Глава пятнадцатая

Глава пятнадцатая

I

Получив известие о гибели Карилуото, Коскела тотчас связался по телефону со второй ротой и предложил ее командиру принять на себя командование батальоном. Однако тот отказался: невелика честь, к тому же он знал, что Коскела больше подходит для этой должности.

– Я приму командование, если ты согласишься отойти со мной по перешейкам озера, – сказал Коскела.

Лейтенант колебался. Сперва надо связаться по радио с командиром, сказал он. Коскела был раздосадован. Он ни в коем случае не хотел продолжать атаку, но именно этого мог потребовать Карьюла от командира второй роты. Коскела же хотел сперва отойти и только потом связаться с Карьюлой, чтобы не гнать зря людей на верную смерть. Он достаточно хорошо знал Карьюлу и опасался, что тот обвинит его в паникерстве.

И он не ошибся. Тем не менее без обиняков заявил подполковнику, что под его, Коскелы, командованием батальон продолжать атаку не будет. Карьюла вспылил. У него слабо обеспечен западный фланг, и, если батальон отойдет, противник сможет быстро бросить туда дополнительные силы и оттеснить его за шоссе.

Уже во время этого разговора с фронта по речушке донеслись звуки ожесточенного боя, и из второй роты доложили, что противник и там перешел в наступление. Коскела тотчас передал это донесение подполковнику, и тот в ярости ответил:

– Матерлиальную часть забрлать с собой!

– Противотанковые пушки мы забрать не можем, но батальон я приведу.

Коскела положил наушники и сказал прапорщику, артиллерийскому наблюдателю:

– Оставим радио на время в покое.

Затем зазвонил телефон, заспешили с поручениями вестовые. Приказы были ясны, целеустремленны и хорошо продуманы. Первую роту Коскела несколько отвел назад. Третью – целиком оттянул с южного участка шоссе и поставил на позиции дальше к северу, фронтом частью к шоссе, частью к речушке; ее левый фланг загибался на север. Таким образом он получил подковообразную позицию, в середине которой приказал собрать всех раненых. Он еще раньше велел собрать раненых своей роты в одном месте, севернее шоссе, и распорядился, чтобы штаб батальона начал делать носилки из шестов и плащ- палаток. Некоторое время он и сам, должно быть, думал, что шоссе удастся отвоевать, но, несмотря на это, продолжал свои приготовления.

Один из солдат Карилуото нерешительно спросил:

– Как быть с убитыми? Мы отнесли туда и тело капитана.

– Нам хватает забот с живыми.

Коскела даже не взглянул на труп Карилуото, так же как на трупы других убитых. Времени для богослужения не оставалось. Он думал только о том, как спасти батальон, и был полон решимости сделать это во что бы то ни стало. С бесстрастным лицом, сурово и деловито отдавал он приказания, и все подчинялись ему, не раздумывая и не задавая вопросов.

Больше всего он беспокоился за вторую роту. Как ей удастся оторваться от противника под его давлением? Коскела сознавал, что это наиболее трудная часть операции; отступая при таких обстоятельствах, войска легко приходят в смятение и даже впадают в панику. И он не мог никого послать в подмогу этой роте, так как ему еще надо было подготовить позицию в тылу, через которую рота должна была отступать.

К счастью, солдаты, державшие оборону южнее шоссе, смогли беспрепятственно оторваться от противника и отойти, прежде чем его танки прорвались к шоссе. Танки уничтожили вместе с расчетом одно противотанковое орудие, а другое эффектно взлетело на воздух, когда его расчет сложил под ним всю бывшую в наличии взрывчатку и подорвал ее. Правда, орудие можно было привести в негодность с меньшими хлопотами – взорвав взрывчатку в канале ствола, но это выглядело бы не так эффектно. Несмотря на угрожающее положение, солдаты испытали удовольствие от гигантского взрыва; а собственно, почему бы и нет?

Они оставили четыре пулемета и нескольких раненых, однако в остальном Коскела был доволен отходом.

Он направил вторую роту на север, она должна была идти в голове отступающего батальона. Первая и третья роты обеспечивали дугу подковы. Пулеметчиков, минометчиков, расчеты противотанковых орудий и артиллерийского наблюдателя он собрал посередине.

– Организуйте группы носильщиков по четыре человека в каждой. Быстро изготовьте недостающие носилки. Вы понесете раненых, пулеметы мы утопим в озере. Оставим себе лишь один – на память.

Коскела оглянулся и увидел Мяяттю, который опирался на свой пулемет.

– Ты возьмешь его с собой?

– Почему нет? Мне все равно.

Кто еще, кроме Мяятти, хотел бы сохранить свой пулемет? Он с первого дня войны заботился о нем, сначала как простой стрелок, а потом – командир пулеметного расчета. Вот и теперь он стоял, опершись на пулемет, безмолвный, как памятник. Никто никогда не слышал, чтобы он просил помочь ему нести пулемет. Эта верность оружию, которое другие ненавидели из-за тяжести и неудобства, у этого приземистого парня была сначала лишь выражением тайного честолюбия, однако мало-помалу она стала господствующей идеей – единственной, которая связывала его с войной. Он еще мог бы бросить пулемет в озеро, но оставить его неприятелю он мог бы только вместе со своим трупом. Однажды на короткое время оно таки попало в руки неприятеля – это случилось, когда был убит Лахтинен, – однако Мяяття считал, что его вины в этом нет. На следующий день, когда противник отошел, пулемет нашли неподалеку от трупа Лахтинена, и с тех пор Мяяття берег его, как берегут фамильные часы.

Хотя Мяяття и ответил на вопрос Коскелы довольно равнодушно, тот все же понимал, что Мяяття оценил его предложение выше, чем самые высокие отличия. Ведь Коскела в присутствии солдат дал понять, что Мяятте более, чем кому-либо, пристало нести пулемет.

Другие поначалу колебались. Им было жутко бросать в озеро оружие, которое они таскали на себе всю войну, зачастую из последних сил:

– Вправду топить?

Коскела взял пулемет у близстоящего солдата.

