10. Пучеглаз вербует охотников

10. Пучеглаз вербует охотников

— Так объясни мне, amico mio, с кем нынче намерен сражаться наш Гарибальди? — снова перейдя на итальянский, спросил Мечников. — Ходили слухи, будто он уехал к себе, на остров Капреру, и решил навсегда покончить с походами и сражениями.

Лоренцо, который расплылся в улыбке при словах «наш Гарибальди», энергично стукнул кулаком по столу:

— Santo diavolone! Что придумали! Да разве генерал усидит на Капрере, если он узнает, что где-то его народ бедствует, что бурбонские шпионы и жандармы выслеживают и пытают патриотов, что народу уже и дышать невозможно! А где хуже всего живется народу? — со страстью спросил Лоренцо и сам тотчас же ответил: — Хуже всего ему живется на моей родине — в Сицилии, вот где! Народ там дошел до крайности. Верные люди дали знать генералу, что достаточно одного его знака, чтобы поднялась вся Сицилия…

— Ага, значит, поход в Сицилию? Правильно я тебя понял, друг Лоренцо?

Лев спрашивал небрежно, даже чуточку насмешливо, но Александр, уже начавший разбираться в настроениях своего нового друга и попутчика, видел, что и Мечников всерьез заинтересован рассказом гарибальдийца.

— Так, синьор, так, — закивал Лоренцо.

— Но когда, когда же это будет? Quando? Quando? — не вытерпел Александр.

Лоренцо понимающе глянул на юношу. Его выпуклые глаза, казалось, заблестели еще ярче.

— Скоро, очень скоро. Как только соберем оружие и людей, как только генерал скажет: «Вперед! Avanti!» Люди готовы. Осталось только раздобыть еще оружия и немного денег, и тогда генерал тотчас же подаст знак. — Он повернулся к Мечникову. — Avanti, синьор Леоне, avanti!

— Не понимаю, Лоренцо, что ты хочешь этим сказать, — со смехом отвечал Лев.

— А вот и понимаете, отлично понимаете! — с жаром подхватил Лоренцо. — Мы с вами славно сражались с австрийцами под Комо, и я своими глазами видел, как вы не жалели себя и бросались в самое пекло. Вы говорили мне тогда, что ваша Россия очень далеко, что там у вас всюду снег и лед, но что русские — люди с горячей кровью и, как итальянцы, тоже хотят свободы. И вы сражались за нашу страну, как будто вы настоящий итальянец. Но, может быть, вы изменились с тех пор, синьор Леоне?

— Нет, я не изменился, Лоренцо, — улыбаясь, отозвался Мечников.

— А если так, синьор Леоне, если вы и вправду остались таким, как были, то сейчас, когда в Сицилии будет решаться судьба всей Италии, всего нашего народа, вы не сможете вот так смотреть на это издали или сидеть и рисовать свои картинки! Вы пойдете с нами, синьор Леоне, со мной, с генералом, со всеми вашими прежними товарищами. И мы вместе навсегда прогоним проклятых бурбонцев! — И Лоренцо так пристукнул кулаком по столу, что подскочила оплетенная соломой бутыль.

— Ого, вот это оратор! — воскликнул, хохоча, Мечников. — Ай да Гарибальди — знал, кого послать за волонтерами! Клянусь, Александр, час назад я думал только о косах да о лопатах для нашей коммуны, а этот Пучеглаз так меня разбередил, что впору завтра же взять ружье в руки и идти под знамена Галубардо… Ба-ба-ба, что я вижу! — Мечников близко нагнулся к лицу Александра. — Щеки горят, глаза мечут молнии, дыхание прерывистое. Я же был медиком, эскулапом, вот мы тотчас и определим ваше заболевание. Ну-ка, ну-ка, дайте ваш пульс, дорогой пациент! — Лев, дурачась, охватил пальцами запястье Александра. — Так и есть! «Febris Belli», иначе говоря — лихорадка войны. А в переводе это означает, что Есипову-младшему до страсти захотелось попасть к гарибальдийцам!

— А вы сами, Лев, вспомните, что вы сами только что говорили, пытался защититься Александр. — И потом, если вдуматься хорошенько, наша коммуна — это отличное, благородное дело для пользы народной, но и сражаться за свободу Италии — это тоже дело для народа и, конечно, конечно же, это большая честь для каждого. А для меня и для вас, Лев…

Александр окончательно смешался и замолчал, но на лице у него была написана такая решимость, что Мечников понял: никакие уговоры уже не подействуют на товарища. Впрочем, Лев и не мог бы отговаривать Александра: он и сам ощущал нетерпеливое желание снова присоединиться к гарибальдийским войскам. Но он был старше и хотел еще раз, зрело все обдумать. К тому же он отвечал за судьбу молодого Есипова. Поэтому он сказал:

— Прошу вас, Александр, не принимать пока никаких решений. Мы вместе, не сгоряча все это обсудим.

Потом повернулся к Лоренцо, который лукаво, с понимающим выражением, следил за всем разговором.

— Ты не напрасно явился сюда, в папскую область, Пучеглаз. Во всяком случае, одного волонтера тебе здесь, кажется, удалось завербовать.

— Двух, — хладнокровно отвечал Лоренцо и поднял выразительным жестом два пальца правой руки. — Двух, считая вас, синьор Леоне.

— Трех, — раздался вдруг трепещущий голос.

Все с удивлением оглянулись. Лука, весь пунцовый, испуганный своей смелостью, тянул Лоренцо за рукав.

— Синьор, синьор, скажите, берет генерал мальчиков? Я тоже хочу к вам в отряд. Я ничего не боюсь, синьор, я взбираюсь на самые крутые скалы, я умею стрелять, умею лазить по деревьям. Вот, поглядите!

И прежде чем могли его остановить, Лука выбежал из траттории, подскочил к высокой пинии, росшей посреди деревенской улицы, и, по-обезьяньи перебираясь с ветки на ветку, вмиг добрался до вершины.

Монахи, совсем было заснувшие за столом, подняли головы.

— Я уже здесь, синьоры. Я вижу отсюда Рим! — раздался слегка запыхавшийся голос Луки. — Я могу быть разведчиком, синьоры.

— Ладно, ладно, слезай оттуда, да смотри не сверни себе шею, а то твой отец зарежет меня! — закричал Лоренцо и гордо посмотрел на русских: Видите, какие у нас, в Италии, растут дети!

Лука уже входил в тратторию.

— Как вы думаете, синьор, подойду я генералу? — снова с волнением обратился он к Пучеглазу.

— Гм!.. генерал зовет к себе патриотов, — пробормотал Лоренцо, не зная, что ответить мальчугану.

— Так я же патриот! Я всегда был патриотом! — закричал, чуть не плача, Лука. — Вот спросите хоть дядю Пьетро, как я провел недавно одного папского жандарма. Он спрашивал дорогу на Фраскати, а я послал его совсем в другую сторону.

— Ух, мальчишка, втянешь ты нас всех когда-нибудь в беду! — проворчал дядя Пьетро, опасливо поглядывая на монахов. — Если этот синьор жандарм когда-нибудь сюда вернется, он тебя славно взгреет!

— Пускай, я не боюсь! — тряхнул кудрями Лука.

Лоренцо сделал самую серьезную физиономию.

— Ого, раз ты такой патриот, может, ты нам и подойдешь, — сказал он. — Возможно, появится место барабанщика или вот эти синьоры, — он кивнул на обоих русских, — согласятся взять тебя в денщики. Словом, если ты меня хорошенько попросишь…

— О, синьор! — только и смог вымолвить потрясенный таким счастьем Лука.