Глава третья

Глава третья

I

Они сидели на обочине и ждали, грызя куски сохранившегося у них хлеба. С передовой время от времени доносились одиночные выстрелы. Где-то далеко завыли моторы самолета – звук то замирал, то усиливался до жалобного воя, сопровождаемый пулеметной дробью.

Воздушный бой, – сказал кто-то, пытаясь найти самолеты взглядом.

Ну их, – презрительно ответил другой, словно пресыщенный постоянными боями.

Ванхала хихикнул под нос и отважился сделать замечание:

– Наши ребята в воздухе.

Прапорщик Карилуото ходил взад и вперед по дороге. Он в тот же вечер отослал письма и вернуть их уже не мог

Теперь, после того как он проспался, они казались ему слишком напыщенными, и он переписал бы их заново, да почта уже ушла. Впрочем, он почти уже и позабыл о них и громко шутил с солдатами, чтобы рассеять напряжение в ожидании боя. Хотя шутки выходили у него несколько фальшивыми, но тем не менее все же помогали.

Ожидание новой атаки пробудило в нем беспокойство. Он не был вполне уверен, что вчерашнее не повторится. Что, если его победа над самим собой случайна, не прочная? Но нет. Этого больше не случится. Никогда.

Из тыла прибыл лейтенант Ламмио. Миелонен с угрюмым видом сопровождал его, выдерживая некоторую дистанцию: он болезненнее всех переживал смену командира роты. Теперь не могло быть и речи о незлобивой пикировке. Прошли те времена, когда капитан так по- домашнему беседовал сам с собой или напевал что-то себе под нос. Приказы теперь отдавались в отвратительно официальной форме, таким безупречным языком, что Миелонену становилось дурно.

Собственно говоря, Ламмио нечего было здесь делать, так как пулеметные взводы были опять приданы стрелковым ротам. Он прогулялся сюда просто так, для своего удовольствия и в сознании важности только что обретенной должности. Когда он оказался за пределами слышимости, Рахикайнен сказал:

– Вот, подсунули нам теперь эту обезьяну. Просто удивительно, как это он не потребовал, чтоб мы отдавали ему честь.

Рядовой Мяяття глубоко затянулся сигаретой и проворчал:

– Требовать он может, что хочет. Другое дело, будем ли мы его требования выполнять. Моя лапа так легко к башке не взлетает.

Это была неожиданная вспышка, так как Мяяття был из числа самых спокойных и покладистых солдат и еще ни разу не проявлял недовольства. Во вчерашней атаке все заметили его холодное, прямо-таки непоколебимое мужество. Знали также, что он никогда не просил сменить его, когда шел с пулеметом. Казалось, что тащить пулемет этому приземистому человеку нисколько не в тягость, и он нес его дольше и дальше, чем другие, так как сменщик только после долгой внутренней борьбы заставлял себя сказать:

– Давай я понесу…

– Ну, если тебе хочется… А то бы я еще понес.

Мяяття курил длинными затяжками. Он говорил то, что думал, и все инстинктивно чувствовали это. Его слова не были обычной пустой угрозой. Не понимали только одного – чем вызвана в нем такая перемена. Хотя причина была проста: тихий и поэтому не пользующийся особым уважением парень обнаружил, что в сложной ситуации он сумеет померяться силами с кем угодно. Смерти он не боялся, а хуже смерти с человеком ничего не может приключиться.

– Моя рука тоже так легко не поднимается, – заверил собравшихся Рахикайнен.

Утреннее солнце припекало. Солдаты были изнурены и устали. Пойдет ли третья рота вперед?… Или опять им прокладывать всем путь?… Да уж это известное дело.

Со стороны противника донесся глухой гул. Они вскочили и прислушались. Гул длился непрерывно три, четыре, пять секунд, и потом они услышали знакомый свист: у-у! и-и-и-и… и-и!

Первый снаряд разорвался на обочине неподалеку от них. «Ложись!» Этот приказ был излишним, ибо все и так уже лежали, дрожа, в кювете. Ни одной мысли в голове, лишь сердце в груди стучит в тревожном ожидании. Земля тряслась, ударной волной то и дело прибивало одежду к телу, осколки со свистом рассекали воздух и падали на землю вместе с камнями и комьями земли. Обстрел длился две минуты. Когда замер отголосок последнего разрыва, тишину прорезал тревожный крик:

– Носилки… носилки сюда! Санитары!

Санитары с носилками бросились к дороге, где лежал человек, пытаясь подняться.

– Ох… ох… помогите…

Несколько солдат уже подбежали к нему и собрались вокруг, кто опустившись на колени, а кто присев на корточки. «Не кричи, не кричи так!» – повторяли они испуганно. Этот жалобный стон был настолько страшен, что они растерялись, не зная, как помочь раненому. У него было изувечено плечо. Санитары начали перевязывать его, но раненый не давался, словно с ума сошел. Он все порывался встать и кричал:

– Помогите… Да застрелите меня кто-нибудь… Ох… ох… чертовы дети… застрелите меня!

– Юлитало убит, – сказал солдат с белым как мел лицом, который проходил мимо, поддерживая одной рукой другую, окровавленную. – Перевяжите меня.

Санитары были взбудоражены и нервничали. Один держал мечущегося раненого, другой перевязывал его, как мог. Раздраженные, они принялись сыпать словами:

– Мы не можем поспеть сразу повсюду. Куда к чертям провалился наш младший сержант?… Трус проклятый… Все должны делать мы одни.

Солдат, раненный в руку, присел на откос дороги. Его бледное лицо посуровело, и он сказал:

– Ну, вы, кретины, не вякайте там. Я и сам могу себя перевязать. А вот Юлитало лежит в кювете, ему снесло половину черепа.

Дым и пыль еще висели в воздухе. Карилуото скомандовал солдатам:

– Разойтись! Не скапливаться в одном месте!

Он был бледен, но глаза его сверкали решимостью. Словно бы назло кому-то, он высоко поднял голову во время артиллерийского обстрела, желая испытать себя, и это далось ему легко. Его охватило то же ощущение победы, что и вчера после атаки. Однако радоваться, как вчера, он уже не мог, так как и Юлитало и оба раненых были из его взвода.

Лахтинен поднялся из кювета:

– Даешь Урал, ребята! Прокатимся лихо, так, чтобы башка моталась.