– Вправду. Вот как это делается. У меня нет времени на шутки.

Вода брызнула фонтаном, и пулемет, пуская пузыри, исчез в озере. Видеть Коскелу раздраженным было так же необычно, как бросать в воду пулеметы. Но теперь солдаты, не медля, последовали его примеру.

– Прощай, старая железяка!

– Счастливого пути, сатанинское отродье!

– Ты больше не будешь давить мне на плечи!

Война не убила в них озорства. На их лицах можно было ясно прочесть веселое злорадство.

Танки противника уже рокотали на шоссе, подразделения на передовой вступили в перестрелку с идущей за танками пехотой. Для верности Коскела приказал ротам двигаться прямо на север в направлении группы небольших безымянных озер, которую он уже предлагал Карилуото в качестве нервой цели отхода. Один из дозоров первой роты обнаружил позразделения противника, прорвавшиеся далеко к северу от шоссе, и Коскела хотел любой ценой избежать встречи с ними. С караваном носильщиков и угнетенными поражением людьми батальон был неспособен к сколько-нибудь крупным боевым действиям. Он, Коскела, должен был без потерь снова вывести батальон на шоссе, а для этого следовало совершить обход.

Коскела хорошо понимал, что батальон постараются как можно скорее отправить обратно на фронт, но он решил про себя, что отныне не примет участия в военных авантюрах, пусть даже под угрозой военного суда. Даже пресловутый «дерьмовый котел» наступательного этапа войны не стоил столько крови, сколько это безнадежное предприятие. Последние три часа были самыми кровавыми за все время существования батальона. И они впервые оставили противнику столько непохороненных мертвых. Коскела невольно вспомнил обуглившийся труп Хиетанена. У него обгорела даже повязка на глазах.

Он застонал.

II

Ванхала, Рахикайнен, Хонкайоки и Сихвонен несли Укколу, которого терзала острая боль. Пуля прошла возле нагрудного кармана мундира. Сначала рана казалась неопасной, но сразу же после того, как они тронулись в путь, Уккола начал кашлять, и на губах у него появилась кровь.

– Он, гад, продырявил мне легкие. При дыхании внутри колет, словно иголками, – с трудом выговорил он

Они пытались его утешить, но Уккола знал цену таким речам. Он сам не раз вставал на колени перед раненым, стараясь уверить его в том, что рана неопасна. Он не боялся смерти, трудно было лишь выносить нескончаемую боль.

Чтобы ободрить его, Хонкайоки рассказал о собственном ранении и о том, как хорошо лежать в военном госпитале. Хотя Уккола, тяжело дыша, метался на носилках, Хонкайоки в своей обычной манере продолжал:

– Все красивые девушки теперь санитарки. Они хотят быть героинями и не считают зазорным подтереть солдату зад. Ведь ребята на фронте рисковали своей жизнью. Твои светлые вьющиеся волосы и мощная спортивная фигура произведут там неотразимое впечатление. Не беспокойся. Только потерпи немножко. Я знаю, что значит быть раненым. Меня везли тогда в санях по распутице. Осторожней, братцы. Не толкайте.

– Передышка.

Ванхала присел на кочку и вытер своей фуражкой пот со лба. Спереди доносились тихие стоны. По обеим сторонам двигались дозоры охранения. Наступил самый темный час летней ночи. Над сырыми низинами стлался легкий туман. Ванхала улыбался. Не весело и не горько, а словно взвешивая в уме события этого вечера, – улыбался вопреки всему.

– С некоторыми потерями, но не разбитая, наша армия отходит на новые оборонительные рубежи.

Уккола с трудом изобразил на своем лице улыбку. Сотни часов провел он вместе с Ванхалой на посту.

– Ох-хох… Да… кхы… кхы… Пока… кхы… Охох-хох… Пока мы… кхы… мы выдерживаем… До тех пор они говорят… кхы… что мы… не разбиты… кхы…

– Давай я тебе поправлю…

– Без толку… кхы… до тех пор… кхы… пока они могут послать в бой… кхы… хоть одного… кхы… мы не разбиты… кхы… ох-хох…ох-ох… Что же еще с нами будет… кхы… пока нас разобьют?

– Есть у кого-нибудь платок? Или бинт?

Хонкайоки вытер кровь с губ Укколы.

Ванхала надел фуражку. Он знал, что Уккола и в тяжких муках остается прежним Укколой, и, тихо хихикая, сказал:

– Несгибаемый даже в поражении, смеясь смерти в лицо, глядит он на потоки грязи, под которой погребены надежды родины… Хи-хи. Вот так-то! Мы не можем проиграть войну.

Эти слова они слышали недавно по радио, и Укколу забавляло уже одно то, как точно Ванхала повторял их по памяти. Когда они снова тронулись, Уккола, задыхаясь, сказал:

– Берись за оглобли, Брюхо… кхы… кхы… Если мои легкие выдержат… кхы… выдержат… то… мы… кхы… то мы пропустим по одной… Ох-хох… Брюхо… кхы… кхы…

Сразу после того, как они отправились в путь, умер один из раненых в голове колонны. Тело погибшего оставили под деревом, и высвободившиеся носильщики стали сменять других. Умерший солдат был ранен осколком снаряда на позициях вдоль речушки и был плох еще до отхода. Четверо, несших Укколу, попытались пройти мимо дерева так, чтобы он не заметил оставленный труп, но им это не удалось.

– Если… кхы… я не выдержу… то прикройте… чем- нибудь… кхы… впрочем, все равно…

Один из раненых потерял самообладание:

– Не бросайте меня… если они атакуют… Обещаете? Идите быстрее… поторопитесь… И не бросайте меня, если они придут…

Несшие его солдаты больше не пытались убеждать, что он может на них положиться. Они тащили раненого молча, кряхтя и отдуваясь, всякий раз укладывая его, когда он садился в носилках от страха.

