Английское буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применить рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии!» Большая часть письма Ленина дышала гневом. Но тон его заключительной части был несколько сдержаннее: «Мы знаем, товарищи-американские рабочие, что помощь от вас придет еще, пожалуй, и не скоро, ибо развитие революции в разных странах идет в различных формах, различным темпом (и не может идти иначе)». На эти слова Ленина о «различных формах» позже не обращали внимания. «Мы ставим ставку на неизбежность международной революции, но это отнюдь не значит, что мы, как глупцы, ставим ставку на неизбежность революции в определенный короткий срок… Несмотря на это, мы твердо знаем, что мы непобедимы, ибо человечество не сломится от империалистической бойни, а осилит ее…»

«Мы находимся как бы «в осажденной крепости, пока на помощь нам не подошли другие отряды международной социалистической революции. Но эти отряды есть… Одним словом, мы непобедимы, ибо непобедима всемирная пролетарская революция»{497}.

С этих высот веры Ленин спускался на московские рабочие митинги, чтобы посмотреть в глаза действительности: организационному хаосу на национализированных предприятиях, голоду, наступающей зиме.

Первой принадлежностью вождя является физиологическая мощь. Коренастое тело Ленина обладало ею. С углублением кризиса, с развитием западной военной интервенции и подрывной деятельности внутренних врагов, Ленину пришлось обратиться к запасам своей внутренней энергии. 30 августа он выступал на двух рабочих митингах. На первом он привлек внимание слушателей к событиям на Украине, в Поволжье, в Сибири и на Кавказе, где Советы были свергнуты русскими контрреволюционерами и иностранными интервентами и «земля отдана дворянам, фабрики и заводы их прежним владельцам, 8-часовой рабочий день уничтожен, рабочие и крестьянские организации упразднены, а на их место восстановлены царские земства и старая полицейская власть. Пусть каждый рабочий и крестьянин, кто еще колеблется в вопросе о власти, посмотрит на Волгу, на Сибирь, на Украину, и тогда ответ сам собой придет — ясный и определенный»{498}.

В тот же вечер Ленин поехал в Замоскворечье и говорил там на большом митинге рабочих заводов «бывш. Михельсона». Он счел нужным полемизировать с отсутствующими — с Керенским, Милюковым и другими членами временной демократической коалиции, свергшей царизм. Где бы ни правили кулаки и буржуазия, прибавил Ленин, «власть… трудящимся массам ничего не давала… Возьмем Америку, самую свободную и цивилизованную. Там демократическая республика. И что же? Нагло господствует кучка не миллионеров, а миллиардеров, а весь народ — в рабстве и неволе… Где господствуют демократы — там неприкрашенный, подлинный грабеж. Мы знаем истинную природу так называемых демократий». Правда, у советов все еще трудности с крестьянами, признал Ленин, «но мы верим в творческую силу и социальный пыл авангарда революции — фарбично-заводского пролетариата»{499}.

Ленин закончил свою речь восклицанием: «У нас один выход: Победа или смерть!» Еще не смолкли аплодисменты, как он узко быстро шел к выходу. Среди его слушателей было два правых эсера — Новиков и Фанни Каплан. Когда Ленин приблизился к ним у выхода, Новиков отстранил рукою нескольких рабочих, так что Фанни Каплан смогла подойти к Ленину. Внезапно она выхватила револьвер и трижды выстрелила в Ленина. Две пули попали в цель. Ленин упал на камни.

То ли из-за наступившей паники, то ли потому, что это была Россия, никому и в голову не пришло отвезти его в больницу, где к его услугам были бы врачи, сестры милосердия, рентгеновская аппаратура и медицинские препараты. Его отвезли в Кремль, в дом, где он жил, и позволили ему взобраться без лифта на третий этаж. Он упал на стул в прихожей своей квартиры. Были вызваны четыре врача. Позже был приглашен на консилиум доктор Владимир Розанов{500}. Врачи нашли, «что перебито левое плечо одной пулей, что другая пуля пробила верхушку левого легкого, пробила шею слева направо и засела около правого грудно-ключичного сочленения». Эта пуля «пройдя шею… сейчас же непосредственно впереди позвоночника, между ним и глоткой, не поранила больших сосудов шеи. Уклонись эта пуля на один миллиметр в ту или другую сторону, Владимира Ильича, конечно, уже не было бы в живых». Сердце Ленина было смещено далеко вправо громадным кровоизлиянием в левую плевральную полость.