– А ты все одно и то же твердишь!

На Хиетанена накатила ярость:

– Все это чертовы враки, что нам говорят о войне, ребята. Что, дескать, можно слышать шелест, когда подлетает снаряд. Это дикое вранье. Ни черта он не шелестит, когда подлетает. Вот и эти зашумели только тогда, когда ударили в дорогу. Меня все эти россказни страшно удивляют: будто бы немцы на Западном фронте слышат эти штуки заранее и успевают упасть на землю. Говорю вам, это наверняка не снаряды, а что-то другое.

Мяяття затянулся несколько раз сигаретой.

– Шумят они или нет, все равно одно и то же получается.

Тут появился Ламмио.

– Разойтись! Вы что, не слышали приказа?

– Заткнись, идиот проклятый, – пробурчал в кювете Рахикайнен. В этот момент неприятельская артиллерия заработала вновь, загудела земля, и солдаты поспешили в укрытие. Ламмио не двинулся с места. Коскела тоже остался на месте.

– Снаряды пролетают прямо над нами, ребята, – сказал он.

Лехто, Мяяття и Хиетанен тотчас поднялись. Снаряды действительно с шипением пролетали над ними и взрывались далеко в тылу.

– Теперь артиллерии достанется, – заметил кто-то.

Ламмио все еще стоял на дороге. Он резко произнес:

– Надо потихоньку приучаться выполнять приказы. Этот залп мог с таким же успехом накрыть и вас.

Своим бесстрашием он стал еще более ненавистен солдатам, так как они уже не могли его просто презирать. Рахикайнен снова проворчал:

– Кончай пыжиться, ты, чертов ублюдок.

Риитаоя остался плашмя лежать в канаве. На свое счастье, он был полностью лишен честолюбия. Он боялся, как ребенок. Такого понятия, как родина, для него не существовало, и его страх не знал никаких границ.

Сихвонен, с трудом переводя дыхание, сказал:

– Давайте, давайте, шумите, кричите, махайте руками! Они там на вышках смотрят в подзорные трубы. Вот как начнут стрелять, наши кишки так и полетят по воздуху. А мы стоим тут мишенью. – Да-да, именно так. Надо быть дураком, чтоб здесь подымать шум.

Тяжелораненый потерял сознание, и мокрые от пота санитары приготовились нести его в тыл, а тот солдат, который был ранен в руку, так и не дал санитарам перевязать себя, злобно огрызнувшись:

– Катитесь вы к…

– Тихо, тихо, – остановил его санитар. – Не хочешь, не надо… Перевязывай себя сам, если можешь. А у меня и желания нет.

Раненый побрел к перевязочному пункту, помахав на прощанье солдатам здоровой рукой:

– Всего хорошего, ребята. Теперь мне дадут отпуск домой.

Он был весел. Не только из-за отпуска, но и потому, что вечером в палатке кто-нибудь наверняка скажет о нем: «Крепкий орешек этот Рантанен, черт побери!» Он был уверен в этом.

– Встать! Шагом марш!

Они подались вперед, так как всем хотелось поскорее уйти с этого места. Убитого Юлитало чем-то спешно прикрыли, но из его сумки для провизии текли жижей свиные консервы: осколок пробил банку с неприкосновенным запасом.

II

– Противник в трехстах метрах прямо перед нами, за завалом. Там замечены по крайней мере два дзота с людьми. Артиллерия ведет обстрел в течение пяти минут. Через две минуты к ней присоединятся минометы. Атака назначена на десять сорок восемь.

Карилуото говорил, понизив голос. Солдаты слушали его, поглядывая на видневшийся за деревьями завал. Он был устроен на довольно крутом склоне, шириной в несколько десятков метров. Проволочных заграждений не было видно. Разведка установила, что за завалом расположено несколько огневых точек, из которых две приходились на полосу наступления взвода Карилуото.

Наблюдатель, лежавший в нескольких метрах впереди, сказал шепотом:

– Движение за заграждением. Может быть, мне шлепнуть?

– Ни в коем случае. Все должно быть тихо.

Справа от них управляющий артиллерийским огнем говорил в трубку радиотелефона:

– Я Эса. Я Эса. Вызываю Масу. Вызываю Масу. Перехожу на прием. Перехожу на прием.

Его низкий голос звучал как своего рода заклинание. Напряжение людей росло: эти слова означали скорое начало атаки.

В по-утреннему сыром лесу звенели комары, нависшая между веточек черники паутина противно липла к рукам. Было тихо. Волнение солдат выдавало лишь лихорадочное биение пульса. Кто-то, стараясь не шуметь, поправлял ящик с патронами. Командиры отделений отдавали шепотом последние приказания. Затягивали потуже ремни, набивали сумки патронами, так, чтобы их легко было достать.

– Держать наготове гранаты. У кого связки гранат?

– У меня одна.

– И у меня. Их что, отдать?

– Нет, держать при себе.

Управляющий артиллерийским огнем бормотал в трубку цифры.

Слева, в полосе наступления второй роты, время от времени слышались выстрелы. Противник чуял близкую атаку.

Время было десять сорок три. Внезапно мир за их спиной содрогнулся от гула и грома. Залаяли скорострельные орудия, басом грохнули гаубицы, им глухо вторили батареи тяжелых пушек. Все они словно старались перекрыть друг друга. Когда стаи снарядов с грохотом скорого поезда проносились над солдатами, те прижимались к земле, вздрагивая в такт ее содроганиям. Местность за завалом терялась в круговоротах дыма, земли, камня и дерева. Среди этого серого хаоса вставали языки пламени.

– Господи Иисусе! Как там может быть кто-нибудь живой? – поднял бледное лицо один солдат.

– Теперь очередь за тобой, дружочек, – злорадно ответил другой.

– Далековато мы заняли позицию, – сказал Коскела, который, стоя на коленях, смотрел на ту сторону.

Часы Карилуото быстро отсчитывали секунды. Десять сорок четыре… сорок пять… сорок шесть…

«Сорок семь… Точно целиться и быстро двигаться… Использовать завал как укрытие… Пулю в лоб, если я испугаюсь… Заорать и броситься на них…»

Десять сорок семь. Карилуото терпеливо ждал, когда стрелка отсчитает сорок восемь секунд. В это мгновение над ними пролетел последний снаряд.