А муки Укколы все усиливались. Его залихорадило, и Ванхала набросил на него свою шинель. Уккола прикрыл глаза рукой и время от времени стонал, зачастую сопровождая стон крепким ругательством. Раз, когда носилки резко качнулись, он как будто очнулся от своих болей:

– Держите… кхы… держите шаг, ребята…

– Не так-то это легко на этих проклятых кочках.

Уккола уже не мог улыбаться. На губах у него все чаще выступала кровь, дыхание становилось все более затрудненным. Приступы кашля вскоре сделались такими мучительными, что на Укколу больно было глядеть. Его бил озноб, и им скоро нечем стало его укрывать.

Даже четырехлетнее недоедание не смогло сломить жизненную силу этого деревенского парня. Он принадлежал к числу тех, кто летом не чурается физических упражнений, пусть даже не блистая рекордами, и эти постоянные занятия придали ему такую силу и выносливость, что он оказался для смерти крепким орешком. Ей даже не удалось отнять у него сознание, хотя сам он и его носильщики горячо этого желали.

Первая цель марша была достигнута. Коскела связался по радио с командиром. Подполковник Карьюла был вне себя от бешенства. Произошло именно то, чего он боялся. Как только батальон оставил дорогу, противник, бросив в бой танки, смял заслон. Отступление надо было продолжать, и ввиду этого удлинялся и обходный марш батальона. Цель его продвижения переносилась еще дальше. Подполковник сам указал пункт, в котором Коскела должен был выйти на шоссе, и в заключение сказал:

– Это приказ. Чтобы больше никакой самодеятельности, понятно?

Коскела и бровью не повел. Брань Карьюлы его не трогала. Хотя он и не любил самолюбования, но отчетливо понимал, что мало кто еще смог бы провести отступление батальона так организованно, как он. И к тому же так быстро.

Поход продолжался. Носильщики мало-помалу выдыхались; хотя ноша сама по себе была не слишком тяжела для четырех человек, труднопроходимая местность требовала затраты дополнительных усилий. Идти становилось все труднее.

Один из носильщиков группы, шедшей непосредственно перед носилками Укколы, упал, и раненый, вывалившись на землю, в голос закричал от боли. Носильщик : поднялся, отплевываясь и отдуваясь, и выдавил из себя сдавленным от ярости голосом:

– Ристо Рюти [Глава буржуазного правительства Финляндии во время войны, настроенный пронемецки. - прим.] и государственный оркестр исполняют польку «Мы по уши сидим в дерьме»!

После чего вновь взялся за рукоятки носилок и с удвоенной энергией понес их дальше.

Носильщики Укколы больше не разговаривали. Не могли. Безмолвные и напряженно-сосредоточенные, тащили они свою ношу, а Уккола, чьи страдания делались все невыносимее, задыхался и кашлял.

В три часа утра, когда уже начало светать, Уккола застрелился из винтовки Сихвонена. Винтовка лежала на рукоятке носилок, а сами носильщики присели отдохнуть чуть в стороне. Они переговаривались между собой, поглядывая на солдат бокового охранения, как вдруг раздался выстрел.

Они охотно донесли бы тело Укколы до шоссе, но им этого не разрешили: надо было сменить других, да и Коскела поторапливал. Однако, вспомнив о просьбе Укколы прикрыть его, они быстро выкопали лопатами неглубокую могилу и, завернув тело в плащ-палатку, положили его туда, а затем засыпали землей и мохом.

Даже Хонкайоки был серьезен. Возможно, от усталости, возможно, оттого, что смерть подступила к ним так близко. Шутки стали неуместны.

Когда они работали лопатами, Рахикайнен сказал:

– Он, наверное, выжил бы. Но всякий подводит черту тогда, когда хочет.

– Похоже, Уккола был последним из людей четвертого взвода, которые шли вместе с нами с пожарища, – сказал Ванхала. – Да, я еще хорошо помню те времена, когда мы были новобранцами. Как-то из одного учебного похода Уккола притащил в вещмешке тяжеленный камень. Это ему Карилуото приказал, потому что он что-то смухлевал с весом вещмешка. Хи-хи.

– Да, тогда он еще носился со своими завиральными идеями, этот Карилуото, – сказал Сихвонен. – А вот поди ж ты, нет человека. Теперь уж, наверно, и труп его сбросили в озеро.

Они покинули могилу Укколы и поспешили вперед. Молитвы не читали, лишь Сихвонен с горечью сказал:

– Вот как умирают теперь финны. Все кончено с нашей страной.

III

Обоз тоже отступал. Ночь была такая светлая, что возчики побаивались воздушного налета. Повозки были замаскированы ветками, ветки были прикреплены и к сбруе лошадей, а один возчик даже украсил веткой фуражку.

– Больше интервалы! – крикнул Синкконен, пытаясь проехать на велосипеде мимо повозок. Был тут также и Ламмио – Карьюла поручил ему организовать отход обоза.

Ополченец Корпела, один из новичков, шагал рядом с повозкой. Он обыскал ее, пытаясь обнаружить офицерские чемоданы и другое имущество, но не нашел ничего, на чем можно было бы сорвать зло, ибо его предшественник успел уже выбросить эти вещи.

Синкконен напомнил ему, чтобы он не забывал наблюдать за воздухом. Корпела презрительно взглянул на фельдфебеля и огрызнулся:

– Ты еще будешь приказывать мне таращиться в воздух! Дрыгай дальше! Смотри лучше за своим велосипедом, чтоб было на чем удирать. Вот так-то!

На обочине стояла Райли Котилайнен, батальонная «лотта». Она не нашла себе мужа в этом походе и теперь возмещала недополученное со всеми. Адьютант, который в первые дни войны заснял ее около захваченного миномета, давно погиб. В ту пору Райли была еще цветущей девушкой, но, как и для многих других, война не прошла для нее бесследно. Она опустилась до того, что была готова удовольствоваться любым солдатом из противотанковых частей. «Sic transit gloria mundi» [Так проходит мирская слава (лат.)], – сказал о ней Сарастие.

Ее велосипед сломался. Она устала и была одинока. Солдаты относились к ней с нескрываемым презрением и ненавистью. Они отпускали в ее адрес откровенно бесстыдные шутки. Увидев Корпелу, она решила обратиться с просьбой к нему. Ей казалось, что пожилой человек проявит к ней отеческое сочувствие.