Розанов с трудом нашел у Ленина пульс: он попадался лишь порой, как нитевидный. «Да, ничего, они зря беспокоятся», — говорил Ленин. Врач попросил его молчать. Ленин опять что-то прошептал, но Розанов опять попросил его не разговаривать. Ленин слабо улыбнулся. Во время исследования, «безусловно очень болезненного», как говорит Розанов, Ленин только слегка морщился: «ни малейшего крика или намека на стоны».

Врачи удалились в другую комнату на консультацию. Было ясно, что извлекать пули нельзя. Врачей беспокоила возможность инфекции, но большая физическая сила Ленина давала надежду на благоприятный исход. Ленин был нетерпелив, он разговаривал и двигался. Когда врачи вернулись к его постели, он сказал в ответ на настойчивую просьбу не разговаривать и не шевелиться: «Ничего, ничего, хорошо, со всяким революционером это может случиться». Позже его рука была повешена на вытяжение «и тем самым волей-неволей приковывала Владимира Ильича к постели».

Через двое суток пульс Ленина восстановился. Постепенно всасывалось и кровоизлияние. Массаж облегчал боли в большом и указательном пальцах левойруки — результат ушиба лучевого нерва. Ленин стал подумывать о возвращении к работе. Врачи настояли, чтобы он отправился в правительственный дом отдыха в Горках, неподалеку от Москвы. Ленин, не без колебаний, согласился. К концу сентября он вернулся в город на врачебный осмотр. Его состояние оказалось превосходным. Врачи научили его, как массировать руку, и велели беречься и позаботиться о том, чтобы в квартире было потеплее. Ленин засмеялся: «Велел себе электрическую печку поставить — поставили, а это оказывается против декрета; вот как быть? — придется все-таки оставить… по предписанию врачей». Врачи тоже посмеялись. Он попытался заплатить им, но они отказались от гонорара.

«На мой вопрос, — пишет Розанов, — беспокоят ли его пули, из которых одна на шее прощупывалась очень легко и отчетливо, он ответил отрицательно и при этом, смеясь, сказал: а вынимать мы с вами их будем в 1920 году, когда с Вильсоном справимся».

В Горках Ленина посетил Максим Горький. «Я пришел к нему, когда он еще плохо владел рукой и едва двигал простреленной шеей. В ответ на мое возмущение он сказала неохотно, как говорят о том, что надоело:

— Драка. Что делать? Каждый действует как умеет.

Мы встретились очень дружески, но, разумеется, пронзительные, всевидящие глазки милого Ильича смотрели на меня, «заблудившегося», с явным сожалением.

Через несколько минут Ленин азартно говорил:

— Кто не с нами, тот против нас. Люди, независимые от истории, — фантазия. Если допустить, что когда-то такие люди были, то сейчас их нет, не может быть. Они никому не нужны… Вы говорите, что я слишком упрощаю жизнь? Что это упрощение грозит гибелью культуре?

Ироническое, характерное:

— Гм-гм…»

«Острый взгляд становится еще острее», — вспоминает Горький{501}, и пониженным голосом Ленин продолжает:

— Ну, а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках — не угроза культуре, нет? Вы думаете, Учредилка справилась бы с их анархизмом?.. Русской массе надо показать нечто очень простое, очень доступное ее разуму. Советы и коммунизм — просто.

— Союз рабочих с интеллигенцией, да? Это — не плохо, нет. Скажите интеллигенции, пусть она идет к нам. Ведь, по-вашему, она искренно служит интересам справедливости? В чем же дело? Пожалуйте к нам: это именно мы взяли на себя колоссальный труд поднять народ на ноги, сказать миру всю правду о жизни, мы указываем народам прямой путь к человеческой жизни, путь из рабства, нищеты, унижения.

Он засмеялся и беззлобно сказал:

— За это мне от интеллигенции и попала пуля.

А когда температура беседы приблизилась к нормальной, он проговорил с досадой и печалью:

— Разве я спорю против того, что интеллигенция необходима нам? Но вы же видите, как враждебно она настроена, как плохо понимает требования момента? И не видит, что без нас она бессильна, не дойдет к массам. Это — ее вина будет, если мы разобьем слишком много горшков».