– Четвертый взвод, в атаку!

Карилуото, пригнувшись, побежал к завалу, солдаты последовали за ним. Впереди – разведчик. Неприятельские мины со свистом пролетели над ними и взорвались у них за спиной.

– Вперед! Вперед! – подбадривали друг друга бойцы.

На полосе атаки соседа уже шла стрельба. Затрещал автомат разведчика, противник ответил ему. В воздухе свистело и визжало, хлопало и трещало.

– Дуй вовсю, ребята!

Карилуото прыгнул вперед. Он то молча стискивал зубы, то в ярости кричал солдатам:

– Вперед! Сейчас вас черти прихватят!… Сатанинское отродье… Сейчас загонят вас туда, где вам и следует быть…

Он довел себя до исступления, чтобы подхлестнуть свою храбрость. Возможно, это ему помогало; во всяком случае, Карилуото все бежал вперед, несмотря на злобно свистящие вокруг пули.

– Ур-р-ра-а, ребята,!…

Так как солдаты его взвода бежали следом за ним, пригнувшись и изредка прячась в укрытие, Карилуото рассчитывал пойти на штурм в лоб, что быстро решило бы исход атаки. В это время разведчик выронил автомат и, подломившись в коленях, прижал к лицу фуражку. Между его пальцами текла кровь.

– В голову… Меня ранило в голову. Содрало бровь…

– Управитесь один?

– Наверное, да… Меня не убило… Рана едва ли опасная. Если пуля пробивает голову, тогда сразу конец. А если я еще в сознании, значит, дело не так уж плохо…

Солдат был оглушен и без конца повторял эту пришедшую ему в голову и саму по себе правильную мысль. Он стал отползать назад, но другие продолжали двигаться вперед. Лишь немногие, увидев, что разведчика ранило, поспешили укрыться.

Впереди был откос с завалом, откуда доносилась непрерывная стрельба из винтовок. Но она была не так опасна, как казалось, потому что пули пролетали над их головами.

Однако, когда они преодолели половину подъема, огонь неприятеля стал эффективней. Солдаты бросались на землю. Некоторые из них еще делали короткие перебежки вперед, другие продвигались ползком, остальные залегли и открыли ответный огонь по противнику. Карилуото находился в четырех или пяти метрах впереди своих солдат. Он карабкался вверх, постоянно подбадривая солдат словами:

– Вперед, ребята! Вперед, ура!

Затем кто-то крикнул:

– Осторожно, мыло!

– Что?

– Мыло. Болтается на завале. Тол.

– Завал минирован. Остерегайтесь проводов.

На завале и вправду висели толовые шашки, напоминающие куски мыла. Они были опасны, если только приблизиться к ним вплотную.

– Осторожно обезвредить!

С ними не было саперов, но кое с какими инструкциями на такой случай их знакомили, так что можно было попытаться обойтись собственными силами. Саперы находились на полосе наступления соседней роты, по которой, согласно приказу, проходило направление главного удара.

Солдаты не решались дотронуться до проводов. Атака захлебывалась.

– Крепко же мы влипли.

– Кой черт согласится их тронуть?

– Ерунда. Они неопасны. – Карилуото отсоединил провод, и тогда ближайшие к нему бойцы, набравшись духу, также начали разряжать толовые шашки. Внезапно раздался взрыв.

– Кого-нибудь зацепило?

– Нет. Только загремело по всему свету.

– Попытайтесь обойти остальные. Ползком вперед, – скомандовал Карилуото.

Гул боя снова усилился. Он накатывал волнами справа и слева. Откуда-то донеслись слова команды и крики «ура». Над головой с обеих сторон со свистом пролетали снаряды – артиллерия затеяла ожесточенную дуэль. Свистели пули, взвизгивали, рикошетируя. На участке соседнего взвода кто-то кричал: «Но-си-ил-к-и-и!»

Заграждение, камни и кочки служили солдатам укрытием. Неприятельские пулеметы стучали не переставая. Насколько можно было разобрать сквозь грохот собственного оружия, бои велись на всех направлениях. Полк штурмовал линию обороны. Далеко справа доносилось мощное «ура!» идущих в наступление соседних полков. Летнее утро наполнял громкий шум битвы. Тысячи стволов раскалялись докрасна, тысячи рук перезаряжали оружие, чтобы продолжить стрельбу, тысячи солдат, собрав воедино все силы тела и души, ползком ли, бегом – двигались вперед. И во власти такого же напряжения тысячи других отбивали их атаки, цепко удерживали позиции и погибали. Десятки и сотни солдат умирали, получали ранения, испытывали страх или показывали примеры отчаянной храбрости. Более года финские правители помышляли о мести, сжимая в кармане кулак. Атака была мощной.

Но и обороняющиеся проявляли силу. Карилуото понял, что атака под таким огнем привела бы к гибели всего взвода, если бы его вообще удалось увлечь за собой. Солдаты продвигались вперед медленно, ползком.

Проклятая артиллерия! Никакой от нее пользы, – задыхаясь, сказал кто-то.

Карилуото был в отчаянии. Он чувствовал, что атака захлебывается, однако отчаяние придавало ему силы. Страх был загнан далеко вовнутрь. Предельным напряжением воли Карилуото держал страх в узде и мало-помалу преисполнился такой уверенности в себе, что мог несколько ослабить самоконтроль.

– Ползком вперед! Стрелять поочередно. Используйте особенности местности. Командиры отделений, слушай меня! Продвигаться вперед отделениями, пол-отделения поддерживает огнем, пол-отделения двигается вперед… Подайте пример!

Карилуото уже метров на десять опередил других. Ближайший командир отделения приказал своим солдатам поддержать его огнем, поднялся и побежал, но добежать успел только до Карилуото и упал навзничь рядом. Во лбу между глаз у него синело отверстие. Рука, потянувшись к пуговицам воротника, застыла на полпути, рот открылся, как у выброшенной на сушу рыбы.

– Тююнеля!

Ответа не последовало. Карилуото подполз к нему и убедился, что он мертв. В это мгновение пуля пробила ему фуражку.

– Рекомаа, принимайте второе отделение!