– У меня испортился велосипед, и я очень устала. И обувь ужасно натирает ноги. Можно мне сесть на вашу повозку?

«Господи боже! Фронтовая "лотта"», – подумал Корпела. Она подействовала на него, как красная тряпка на быка.

– Я и раньше не возил дерьмо по воскресеньям, черт побери! Это все знают.

Его слова услышал Ламмио. Он велел «лотте» сесть на следующую повозку, затем крикнул:

– Рядовой Корпела!

– Ну, слушаю.

– Что вы сейчас сказали?

– Что сказал, то и сказал. Бедной животинке и без того есть что тащить. Будем мы еще возить ваших потаскушек, господа Финляндии! Вот так-то.

– Послушайте, Корпела! Вы заходите слишком далеко. Попридержите язык. Еще слово – и вам придется пожалеть об этом.

– Кончай драть глотку, чертов лампасник! Лампасы- это все, что у него есть, тьфу!

Корпела так и кипел злобой. Сдавленным голосом, в который он постарался вложить как можно больше насмешки, прерывающимся от злобы и ненависти, Корпела крикнул возчикам:

– Люди, эй, люди! Что это за навозная муха прицепилась ко мне? Раньше навозные мухи садились только на лошадей, а теперь и до людей очередь дошла?

– Вы арестованы! Эй, вы там! Двух человек сюда! Отобрать у рядового Корпелы винтовку и ремень.

Добровольцев не нашлось. Но в них и не было необходимости. Сзади раздался крик:

– Самолеты!… Воздушный налет!… Штурмовики… В укрытие!…

Лошадей быстро завели в лес, и солдаты бросились кто куда. Один только Корпела остался на дороге. Колесо его повозки застряло в канаве, и лошадь не могла ее вытащить. Она напрягалась изо всех сил, но предательски мягкая почва еще глубже засасывала колесо. Корпела изо всех сил старался вытащить повозку, пытался приподнять ее, так что глаза вылезали из орбит, но все было безнадежно. Позади него взрывались небольшие бомбы, сброшенные штурмовиком. Воу… ууу…тррр…

Самолет с воем пронесся мимо, по дороге хлестнула пулеметная очередь. За первой последовала вторая.

– Идите сюда, пособите приподнять, черт вас дери!- ругался Корпела, но никто и не думал спешить ему на помощь. Многие возчики побросали лошадей и убежали подальше в лес.

– Бегите… бегите! Удирайте, черти! Оставляйте бедную скотину на смерть.

Воздушная карусель продолжалась. Самолеты описывали в небе петлю, непрерывно взрывались бомбы, строчили пулеметы. Все приближалось и приближалось злобное тявканье скорострельной пушки, и в воздух вдруг взлетели щепки, вырванные из повозки Корпелы. Он бросился на землю, но туг же встал и снова принялся за дело.

Отведя «лотту» в лес, Ламмио направился к Корпеле. Он шел, выпрямившись во весь рост, демонстративно не обращая внимания на самолеты. Когда Корпела увидел это, он окончательно вышел из себя: нечего тут похваляться своей храбростью. Он рявкнул в сторону Ламмио:

– Не подходи ко мне, сатана! Ты мне тут ничем не поможешь. Да и не надо мне помощи от такого. Заруби это себе на носу.

Ламмио продолжал приближаться, и Корпела вдруг бросил вожжи и стал перед ним:

– Я хочу, чтобы меня сейчас же перевели в другую часть!

– В какую еще другую? Куда?

– По мне, хоть на край света… Лишь бы отделаться от тебя. Хоть в ад, лишь бы тебя не видеть.

– Предупреждаю вас в последний раз, Корпела! В дни поражения люди вашего толка стали неуправляемыми, но не воображайте, будто армия позволит плевать себе в лицо, если даже она разбита.

– Ха-ха!… Кто кому плюет в лицо? Ты делал это годами, сатана. Да, да. И не хватайся за пистолет, не то я заброшу его в лес и тебя вслед за ним…

Корпела обернулся, ибо штурмовик приближался вновь. Потом снова ухватился за свою повозку и вне себя от ярости проговорил:

– Да-а… только теперь я по-настоящему узнал господ Финляндии. Ай-яй-яй. Бывает же на свете такое! Вот уж никогда бы не подумал, не поверил! Но теперь-то я знаю, что всякое бывает, ай-яй-яй. – Он дернул лошадь за узду и продолжал: – Черт, надо же, совсем застряла повозка. А ни в чем не повинная скотина мается, как будто она сделала что дурное. Ну, иди! Нечего тебе здесь мучиться… Прочь отсюда! Вот так-то.

Штурмовик приблизился вновь. Задрожали языки пламени, по веткам пробежал шорох. Корпела отвел лошадь в лес и, подняв кулак, крикнул самолету:

– Стреляй же, сатана! Давай стреляй, черт бы тебя побрал, раз ты только это и можешь! Стреляй, если это тебе так нравится, сатана.

Самолет круто взмыл ввысь, из его хвоста забили язычки пламени. Лошадь испугалась и бросилась в глубь леса. Корпела некоторое время тащился за ней – его рука запуталась в поводьях. Когда она выскользнула наконец из поводий, Корпела остался неподвижно лежать на спине. Подбежавший к нему Ламмио еще успел заметить, как его глаза моргнули в последний раз. Склонившись над убитым, Ламмио увидел, что тот лежит в луже крови.

IV

Когда голова батальона достигла шоссе, штурмовики уже улетели. Коскела запросил по радио автомобили для раненых, и они прибыли, едва только исчезли самолеты. Тотчас же началась погрузка. На одних носилках оказался мертвый: раненый умер, когда батальон уже выходил на шоссе, и носчики, не заметив этого, продолжали нести его.