Ленину никогда не приходило в голову, что его отношение к интеллигенции (до и после революции) частично ответственно за отношение интеллигенции к нему самому.

В тот самый день, когда произошло покушение на Ленина, Моисей Урицкий, председатель петроградской ЧК, погиб от пули правого эсера студента Леонида Канегиссера.

Власть большевиков достигла своей низшей точки.

В тот самый вечер председатель Свердлов призвал к красному террору. После его речи на заседании ВЦИК 2 сентября была принята резолюция «о массовом красном терроре против буржуазии и ее агентов»{502}.

Тридцатипятилетнюю Фанни (Дору) Каплан увезли в здание ЧК на Лубянке. Через два дня комендант Кремля Павел Мальков получил приказ забрать ее из ЧК и поместить в Кремле, «под надежной охраной». Мальков поехал на Лубянку и привез Каплан в Кремль. Там ее посадили в полуподвальную комнату под квартирой Свердлова. 3 сентября Малькова вызвал видный большевик Варлам Аванесов и предъявил ему постановление ВЧК: «Каплан расстрелять. Приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову».

Мальков опубликовал свой рассказ в 1958 году: «Расстрел человека, особенно женщины, — дело нелегкое. Это тяжелая, очень тяжелая обязанность. Но никогда мне не приходилось исполнять столь справедливого приговора, как теперь.

— Когда? — коротко спросил я Аванесова…

— Сегодня. Немедленно.

Немало ходит всяких сказок и вздорной болтовни о том, будто Каплан осталась жива, будто Ленин в последнюю минуту отменил приговор. Находятся даже «очевидцы», «встречавшие» Каплан то в Бутырках, то на Соловках, то на Воркуте, то уж не знаю где. Сказки эти порождены обывательским стремлением представить Ленина этаким добреньким, милостиво прощавшим врагам зло. Нет!.. Смертный приговор Каплан никто не отменял. 3 сентября 1918 года приговор был приведен в исполнение и исполнил его я, коммунист, матрос Балтийского флота комендант Московского Кремля, Павел Дмитриевич Мальков — собственноручно»{503}.

В московских «Известиях» за 4 сентября 1918 г. появилось официальное сообщение (под общим заглавием «Белый террор»): «Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)».

«Когда я вернулась в Москву из Стокгольма, — пишет Анжелика Балабанова, старая русская социалистка и близкий друг Ленина, — он все еще был в Горках, оправляясь от ранения». Балабанова поехала к нему. «Ленин сидел на балконе, на солнце. При виде его и при мысли о том, как близок он был к смерти, меня охватило волнение, и я молча обняла его». Ленин задал ей много вопросов о возможности раскола в иностранных социалистических партиях и о привлечении отколовшихся групп в международное коммунистическое движение.

«Только перед моим отъездом мы заговорили о том, что с ним произошло, и, косвенно, о наступившем терроре. Когда мы упомянули Дору Каплан, молодую женщину, которая стреляла в него и была казнена, Крупская очень расстроилась. Я видела, как ее волновала мысль о том, что революционная власть приговаривает к смерти революционеров. Позже, когда мы остались одни, она горько плакала, говоря об этом. Сам Ленин не хотел распространяться на эту тему»{504}. Он говорил: «Центральный комитет решит», что делать с Дорой Каплан{505}. А Доры Каплан уже не было в живых.

* * *

Царское самовластие порождало индивидуальный террор. Советский террор тоже сначала находил в нем своего противника. Но позже индивидуальный террор был остановлен массовым государственным террором Ленина.

Повинуясь врачам, выздоравливавший Ленин гулял в Кремле и все время старался во время прогулки упражнять раненую левую руку, закидывая ее за спину, чтобы достать правую лопатку. Чтобы опровергнуть настойчивые слухи о его смерти, было решено, без ведома самого Ленина, заснять его для кинохроники. В. Д. Бонч-Бруевич, близкий сотрудник Ленина, сопровождавший его на прогулках, организовал съемку так, чтобы Ленин не заметил кинооператоров (иначе он не стал бы сниматься). Время от времени Бонч отходил в сторону, чтобы Ленина могли снять одного. Через некоторое время Ленин заметил снующих взад и вперед фотографов, и Бонч-Бруевичу пришлось объяснить ему в чем дело. Ленин сначала рассердился, но когда Бонч сказал ему, что фильм покажут рабочим, успокоился и разрешил продолжать съемку уже открыто.