Рекомаа, близкий друг Тююнели, целился из винтовки. Мушка расплывалась у него перед глазами – их разъедали слезы и пот. Он пробормотал себе под нос:

– Пример, пример. Вот Тююнеля и подал пример. – В голосе его слезы смешались с ненавистью к Карилуото.

Они проползли еще несколько метров, но смерть Тююнели парализовала всех.

– Меня ранило! – Один солдат развернулся и пополз назад. – Санитары!

Минуту спустя другого солдата прошили девятнадцать пуль. Их сосчитали позже, уже на перевязочном пункте.

После фуражки у Карилуото продырявило кобуру пистолета. Постоянное напряжение вымотало его, но он не сдавался. Когда взвод поравнялся с ним, он снова двинулся вперед. Уккола, тот самый солдат, который вчера первый побежал за ним, теперь снова был рядом. Они бросили каждый по гранате, но так как бросали лежа, гранаты не достигали цели. Противник ответил им четырьмя или пятью гранатами, которые тоже упали далеко от них.

Карилуото услышал, как кто-то позвал его по имени. Позади него лежал Аутио. Он подполз к нему.

– Ты не можешь продвинуться дальше?

– Уже все перепробовал.

В голосе Карилуото не слышалось виноватых ноток, в нем звучала скорее безнадежная злоба. Он хотел было сплюнуть, но слюны не было – лишь крохотная капля засыхала у него на губе. Во рту пересохло. Он вытер губы рукавом кителя, и ему попала в рот раздавленная горькая гусеница.

– Трое людей и лучший командир отделения убиты. Завал минирован, и на нас изливается просто дождь свинца. Весь взвод погибнет… Но если ты считаешь… Я лично готов…

– Нет, нет, что ты… Весь батальон застрял. Во второй роте тяжелые потери… Убиты два командира взводов. У нас выбыл Лилиус: ему раздробило плечо. Я доложил обо всем командиру, но он приказал попытаться еще раз.

– После новой артиллерийской подготовки?

– Если мы отойдем и начнем снова, пропадет весь запал… Попробуй удержаться, уж я распишу твой подвиг, можешь на меня положиться… Если у тебя получится, сегодня будет твой великий день.

Аутио знал Карилуото, знал о его честолюбивых планах. Он понимал, какое значение имеют для него эти слова. Он понимал и то, что из командиров взводов Карилуото труднее всех признать свою слабость и сказать: «Я больше не могу».

– Я сделаю все, что в моих силах… Если только подниму своих людей.

– Попробуй. Это не приказ. Но было бы горько остаться ни с чем после всех этих потерь.

Аутио исчез, и Карилуото отполз обратно и занял место во главе своего взвода, который по-прежнему вел перестрелку с противником. Огонь несколько ослаб. Если бы перед атакой им сказали, что за целый час они продвинутся только на шестьдесят метров, они бы не поверили. Солдаты начали уставать. Их губы растрескались от жажды. Некоторые безучастно лежали, укрывшись за камнями.

Обложенный дерном вражеский дзот был теперь отчетливо виден. Его черные амбразуры, не переставая, выплевывали огонь. Слева от него располагался другой дзот. За ним линия укреплений делала изгиб – оттуда начиналась полоса наступления второй роты. Там из боевых порядков были уже отозваны солдаты в помощь санитарам. «Направление главного удара» потребовало больших жертв, командирам взводов пришлось туго, а двое из них были убиты. К тому же во втором взводе сразу вслед за командиром погиб его заместитель. Честолюбивый младший сержант после смерти командира вбил себе в голову, что он должен совершить геройский подвиг, который сразу прославит его, и со словами «Вперед, ребята!» кинулся вперед. Всего четыре шага успел он сделать в качестве командира взвода: пулеметная очередь разом пресекла его мечты о славе.

На перевязочном пункте роты лежали одиннадцать убитых и восемнадцать раненых, и ожидались еще поступления. Носилки были липкие от крови. Среди стонов и криков метался один санитарный унтер-офицер.

– Как я доставлю всех их в тыл? Скоро одна половина роты должна будет тащить на себе другую.

Санитары были измучены. Они ругались и кричали друг на друга:

– Заткнись!… Берись за носилки, черт побери, не то я тебе покажу!

III

Коскела с первым полувзводом почти все время боя бездействовал. Вступать в единоборство с пулеметами противника на такой дистанции было бессмысленно. Коскела понимал, что не стоило подставлять под огонь такую легкодоступную мишень, как пулемет, не подобравшись к дзоту поближе. Некоторые из его солдат радовались этому, другим было стыдно сидеть сложа руки в то время, когда пехота с таким ожесточением билась впереди. Ведь это был их первый настоящий бой, душа у солдат еще не заскорузла. Увидев, что пехотная цепь залегла перед дзотами, Коскела решил, что час настал.

Им впервые пришлось испытать, в каком незавидном положении находятся пулеметчики. «Хорошо вам: все сзади да сзади!» – говорили им иногда стрелки. Но за эту привилегию приходилось дорого платить, таская на себе тяжелое пулеметное снаряжение. С ним трудно было находить укрытие. Пулеметчики попробовали было тянуть вверх станины и стволы отдельно, но и это оказалось мучительно. Коскела отрядил пулемет Лахтинена под командой Хиетанена против одного дзота, а сам с пулеметом Лехто выступил против другого.

В конце концов, попотев, они добрались до цепи стрелков.

– На позицию!

Они решили поставить пулемет в небольшую ложбину за поваленной снарядом березой. Кряхтенье, крики, ругань. Ванхала затащил тяжелую станину в ложбинку. Кауконен поставил ствол. Коскела и Карилуото договорились, что пулемет возьмет под обстрел амбразуры дзота, а Карилуото попытается под прикрытием его огня добраться до окопа.

– Огонь по амбразурам дзота! – скомандовал Коскела, и Кауконен начал стрельбу. Карилуото вскочил и, пригнувшись, крикнул:

– Мои солдаты, вперед!

В поваленный ствол березы с ним рядом защелкали пули, и он был вынужден снова залечь на землю. Вамхала, улыбаясь, сказал:

– Противник решил нас прикончить. Не понимает шуток.

– Твое дело смотреть за лентой! – хмуро бросил ему Лехто, и Ванхала обиженно замолчал.

– Так продолжать, Кауконен. Отлично.