На этом этапе военными действиями руководил подполковник Ууно Ээмили Карьюла. Это был мускулистый человек с бычьей шеей, в разговоре он обычно срывался на крик, надуваясь и подбочениваясь при этом. Его веки странно срастались с переносицей, что придавало взгляду колючесть, лицо было в шрамах, энергичное. От углов рта книзу тянулись грубые, суровые морщины. Волосы полковника были всегда подстрижены ежиком, а когда он снимал головной убор, было заметно, что голова его имеет несколько странную, яйцеобразную форму.

Этот человек пошел на Зимнюю войну капитаном и благодаря неустрашимости и несгибаемой воле дослужился до подполковника. Как тактик он звезд с неба не хватал, но полагали, что этот недостаток возмещается его решимостью. У высшего начальства Карьюла слыл человеком беспощадным и жестоким, и он им, безусловно, был. Те, кто находился у него в подчинении, скоро начинали ненавидеть его или бояться. Сарастие однажды не выдержал и сказал своему адъютанту после спора с Карьюлой:

– Из таких людей получились бы преступники, если бы не было армии или тюремщиков. Чистая случайность определяет, по какую сторону решетки им находиться.

Поражение в войне лишило Карьюлу самообладания. Он знал лишь одно целительное средство – «рлешительные мерлы». Он неистовствовал из-за отступления вообще, а тут еще отступление батальона Коскелы поставило под угрозу всю боевую группу, которой он, Карьюла, командовал. Еще несколько километров – и ее позиции было бы немыслимо удержать. Досталось и Сарастие, насколько может достаться мертвому. Карьюла учинил ему разнос, хотя и не разделял мнения пастора, что майор еще в состоянии его услышать:

– Черлт возьми! Где он дерлжал рлезерлвы? Сидел там у шоссе без обеспечения!

Карьюла забыл, что сам одобрил распоряжения Сарастие и обещал ему саперную роту в качестве резерва, но продолжал держать ее на строительстве дороги. Теперь она вместе с другими наспех собранными частями составляла заслон, оказавшийся слабым.

Коскела сделал Карьюле доклад по всей форме, но тот едва дослушал его до конца. Невзирая на то, что их слышат солдаты, Карьюла начал кричать:

– Ваша опрлометчивая оценка обстановки прливела к тому, что теперль испытываем давление на фланге. Крломе того, вы без необходимости прловели батальон черлез эти озерла. Дрлагоценные два часа. В рлезультате мы потерляли нашу лучшую позицию.

Коскела не придавал особого значения словам Карьюлы. Он отлично знал, что ярость подполковника нельзя укротить никакими разумными доводами. Напротив, от спокойного тона он еще больше свирепел.

– Я считал это своим долгом, – сказал он. – Следует принять во внимание, что в данных обстоятельствах я должен был сделать так, чтобы не привести батальон в соприкосновение с противником. Мы должны были беречь раненых, и в этом была наша слабость. К тому же из-за поражения боевой дух людей упал.

– Я сам знаю, что мне прлинимать во внимание. Я знаю обстановку и не нуждаюсь в поучениях. Но вы должны понять, что игрла для батальона была прлоигрлана только тогда, когда вы сами прлизнали ее прлоигрланной. Теперль вам надо как можно быстрлее сколотить батальон. Займете окрлаину болота. Выставьте достаточно сильные рлезерлвы для обеспечения флангов и активно защищайте их. Новые прлотивотанковые орлудия вот-вот должны прлибыть. Если смогу, попытаюсь достать вам прлотиворлакетное орлужие. Вы несете ответственность за батальон, пока Ламмио не прливедет в порлядок обоз и не прлимет его от вас. После этого прлимете командование трлетьей рлотой. Пулеметы сдать лейтенанту Овеске.

Глухим голосом Коскела произнес:

– Я приказал утопить пулеметы в озере, чтобы освободить людей для транспортировки раненых. У нас остался только один.

У Карьюлы на мгновение отвисла челюсть.

– В озерле? Утопить? Пу-ле-ме-ты! У-то-пить!

Карьюла не пришел бы в такое бешенство, если бы не признал про себя, что Коскела поступил правильно. Но именно это он и боялся показать, ибо это означало бы его поражение.

– Черлт поберли, лейтенант! Это бунт… Это пособничество врлагу. Ведь я прликазал вам сохрланить всю матерлиальную часть. Пулеметчики – это пулеметчики, а не санитарлы. Вы были командирлом батальона, а не сестрлой милосерлдия…

В этот момент Карьюла все же заметил, что сказал такое, чего лучше было бы не говорить. Находившиеся поблизости солдаты встали. Те, кто знал Коскелу, ожидали, что он собьет Карьюлу с ног, но Коскела стоял с бесстрастным лицом, глядя куда-то мимо этого бесноватого.

Чтобы сгладить впечатление от сказанного, Карьюла проговорил:

– Вы можете спасти свою честь, если удерлжите фрлонт. Покажите ваш харлактерл.

Заметив поблизости солдат, он ополчился теперь на них за то, что они стали свидетелями его глупости, и заорал как сумасшедший:

– А вы, рлебята! Вы кто, ягнята или финские солдаты? На позиции идут затем, чтобы либо удерлжать их, либо умерлеть. Черлт поберли! На вас те же мундирлы, что и на тех, кто защищал Сумму и Тайпале. Эти люди умели умирлать. А вы умеете только удирлать. Стыдитесь, черлт поберли! Я не посмел бы назвать себя финном, если бы удирлал так, как вы. Если еще кто-нибудь оставит позицию, то увидит, что в военных законах и на него есть статья. Шутки в сторлону. Пощады не прлосить, и пощады не будет! Ясно? А теперль на позиции!

Хонкайоки выкатил глаза и раскрыл рот, изображая удивление. Затем, повернувшись к Ванхале, спросил того строго деловым тоном:

– Капрал Ванхала! Вы кто, ягненок или финский солдат?

– Я лучший лесной воин в мире, хи-хи…

– Ну-ну, – - Ханкайоки смиренно вздохнул. – Одна надежда мне осталась, что война закончится и удастся попасть племенным бараном в хорошее имение.