Поощренный похвалой, Кауконен поднял было голову чуть повыше, чтобы лучше видеть, но тотчас спрятался обратно. Карилуото пополз вперед. Несколько человек последовали за ним, но скоро отказались от своего намерения: одной и той же очередью стрелок с ручным пулеметом был убит, а его напарник ранен. Он страшно хрипел простреленным горлом, и у тех, кто находился рядом, пропала всякая охота наступать, когда они услышали эти жуткие звуки. Для первого раза это уже было слишком, порция ужаса оказалась чрезмерной.

– Не имеет смысла, нас всех убьют, – сказал кто- то. – А куда попрятались господа?

– Прекратить разговоры! Вперед! – Голос Карилуото, казалось, сейчас сорвется от злобы и с трудом сдерживаемых слез. Он знал, что вопрос адресован не ему, он-то все время был впереди своих солдат, но все же чувствовал себя задетым. Коскела подполз к нему и сказал:

– Оставь. Только зря полезешь под пули. Так ты их не поднимешь, только погибнешь зазря.

– Ну а что же мне делать? Деваться некуда… Я должен попытаться продвинуться вперед, пойдут они за мной или нет. Уж я-то не имею права отсиживаться в укрытии.

– Я вот что придумал. Пусть один человек поползет вперед со связкой гранат. Это удастся, если другие прикроют его огнем. Движение одного человека может остаться незамеченным. А так, если ты и поднимешь весь взвод в атаку, это будет стоить нам море крови.

– Я попробую сам.

– Нет, лучше я.

– Это мое дело.Ведь приказ отдан мне, а не тебе. Пулеметчику тут впереди нечего делать.

Лицо Карилуото помрачнело. Предложение Коскелы показалось ему оскорбительным и лишний раз напомнило о его собственной неудаче.

Коскела же был несколько раздосадован этим проявлением чрезмерного честолюбия, тем более что сам не придавал никакого значения подобным вещам. Однако он спокойно возразил:

– Так не пойдет. Кто-то должен будет поднять людей в атаку, когда придет время, и это твоя задача. Иначе все теряет смысл.

Карилуото был вынужден признать, что Коскела прав, и приказал доставить ему связки гранат. Их передавали справа по цепи. Коскела стал опутывать проволокой две четырехкилограммовые связки.

– Восемь килограммов. Как это тебе удастся?

Ответа не последовало. Коскела лишь скривил рот, возясь с проволокой. Наконец все было готово.

– Лехто! Пока я буду ползти вперед, строчи не переставая. И солдаты Карилуото пусть стреляют. Только смотрите, не подстрелите меня.

Коскела внимательно осматривал местность. Солдаты глазели на него: Вилле Молчун готовится к вылазке.

Карилуото вновь заколебался. Он вдруг подумал, что Коскела будет убит, не достигнув цели, или что связка гранат не даст ожидаемого результата и это также приведет к гибели Коскелы, и испугался. Тогда по его вине погибнет еще один человек. У него опять защемило сердце при мысли, что он виноват в смерти Каарны.

– А если от гранат не будет толку? – с сомнением спросил Карилуото. – Все-таки лучше попытаться без них.

Коскела даже не взглянул на него. Он пристально рассматривал местность и сказал как бы невзначай, не давая отвлечь себя от дела:

– Там лишь бревна в один накат и земля. Восьми килограммов должно хватить. Во всяком случае, ты выиграешь время.

И Коскела двинулся вперед, таща рядом с собой связку гранат.

– Осторожно, не попадите в Коскелу! Огонь! – скомандовал Карилуото.

Он твердо решил пойти в атаку, если придется, то и один, независимо от того, удастся Коскеле его предприятие или нет.Солдаты стреляли что есть мочи. Трещал и тарахтел пулемет, так что в кожухе закипала вода. Кауконен поднял голову повыше, чтобы лучше вести прицельный огонь, и в то же мгновение тяжело вздохнул: «А-а… ах» и упал лицом на затыльник пулемета.

– Кауконен?! – крикнул Ванхала, отчасти чтобы выяснить, что случилось, а отчасти для того, чтобы привлечь к нему внимание других. Лехто побледнел, но все же решительно вцепился в мертвое тело Кауконена, оттолкнул его в сторону и, впившись в рукоятки, продолжал стрельбу. Он увидел, как из неприятельского окопа высунулась до пояса фигура человека и в Коскелу полетела граната. В то же мгновение он послал туда очередь и понял, что попал.

– Коскела, берегись! – закричал он и тут же с мрачной радостью добавил: – Я попал, черт побери.

Граната взорвалась в нескольких метрах от Коскелы. С него слетела фуражка, ударная волна взметнула дыбом волосы. Он обернулся назад и крикнул:

– Стреляйте, черт вас возьми! Я попробую подобраться ближе!

Ему удалось продвинуться от одного укрытия к другому. Помогала высокая трава и то, что завал был слишком близко от неприятельского окопа. Метрах в десяти от дзота был камень, к нему-то и направлялся Коскела, Солдаты затаили дыхание, понимая, что, если ему удастся спрятаться за камень, значит, дело выгорит. Коскела добрался до камня, и они увидели, как он спокойно занял там положение поудобнее, затем дернул спусковой шнур, молниеносно поднялся, размахнулся и бросил связку. Все это произошло так быстро, что солдаты едва успели заметить этот момент. В то же мгновение, как Коскела встал, гранаты, казалось, уже летели, и, едва выпустив их из рук, он уже опять лежал за камнем, зажав руками уши.

Громкий крик вырвался из глоток двух десятков солдат, следивших за Коскелой, когда связка гранат упала прямо на крышу дзота и взорвалась там. В дыму было видно вставшее стоймя бревно.

– В атаку, ребята!

Карилуото бросился вперед, солдаты без колебаний последовали за ним.

– Они бегут. Вон там один упал, ребята…

– И еще один… стреляй! Они отступают. Не упускайте их.

Карилуото был уже в окопе и одну за другой бросил две гранаты в дзот. Уккола послал им вслед очередь из автомата. Теперь в окопе был уже весь взвод, и, упоенные успехом, солдаты продвигались вдоль него. Это было нетрудно, ибо подавленный противник оставил его без сопротивления.

Карилуото послал донесение Аутио и попросил его ввести в прорыв резервный взвод, с тем чтобы ударить во фланг по позициям противника, расположенным перед второй ротой. Своим взводом, под прикрытием одного пулемета и отделения стрелков, он атаковал позиции противника перед собственной ротой. Сопротивление противника было сломлено. Соседний взвод также был уже в окопе и накрыл своим огнем отступающих неприятельских солдат, искавших спасения в лесу.

Группа обеспечения, действовавшая в направлении второй роты, заметила, что противник оставил также и второй дзот, и заняла его. Присланный Аутио взвод егерей начал расширять прорыв.

Коскела сидел на земле и, тряся головой, вытряхивал землю из волос. Лехто стоял рядом с ним на коленях и восхищался:

– Черт подери! Слу-шай! Вот это была штука так штука!

– Что?

– Это была шту-ка!

– Я некоторое время не буду слышать. Я знаю это по опыту. Так уже было со мной под Леметти… Ну и здорово же получилось на этот раз! Идите, побудьте пока под командой Карилуото. Я должен немножко выждать, пока восстановится слух. Глухому плохо…

IV

В окопе лежали трупы, у многих уже были вывернуты карманы.

– Ребята, кокарды!

– Наган!…

– Чур мой! Я первый увидел его!

– Прекратить мародерство! Вперед!

Пулеметчики вернулись посмотреть на мертвого Кауконена. Он уже лежал на носилках санитаров.

– Куда попала пуля?

– В щеку вошла, на затылке вышла.

– Мгновенный конец – хороший конец. – В голосе Лехто звучали нотки какой-то жестокой радости.

– Вот Кауконен и отвоевался, – сказал Рахикайнен очень серьезно, хотя многие другие смерти не производили на него особенного впечатления.

– Идем же. Наши ушли уже далеко.

На самом деле им хотелось поскорее уйти прочь от мертвого тела, ибо они знали Кауконена уже больше года. Хотя они еще были под впечатлением недавнего боя, им стало как-то не по себе при виде этого пожелтевшего лица. Один глаз Кауконена был закрыт, другой выкатился из орбиты и смотрел стеклянно и пусто.

– Ладно, идите. Я сейчас. – Лехто вернулся немного назад. – Риитаоя!

Из кустарника выполз солдат и встал по стойке «смирно».

– Господин сержант, – послушно, как новобранец, отозвался Риитаоя, глупо улыбаясь.

– Трус проклятый! Ну, чего ты ухмыляешься?

– Я не ухмыляюсь, господин сержант. – Улыбка исчезла с лица Риитаои, и он начал испуганно озираться по сторонам, стоя по стойке «смирно».

– Господин сержант, господин сержант! – зло передразнил его Лехто. – Не думай, что тебе все простится, если ты будешь называть меня «господином». Врезал бы я тебе сейчас, сатана, да не хочется руки марать.

Риитаоя отступил на шаг и проговорил, заикаясь, с дрожью в голосе:

– Я боюсь, господин сержант. Оно… это… как засвистит! Страшно слушать.

– Заплачь еще, жалкий трус!

Ненависть и отвращение переполняли Лехто, но он не стал больше мучить несчастного. Он ненавидел страх Риитаои, как ненавидел всякую слабость, как прежде ненавидел «задушевные» разговоры в бараке. Почему, он и сам не знал, так как никогда не задавал себе этого вопроса. Просто такое у него было чувство. Он накричал на Риитаою вовсе не потому, что это входило в его обязанности командира отделения и старшего по званию; в этом его качестве ему было решительно наплевать, что солдат сделал и чего не сделал. Он вынуждал людей к повиновению уже одним тем, что не терпел сопротивления своей воле.

– Ты пойдешь сейчас к дороге и достанешь из повозки два ящика с патронами. Потом вернешься обратно с санитарами третьей роты. Они выносят трупы на дорогу. Один ты, проклятый идиот, заблудишься. И не вздумай околачиваться там и прятаться.

– Слушаюсь, господин сержант.

Риитаоя с облегчением направился в тыл, а Лехто поспешил догонять свою роту. Подойдя к окопу, он увидел на дне его котелок, до половины наполненный похлебкой. Рядом лежал убитый – черноволосый парень с раскосыми глазами. Очевидно, атака застала его за едой. Лехто хотел было перепрыгнуть через окоп, но потом спустился на дно и пнул котелок так, что похлебка залила лицо убитого.

Лехто отправился дальше, улыбаясь злой улыбкой.

Когда он догнал роту, она шла через лесок. Пулеметный расчет Лахтинена возвратился на свое место, так что полувзвод снова был в полном составе. Расчету Лахтинена ничего не пришлось делать, ибо сопротивление противника было сломлено еще до того, как они успели занять позицию. Хиетанен курил здоровенную самокрутку из махорки и, будучи в хорошем настроении и радуясь победе, болтал:

– Кровавый день, ребята. Как пелось в той песне, которую мы учили, в школе? «Чудесный день над Лапуа [14 июля 1808 г. при Лапуа шведский генерал фон Дёбельн одержал победу над войсками русского царя. - прим.], угаснуть должен он. Фон Дёбельн ехал на коне, он смотр производил». А.может, это было стихотворение, что-то в этом роде.

– Перестань. Хорош «чудесный день»: пить хочется чертовски, и нигде ни капли воды.

– Наш Урхо сочиняет стихи! «Фон Дёбельн ехал на коне, он смотр производил…» Черт бы побрал эту сумку для хлеба, вечно она сползает на брюхо.

Все беззлобно подшучивали над Хиетаненом и его стихами; особенно смешили они Ванхалу. Солдаты вообще легко смеялись по самому ничтожному поводу. Три часа смерть напевала им на ухо свою песню, а они все-таки остались живы. Тут было чему улыбаться. Однако Хиетанену не нравилось, что его сделали объектом шуток, и он свирепо сказал:

– Да-да, этому учили нас в школе, хотя я и не могу точно припомнить. У меня тогда были дела поважнее, чем забивать себе голову вздором, который кто-то сочинил из чистой глупости. Все это чистый бред, я считаю.

– Тихо! Впереди – поляна! – крикнул дозорный, шедший впереди, и бросился на землю.

– Дома. Целая деревня. Какая деревня?

– Какая-нибудь «ваара». Они все здесь оканчиваются на «ваара».

– И эта тоже. Ложись!

«Та-та-та. Пиу-пиу-пиу», – засвистело вокруг.