Виириля сидел особняком и жевал хлеб, найденный прошлым вечером в вещмешке русского солдата. Он покачал головой и ни к селу ни к городу проревел:

– И пришел человек из Аримафеи и помочился на голову его.

Его друзья не поняли, что это означает. Возможно, это была просто одна из его обычных фраз, которые он время от времени произносил без всякого скрытого смысла.

– Пха-ха-ха… А теперь затяните погребальную песню. Да здравствует анархия и окровавленная одежда! Эх, сейчас бы бурю, чтоб взметнула портянки до Полярной звезды и оставила их там для просушки… Пха-ха-ха…

За этими словами последовал знакомый смех, похожий на конское ржание: таков уж был Виириля. Готовый к бою и точно так же всегда готовый отправиться домой, или, вернее, куда-нибудь в Финляндию, потому что дома у него не было.

Коскела начал распределять солдат на позиции.

Люди были голодны. Еды не было, но их обещали накормить попозже. Молча и ожесточенно принялись они выкапывать стрелковые ячейки. Через линию фронта прошел дозор. Саперы заминировали шоссе и прилегающие к нему пространства, но особенно эффективного минного заграждения не получилось. Большой участок между болотом и дорогой остался незаминированным.

Ламмио принял батальон, и Коскела возвратился в третью роту. Теперь он был еще более молчалив и задумчив, распоряжения отдавал глухим голосом, казался усталым и удрученным. Поблизости от шоссе, на окраине болота, Мяяття установил свой пулемет. В остальном пулеметный взвод под командованием Рокки действовал как обычный стрелковый. Коскела остановился возле позиции Мяятти, сел на землю и оперся спиной о ствол дерева.

Он глядел на болото. Солнце уже взошло над верхушками деревьев и, грея, светило ему в лицо. Он долго сидел так, словно окаменев, совершенно неподвижно. Высокие скулы отчетливо обозначались под загорелой кожей. Он похудел. Ямка на его подбородке, казалось, стала глубже, веки покраснели, вокруг рта залегли горькие складки. Позавчера ему исполнился тридцать один год, но вспомнил он об этом лишь вчера. Да это и не имело никакого значения.

Мир на мгновение совершенно затих. Не было слышно даже шума дальнего боя. Тишина эта была необычной, ибо за последние дни противник активизировался.

Коскела прислонил голову к стволу и закрыл глаза. Он кожей, ставшей от недосыпания и усталости чувствительной и шершавой, ощущал солнечное тепло. Во рту от курения першило, давал себя знать пустой желудок. Лишь стук лопат да негромкий разговор солдат долетали до его ушей. Он вспомнил Карьюлу. Коскелу нисколько не трогал полученный им нагоняй: он знал, что Карьюла не может проглотить неприятность без того, чтобы не выместить зло на ком-нибудь еще. Не будь козлом отпущения он, Коскела, им стал бы кто-нибудь другой, повод всегда найдется. Честь Коскелы оставалась незапятнанной. Он забыл о столкновении с Карьюлой, забыл про все, что его окружало. Он чувствовал лишь тепло и тупую усталость. Настоящее исчезло, он скользил между явью и сном. Неясно слышал он разговор, доносившийся от пулеметного гнезда Мяятти. Он узнал голос Хиетанена, и им овладело смутное чувство тревоги. Тут что-то было неладно, он только не знал, что именно. Затем послышался голос Рокки, Хиетанен засмеялся. Чувство тревоги у Коскелы усилилось: до смеха ли сейчас? Нет, что-то в самом деле не так. Дыхание его участилось, руки беспокойно хватали воздух. Смеющееся лицо Хиетанена словно приблизилось к нему. Черное лицо, и на голове – обуглившаяся повязка, чуть белевшая по краям кровавого пятна.

– Хочешь закурить?

Коскела вздрогнул и открыл глаза. Почему Хиетанен – вот он стоит с пачкой сигарет в руке – такой черный?

Мяяття смотрел на него с удивлением: Коскела расширившимися глазами в упор уставился на него, словно не понимая, что это он, Мяяття, предлагает ему закурить. Наконец Коскела взял сигарету и сказал:

– Да… да. Спасибо. Я, похоже, вздремнул.

– Я это заметил. Вон там опять гудит мотор. Покоя не дают никакого!

– Точно.

Мяяття присел закурить, и Коскела снова прислонился к стволу. Его мучил только что привидевшийся сон. Почему он принял Мяяттю за Хиетанена? Он был смущен и сбит с толку. Его грызло беспокойство, и он не мог установить его причину.

«Как долго мне здесь еще прыгать?»

А откуда эта внезапная мысль? Вообще он не допускал в сознание ничего подобного. Затем вспомнил, о чем подумал, когда в последний раз видел Карилуото живым: этот человек сегодня умрет.

Неужели опять… Почему лезут в голову подобные мысли? Начинается предвидение? Да нет, это просто усталость. От нее и подавленность, и отупение. Ведь это всего лишь сон. Конечно, Хиетанен умер прежде, чем пламя добралось до него. В него попало несколько пуль. А те, что находились в автомобиле? Это, конечно, было ужасно. Вчера вечером за множеством дел он не успел ни о чем поразмыслить. Но все же это было страшное зрелище. Поэтому он и увидел его снова. Бр-р. Увидеть таким своего старого товарища…

Пи… пиу… пиууу…

Ага. Вот и они. Сейчас навалятся. Теперь смотри в оба.

V

Коскела лежал в окопе. Земля тряслась и, казалось, раскачивалась. С краев окопа сыпался песок. В воздухе со свистом пролетел осколок. Сначала звук нарастал и нарастал, а затем осколок глухо ударился о край окопа.

– Черт побери! Как это им удается так быстро перевозить пушки?

Коскела осторожно поднял голову и тут же снова опустил ее: совсем близко в воздух поднялся столб дыма, в окоп посыпались комья земли.

Когда грохот прекратился, Коскела услышал крик «ура». Уже хлопали винтовочные выстрелы. Слева, словно ему грозила смертельная опасность, строчил из пулемета Мяяття. Коскела, согнувшись, проскочил мимо пулеметного гнезда и услышал, как Хонкайоки, передразнивая подполковника, проговорил против обыкновения несколько озабоченно и встревоженно:

– Черлт поберли! Вот когда нам прлигодилось бы прлотиворлакетное орлужие.

И действительно так. К ним приближались три танка, выстрелы их оружий хлестали вдоль шоссе на финской стороне. Коскела миновал стрелков, которые нервно и, конечно, безуспешно стреляли из винтовок по танкам. Уже были убитые осколками снаряда танковой пушки, и совсем рядом слышался истошный крик:

– Они раздавят нас, братцы! Раздавят…

– Оставаться на своих местах! Никого они не раздавят! Там мины.

Коскела кричал так громко, как только мог, стараясь перекрыть шум боя. Он знал, что, если его не поймут, легко может возникнуть паника. В кювете у шоссе он заметил солдат из противотанковой группы. Коскела подполз к ним.

– Есть связки гранат?

– Есть. Только к ним не подобраться…

– Я попробую. Два человека со мной…

– Мы лучше укроемся в окопе и подпустим их поближе. Кювет слишком мелок.

Конечно, это было бы лучше. Но Коскела знал, что тогда будет слишком поздно. Люди побегут раньше, чем танки приблизятся к окопам.

Связки гранат за последнее время мало помогали в истреблении танков, ибо танковую броню делали теперь толще, однако другого средства все равно не было.

Коскела пополз вперед, два солдата – следом за ним. Первый танк остановился и свернул к шоссе. Его экипаж, очевидно, заметил, что у противника нет противотанковых орудий, иначе они бы уже стреляли. Танк бесстрашно приближался к позициям финнов. По ветвям сосен щелкали пули, в стороне от дороги рвались снаряды.

Впереди, за камнем, был кювет. Туда-то и надо было добраться.

Коскеле это удалось. Он прижался к земле и ждал. Танк, как будто поколебавшись, все же пошел на сближение, не переставая стрелять на ходу. Коскела старался не терять присутствия духа. По опыту он знал, что трезвый расчет в подобных случаях решает все. Только нужно не торопиться и всецело сосредоточиться на своей задаче. Надо постараться забыть, в каких условиях делаешь этот бросок. Надо совершить его, не думая ни об опасности, ни о последствиях. Так, как будто просто упражняешься в неопасной, спокойной обстановке. И в то же время надо выложиться полностью, чтобы поразить цель.

Ну вот, сейчас танк уже достаточно близко.

Коскела выдернул чеку и поднялся, слегка пригнувшись. Затем бросил связку гранат, размахнувшись снизу вверх. Она описала красивую дугу, упала возле башни и, скатившись на крыло, взорвалась. Гусеница распалась, и танк, покрутившись, остановился. Но Коскела этого уже не видел. Как раз в тот момент, когда связка гранат скользнула из его рук, с другой стороны шоссе раздалась автоматная очередь. Коскела попытался было встать, опираясь локтями о землю, но тут же без сил упал на дно кювета. Вилле Молчун был убит.

Два других танка приостановились на миг, но. потом бесстрашно прошли мимо подбитого. Солдаты в цепи видели, что Коскела не поднялся, и, когда танки приблизились, люди бросились бежать. Линия фронта была прорвана.

Карьюла все еще находился на командном пункте Ламмио. Ему надо было непременно добиться прочного заслона на этом направлении.

– Иначе боевая грлуппа Карльюлы полетит к черлту! Куда девалось прлотивотанковое орлудие, черлт поберли? Его рласчет, наверлное, сплошь состоит из крласноарлмейцев. Ведь не могут же штурлмовики помешать доставке одного орлудия, они ведь не садятся на шоссе, они ведь в воздухе. Ведь шоссе-то свободно, – горячился он.

Зазвонил телефон. Стало известно, что позиции оставлены, Коскела убит, а в третьей роте паника.

Карьюла сам отправился к месту прорыва.

Ламмио хотел было пойти с ним, но Карьюла приказал ему остаться и создать с помощью резерва новый заслон.

Когда Карьюла прибыл в батальон, отступление шло полным ходом.

– На позиции, вы, черлтовы ягнята! Ни шагу назад! Кто побежит, тому смерлть!

По обочине шоссе бежали испуганные солдаты, один из них, тяжело переводя дух, сказал:

– Что мы можем поделать, когда у нас даже противотанковых ружей нет. Коскела уже сыграл в ящик.

– Молчать! Кто там еще рлазговарливает? Стойте, иначе буду стрлелять!

Карьюла вытащил пистолет. Те, кто был поближе, заколебались, остановились, стали прятаться в кювет. Однако дальние продолжали бежать.

– Они идут, братцы! Танки!

Этот возглас усугубил панику. Один из солдат, остановленных Карьюлой, снова побежал. Подполковник лишился последних остатков разума: это же открытое неповиновение приказу! Он дрожал всем телом. Бешеная, слепая злоба затуманила его мозг, в котором смутно брезжила одна только мысль: настал момент. Теперь пора действовать. На что же еще даио оружие? Он думал так потому, что внутренне все-таки колебался. Он как бы защищался этой мыслью от пробудившегося в нем сознания, от понимания того, что сейчас он совершает преступление. Чуть поодаль он увидел солдата с автоматом на плече, который шел мимо, не обращая внимания на его крик.

– Стой! Куда вы идете? Остановитесь! В последний рлаз говорлю: остановитесь!

Этим солдатом оказался Виириля. Делая вид, будто ничего не слышит, он продолжал спокойно идти своей дорогой. Просто шел себе мимо и вовсе не реагировал на крик Карьюлы. Это не было упрямством, просто Виириля не поддавался страху. А коль скоро он не бежит, значит, приказ не может относиться к нему. Он оставил позицию, как и другие, но своим спокойствием как бы давал понять, что не боится никого – ни противника, ни Карьюлы. Своей невозмутимостью он как бы глумился над теми, кто может подумать, будто Виириля повинуется из страха. Нет, это чувство ему глубоко чуждо.

– Стой! Куда вы идете?

– В Лапландию, случать волков!