– Опять начинается, черт побери!

– Тихо!

– В укрытие!

Со стороны противника раздавались глухие выстрелы. Коскела пригнулся, увидев, что солдаты бросились на землю. Слух у него еще не восстановился. За их спиной разорвались снаряды, и весь лес, казалось, гулко откликнулся на эти разрывы. Напряженные лица, полные страха ожидающие глаза.

– Теперь наш черед идти в резерве, раз мы прорвали фронт. Другие полеживают себе где-то за нашей спиной.

– Не скажи. Господа жадны до наград.

– Пулеметы вперед! Быстро! Противник справа.

От открывшегося зрелища у них перехватило дыхание. Справа поле спускалось к небольшому озеру. Из леса вышли десятка четыре русских и спокойно, ничего не подозревая, потянулись к деревне. Они явно не знали о прорыве финнов. Пулеметы были быстро подготовлены для стрельбы.

– Берите их на мушку. Но пусть первыми начнут пулеметы, – сказал Карилуото и, горя воодушевлением, выхватил винтовку у кого-то из солдат. – Дайте-ка и мне разок… Из пистолета их не достанешь.

Противник все еще ничего не замечал. Лехто сам лег за пулемет и прицелился в группу людей – туда, где она была плотнее всего. На скулах у него ходили желваки, как при еде. Мяяття спокойно, с безразличным видом прицелился из другого пулемета.

– Итак, ставим пластинку, ребята. Valse Triste [Печальный вальс (фр.) – название известного произведения крупнейшего финского композитора Яна Сибелиуса. - прим.], – сказал Карилуото, понимавший, несмотря на воодушевление, весь ужас ситуации.

Эта группа солдат полегла вся. С десяток человек остались неподвижно лежать на месте, остальные доползли до окопов. На их несчастье, окопы тянулись в направлении огня. Сквозь треск выстрелов слышны были отчаянные крики.

– Хорошо. Так держать!

– Верное дело.

– У меня двое.

– Послушайте, как кричат.

– Добавьте чуток, вопли кончатся.

Солдат, у которого Карилуото забрал винтовку, дернул своего соседа за рукав.

– Дай я стрельну разок. Дай! Стрельну хоть разок. Этот гад прапорщик отнял у меня винтовку.

– Не толкайся, я целюсь.

– Дай теперь и мне стрельнуть. Иначе мне не достанется.

– Забери обратно свою винтовку…

Лехто стрелял сосредоточенно. Он крикнул Мяятте – как всегда, когда был возбужден, – высоким фальцетом, срывавшимся на пронзительный визг:

– Дно окопов, Мяяття! Прочеши окопы! Один за другим!

– Как раз это я и делаю.

Мяяття произнес это так, как будто разговаривал сам с собой. Он заправил в пулемет новую ленту и, прицеливаясь, так сильно прищурился, что на лице остались видны одни лишь щёки.

Огонь утих. Теперь раздавались лишь одиночные выстрелы. Когда выстрелы стихали, с поля доносились жалобные крики, которые звучали в их ушах: «Ва-са-а-а… Ва-са-а-а».

Только теперь заметили, что находятся под прицелом: огонь велся из деревни. Кто-то, вскочив в запале на колени, крикнул:

– Я уничтожил четверых, а пятый…

Шлепнула пуля. Они услышали этот звук отчетливо, и тотчас вслед за этим раздался слабый стон.

– Санитары!

– Не надо. Он уже кончился.

Молча, с серьезными лицами они отползли в укрытие и открыли ответный огонь.

V

На деревню дождем сыпались снаряды. Разрывы сотрясали землю. Взлетела в воздух крыша сарая.

– Мы будем атаковать?

– Конечно. Только помолчите!

После артиллерийской подготовки они, к своему удивлению, услышали за деревней шум боя, но раздумывать над тем, что это означает, было некогда, ибо Карилуото уже скомандовал:

– Вперед!

Их встретили слабым огнем. Остатки окруженных частей пытались пробиться в лес отдельными группами. За деревней весь день шли ожесточенные сражения: второй батальон уже утром продвинулся туда, обойдя неприятельские позиции по лесу. Однако солдаты первого батальона, поглощенные событиями на своем направлении, ничего этого не слышали.

В первом же дворе, куда вошли солдаты, они увидели убитых лошадей в упряжке, брошенную полевую кухню и миномет; рядом лежало несколько трупов.

Вокруг деревни рыскали, пригнувшись, финские солдаты. Время от времени трещала автоматная очередь, всегда означавшая смерть какого-нибудь несчастного: полным ходом шла «чистка».

От Аутио к Карилуото прибыл вестовой: второй батальон за деревней, осторожно, не постреляйте своих. Эго известие разрядило напряженность: ситуация начинала проясняться. Многие отправились мародерствовать, и офицерам с трудом удавалось наскрести несколько человек, чтобы прочесать местность. Рахикайнен, пошатываясь под тяжестью большого мешка на спине, выскочил из ворот какого-то дома.

– Что нашел?

– Сахар. Кусками с кулак величиной.

– Дай немного.

– Дай, дай… Стоит мне что-нибудь найти или достать, как на меня набрасывается весь полк. У меня свое отделение есть, вот им я и дам. А вы добывайте себе сахар сами.

– В чем дело? – К ним с любопытством подошел Коскела: он еще не мог слышать негромкой речи.

– Полный мешок сахару! – крикнул Хиетанен в ухо Коскелы. – Говорит, даст только своему отделению.

– Такие вещи вообще-то нельзя реквизировать. Их никто не имеет права присваивать. Но мы будем держать язык за зубами и потихоньку съедим сахар. Только, конечно, надо поделиться со взводом.

– По мне, так пожалуйста. Но тогда сами и тащите на себе мешок…

Рахикайнен не договорил и вместе с мешком упал на землю, как и Хиетанен с Коскелой. В ту же секунду над ними просвистела очередь из ручного пулемета.Вот еще один требует свою долю, – Рахикайнен осторожно выглянул из-за мешка. – Во-он побежал. Прямо в кусты.

На краю поля сквозь кучу камней пробивался ивняк, валялись гнилые колья для сушки сена.

– Не стреляйте! Возьмем живым.

Они разделились и полукольцом двинулись к ивняку.

– Смотрите, чтоб не убежал.