Виириля проревел эти слова в своей обычной издевательской манере. Не хватало лишь заключительного хохота-ржания. Карьюла внезапно почувствовал, что способен на убийство. Тлеющее где-то в глубине души чувство, в силу которого он терроризировал всех подряд в своем окружении, теперь выкристаллизовалось в своей чистейшей субстанции – жажде разрушения и убийства. Присущее ему и всегда готовое вырваться наружу безумие наконец-то прорвалось, и никакие сдерживающие силы не могли ему помешать. Вот он! Вот эта рахитичная обезьяна, это олицетворение всяческой скверны, превратившей армию в скопище дезертиров! И он еще смеет улыбаться!

Виириля сорвал с плеча автомат, ибо в последнее мгновение ему стало ясно, что Карьюла сейчас будет стрелять. Это движение послужило для Карьюлы последним толчком, каплей, переполнившей чашу: он выстрелил Виириле в грудь. Колени у Виирили подкосились, и он упал наземь. Тело его еще некоторое время билось в конвульсиях, потом он затих.

Карьюла, тяжело дыша, ходил взад и вперед. Наконец голос вернулся к нему, и он хрипло крикнул:

– Солдаты! На основании военного закона я прлиговорлил прледателя к смерлти. Солдаты! Рлешается судьба Финляндии. Здесь и сейчас. Этот случай… Всякая мелочь имеет значение. Шутки в сторлону! Такая участь ожидает каждого бунтовщика.

Словно громом пораженные, смотрели солдаты друг на друга. Лишь хриплые выкрики Карьюлы нарушали тишину. Он вел себя как помешанный и свел на нет даже тот малый эффект, какой его поступок мог бы иметь при других обстоятельствах. Солдаты, хотя и не были в состоянии ясно осмыслить случившееся, однако нутром понимали, что Карьюла убил не по необходимости, а лишь в приступе безумной злобы. И не кого-нибудь, а Виирилю, самого храброго солдата роты.

Постепенно остолбенение солдат перешло в тихое неистовство. Кто-то просто стискивал зубы, кто-то судорожно сжимал в руках оружие. Один из них, находившийся чуть подальше, уже прицелился в Карьюлу, но не смог нажать на спуск. Другой закричал душераздирающим голосом:

– Сюда, русские!… Идите сюда!… Разбейте все!… Тут убивают своих! Сюда…

Солдат выл словно сумасшедший. Голосом, полным ненависти, страха и изумления, он звал на помощь, как смертельно напуганный ребенок. Это крик привел Карьюлу в чувство. Из его глотки вырвался животный рев. Он уже не мог остановиться. Как человек, которого ужас перед одним непоправимым злодейством толкает к совершению другого, еще худшего, Карьюла, услышав этот крик, снова впал в бешенство. Без сомнения, он убил бы и этого солдата, если б не танки противника, открывшие стрельбу. Снаряд, прилетевший из-за поворота шоссе, разорвался прямо под ногами у Карьюлы, и он упал.

Бегство продолжалось.

Карьюла пришел в сознание довольно быстро. Он попытался встать, но тут же снова упал – снарядом ему почти совсем оторвало ногу. Тогда он сел, упершись руками в землю, и заревел:

– На позиции! Черлт поберли! Остановитесь! Помогите мне занять позицию, черлтовы трлусы, и дайте мне автомат…

В его голосе не было ни намека на слабость, никаких просительных интонаций. В нем, как и прежде, слышались властность и бешенство. Он снова попытался было встать, страшно ругаясь и ревя от ярости и боли. Старания его напоминали предсмертную борьбу подраненного дикого зверя: злоба на всех и вся и безмерное отчаяние перед собственным бессилием. Впоследствии пулеметчики сравнивали его с Лехто. «Будь Лехто подполковником, он вел бы себя так же», – говорили они.

Может быть, кто-нибудь и нашел бы нечто достойное восхищения в этом озверевшем солдафоне. Однако тем,кто наблюдал его упорные попытки встать, было не до восторгов. Они ненавидели Карьюлу люто и непримиримо.

– Вой сколько угодно, никто тебе не поможет, – крикнул один из пробегавших мимо солдат.

– Всадите в него очередь, – добавил другой.

– Мы не сестры милосердия…

Одним из последних мимо прошел Рокка. Он не видел самого происшествия, но быстро обо всем догадался. Как раз в тот момент Карьюла вторично потерял сознание. Из танка продолжали стрелять, и все попадали на землю. Рокка обхватил тяжелое тело раненого и оттащил его в укрытие у шоссе.

– Дальше не понесу, – сказал он. – Ты поставил себя вне людских законов, вот и заботься о себе сам.

Два офицера второй роты подняли Карьюлу и несли его до тех пор, пока не повстречали санитаров. Тем волей-неволей пришлось принять ношу, и весь путь они сопровождали градом ругательств, ничуть не стесняясь шагавших рядом офицеров.

Батальон отступал. Солдаты из заслона Ламмио после короткой перестрелки также присоединились к массе бегущих. Боевая группа сдала позиции. Настроение у солдат было такое, что батальон, возможно, вообще разбежался бы, если б не дошел тем временем до прежней государственной границы. После этого боевой дух солдат начал понемногу подниматься. Им дали отдохнуть и даже не устраивали никаких допросов. Преступление, собственно, состояло в отдельных репликах и отказе помочь Карьюле. Но и тут все зависело от того, как взглянуть на дело, ибо при паническом бегстве раненых оставляли и прежде. По всей видимости, наиболее удобным для всех сочли предать это дело забвению.

Когда батальон после отдыха вновь ввели в дело, он довольно бодро перешел в наступление. Прежней безучастности как не бывало, солдаты вновь показали себя энергичными и инициативными. Никто не произносил высокопарных фраз, и едва ли сами солдаты замечали происшедшую перемену. Просто теперь, когда под ногами была родная земля, они искренне считали войну оборонительной, а защиту отечества-своим долгом.

Начались бои за линию U, и противнику вновь пришлось изведать, каково это – до крови биться головой о стену.