– Руки вер! Руки вер!

Ответом им была очередь из ручного пулемета.

– Ити сута-а! Ити сута-а! Выходи, дадим сахару. Таваритс, ити сута-а!

В ивняке было тихо. Затем оттуда, к их удивлению, донеслись звуки, похожие на плач. Они переглянулись. Кто- то крикнул неестественно грубым голосом:

– Всыпьте ему! Кому охота это слушать, черт побери!

Защелкали затворы, солдаты взяли оружие на изготовку, но в это мгновение в ивняке взорвалась граната.

– Кто кидал?

– Никто.

– Он сам взорвал себя, братцы.

– Господи помилуй! – раздался чей-то удивленный возглас.

Они осторожно приблизились к ивняку.

– Вот он. Кишками наружу. Взорвал ее у живота.

Некоторые солдаты остались в ивняке, другие – и таких было немало, – взглянув на убитого, сразу же отходили.

– Нечего сказать, красивое зрелище.

– Да, война жестокая штука.

– «Чудесный день над Лапуа, угаснуть должен он. Фон Дёбельн ехал на коне…»

– Ну, теперь целую вечность будут пережевывать, – недовольно проговорил Хиетанен. – Кончайте копаться в потрохах, пойдем вперед. Мы должны примкнуть ко второму батальону. Я понесу мешок с сахаром.

Они прочесали окраину деревни. Время от времени где-либо слышался выстрел: русские солдаты в плен не сдавались. Они продолжали отстреливаться даже в самом безнадежном положении.

– Хотелось бы мне знать, кто скажет им за это спасибо, – заметил один из пулеметчиков.

У Сало на все был готов ответ:

– Они запуганы. Что будешь делать, когда знаешь, что твоих родных расстреляют, если ты сдашься.

– Ясно, ясно. Это каждому известно, – подтвердил Сихвонен.

Другие вовсе не так уж были в этом уверены, но спорить не стали.

За деревней они услышали крик:

– Не стреляйте, свои!

– Какой части?

– Четвертой роты.

Солдаты лежали на земле мрачные и неразговорчивые. Целый день они провели в тяжелых боях, отбивая попытки противника пробиться к своим и не давая помочь им извне. Даже сознание, что теперь все позади, не могло развеять их дурного настроения. Брюзгливо отвечали они на вопросы.

– Вы перерезали дорогу?

– Перерезали.

– А откуда вышли на дорогу?

– С обочины, разумеется.

– А мы прорвали линию дзотов.

– Да ну!

– Почти треть наших полегла.

– Ну, тогда радуйся, что ты еще ползешь. И нечего здесь хвастаться потерями. Вон там под елью лежат рядком наши ребята. И раненые с утра без помощи. Только и получили что по уколу в руку.

– У вас есть хлеб?

– Нет.

– У нас тоже нет.

– А что там в мешке у младшего сержанта?

– Ничего.

– Ничего? Вы что-то раздобыли, я же вижу.

– Нет, вы только послушайте его? Он сперва спрашивает, а потом говорит, что знает. Если человек что-нибудь знает, тогда зачем спрашивать? Вот уж что удивительно так удивительно.

– Ну-ну, не очень-то разевай пасть!

– Радуйся, что только свою разеваю. А то ведь я могу и твою прикрыть.

Хиетанен тоже вошел в раж, и, кто знает, может, дело кончилось бы дракой, если бы не появился Карилуото.

– Будет вам, ребята. Не надо по таким пустякам трепать себе первы. Теперь все позади, скоро доставят еду.

– А чего он на меня наскакивает? Я ему пару не поддавал.

Они разошлись каждый в свою сторону, ибо частям был уже дан приказ собираться. Как только спало напряжение, настроение солдат сразу же выровнялось и события дня представились им теперь даже в смешном свете. О павших почти не вспоминали, были рады тому, что сами остались в живых.

Когда взводы собрались на дороге, Карилуото сказал Коскеле:

– Я еще не успел поблагодарить тебя за доброе дело. Ты спас положение. Без тебя у меня ничего бы не вышло.

– Совсем недавно это назвали бы злым делом.

Лицо Коскелы осветила довольная улыбка, но он быстро согнал ее и сказал серьезно:

– Твой взвод хорошо сегодня поработал. Молодцы ребята.

– Прямо не верится, что они новички.

Теперь настала очередь Карилуото улыбнуться от удовольствия, и он-то не спешил снова напускать на себя серьезный вид. Похвала Коскелы означала для него больше, чем мог бы предположить посторонний. За последние два дня Карилуого исполнился своего рода восторженным почтением к молчаливому прапорщику, которого он, как и многие другие офицеры, считал прежде несколько беспомощным и неуклюжим. К тому же Карилуото мог себе позволить признать заслуги этого человека, ибо если бросок связки гранат и был решающим событием того дня, то штурм дзота не уступал ему по отваге. Карилуото повел свой взвод в рукопашный бой, и это было для него окончательным доказательством того, что он способен справиться с возложенными на пего задачами.

Радостно оживленный, отправился он к своим солдатам, чтобы поблагодарить их:

– Знайте, ребята, сегодня мы обеспечили прорыв нашего батальона. Это сделала старая четверка. А Уккола из второго отделения хорошо поработал своим автоматом. Так держать, ребята!

Солдаты были довольны и больше не отпускали шуточек насчет прапорщика. Карилуото стал им ближе, приоткрыл дверь к их душам. На поверку выходит, не такой уж он дурак. Ну, конечно, много еще в нем этого петушиного задора. Посмотрите-ка, как важно он выступает!У походной кухни раздавали гороховый суп. Он был не хуже обычного, но, поскольку люди рассчитывали на особое угощение в честь победы, эти плавающие в серой воде гороховые шкурки наполняли их души горечью. Счастливые и гордые своей победой, но голодные, они надеялись, что смогут наконец спокойно и сытно поесть. А тут словно дубиной по голове огрели, предложив недоваренный гороховый суп. Повар с поварешкой снискал себе ругательства вместо благодарности.

– В их распоряжении был целый день, чтобы хотя бы суп сварить как следует, – сказал Рахикайнен, заглядывая в котелок. – А тут горошинка за горошинкой гоняется, подружки не находит.

Мякиля, стоявший возле походной кухни, откашлялся.