ГЛАВА IV.  Жестокости, безрассудства и умерщвление Коммода. - Избрание Пертинакса. - Его попытки произвести реформы в государстве. - Его умерщвление преторианской гвардией.

ГЛАВА IV.

 Жестокости, безрассудства и умерщвление Коммода. - Избрание Пертинакса. - Его попытки произвести реформы в государстве. - Его умерщвление преторианской гвардией.

Кротость Марка Аврелия, которую не могла искоренить суровая дисциплина стоиков, составляла в одно и то же вре­мя и самую привлекательную и самую слабую сторону его характера. Его ясный ум был нередко вовлекаем в заблуж­дения доверчивою добротою его сердца. Люди, изучившие слабые стороны государя и умевшие ловко скрывать свои собственные, вкрались в его доверие под личиной философ­ской святости и приобрели богатства и почести, делая вид, будто презирают их. Его чрезмерная снисходительность к брату, жене и сыну вышла из пределов домашних добродетелей и превратилась в оскорбление общественной нравственности вследствие заразительности их примера и пагубных последствий их пороков.

Дочь Антонина Пия и жена Марка Аврелия — Фаустина прославилась столько же своими любовными интригами, сколько своей красотой. Серьезная простота философа не могла нравиться живой и ветреной женщине, не могла удов­летворить той безграничной страсти к разнообразию, ко­торая нередко заставляла ее находить личные достоинства в самых низких представителях человеческого рода. Древний Купидон был вообще очень сладострастное божество, а лю­бовные интриги, требующие со стороны такой высокопостав­ленной женщины, как императрица, самых решительных за­искиваний, редко отличаются сентиментальной деликатно­стью. Марк был единственный человек в империи, по-види­мому, ничего не знавший о поведении Фаустины или не об­ращавший на него никакого внимания, а в силу существо­вавшего во все века предрассудка поведение жены пятнало честь мужа. Он назначил некоторых из ее любовников на по­четные и выгодные должности и в течение тридцатилетней супружеской связи постоянно относился к ней с самым неж­ным доверием и с уважением, которое не прекратилось даже с ее смертью. В своих "Размышлениях" он благодарит богов за то, что они послали ему такую верную, такую кроткую и такую простую в обхождении жену. По его настоятельному требованию услужливый сенат признал ее богиней. В возд­вигнутых в честь ее храмах ее изображали с атрибутами Юноны, Венеры и Цереры, и было объявлено декретом, что молодые люди обоего пола в день своей свадьбы должны про­износить супружеский обет перед алтарем этой целомудрен­ной богини.

Рис. Фаустина.

Чудовищные пороки сына набросили тень на чистоту доб­родетелей отца. Марка Аврелия упрекали в том, что он по­жертвовал счастьем миллионов людей для нежной привязан­ности к недостойному мальчику и что он избрал себе преем­ника в своем собственном семействе, а не в республике. Впрочем, ни заботливый отец, ни призванные им на помощь добродетельные и ученые люди не пренебрегали ничем, что могло бы развить ограниченный ум молодого Коммода, заг­лушить зарождавшиеся в нем порочные наклонности и сде­лать его достойным престола, для которого он был назначен. Но образование оказывает благотворное влияние лишь толь­ко на одни счастливо одаренные натуры, для которых оно почти излишне. Нашептывания развратного фаворита тот­час изглаживали из памяти юноши неприятные для него наставления серьезного философа, и сам Марк Аврелий уничто­жил плоды этого тщательного образования, разделив со сво­им сыном императорскую власть, когда ему было только че­тырнадцать или пятнадцать лет. После этого он прожил только четыре года, но этого промежутка времени было достаточно, чтобы заставить его раскаиваться в неблагоразум­ной мере, давшей запальчивому юноше возможность сбро­сить с себя узы рассудка и авторитета.

Большая часть преступлений, нарушающих внутреннее спокойствие общества, происходит от того, что необходимое, но неравномерное распределение собственности налагает стеснения на вожделения человеческого рода, предоставляя лишь очень немногим пользование тем, к чему стремятся все. Из всех наших страстей и наклонностей жажда власти есть самая высокомерная и самая вредная для общества, так как она внушает человеческой гордости желание подчинять других своей воле. Среди сумятицы внутренних раздоров за­коны общества утрачивают свою силу, и редко случается, чтобы их заменяли законы человеколюбия. Горячность борьбы, гордость победы, отчаяние в успехе, воспоминание о прошлых унижениях и страх предстоящих опасностей - все это разгорячает умы и заглушает голос сострадания. Вот те причины, по которым почти каждая страница истории запятнана кровью междоусобицы; но ни одною из этих причин нельзя объяснить ничем не вызванных жестокостей Коммо­да, который мог наслаждаться всем и которому ничего не ос­тавалось желать. Возлюбленный сын Марка Аврелия насле­довал своему отцу при радостных приветствиях сената и ар­мии, а при своем восшествии на престол этот счастливый юноша не видел вокруг себя ни соперников, которых нужно бы было устранить, ни врагов, которых нужно бы было побо­роть. На таком спокойном и высоком посту он, естественно, должен бы был предпочитать любовь человеческого рода его ненависти и добрую славу своих предшественников позорной участи Нерона и Домициана.

Рис. Коммод.

Впрочем, Коммод не был таким тигром, каким его описы­вали, - он не чувствовал от рождения ненасытной жажды крови и не был с самого детства способен на бесчеловечные поступки. От природы он был скорее слабодушен, нежели зол. Его простодушие и застенчивость делали его рабом ок­ружающих, которые мало-помалу развратили его. Его жес­токость, вначале бывшая результатом посторонних науще­ний, превратилась в привычку и в конце концов сделалась его господствующей страстью.

Со смертью отца на Коммода легла стеснительная обя­занность командовать огромной армией и вести трудную войну с квадами и маркоманами. Раболепные и развратные юноши, которые были удалены от двора Марком Аврели­ем, скоро вновь приобрели и прежнее положение, и преж­нее влияние на нового императора. Они преувеличивали трудности и опасности кампании в диких странах по ту сто­рону Дуная и уверяли беспечного монарха, что достаточно страха, внушаемого его именем, и военных доблестей его полководцев, чтобы довершить победу над упавшими духом варварами или чтобы вынудить у них такие мирные условия, которые более выгодны, чем всякое завоевание. Зная его склонность к чувственным наслаждениям, они сравнивали спокойствие, блеск и утонченные удовольствия Рима с тре­вожной лагерной жизнью в Паннонии, где он не имел бы ни досуга, ни удобств роскоши. Коммод с удовольствием выс­лушивал столь приятные для него советы, но, в то время как он колебался, поступить ли согласно со своими собственны­ми влечениями или же сообразоваться с указаниями отцов­ских советников, к которым он еще не перестал питать ува­жение, лето незаметно прошло, и его торжественный въезд в столицу был отложен до осени. Его привлекательная наруж­ность, приветливое обхождение и воображаемые доброде­тели внушали общее к нему сочувствие; почетный мир, который он только что даровал варварам, распространял всеоб­щую радость; его нетерпеливое желание возвратиться в Рим приписывали его любви к родине, а его безнравственные забавы не казались достойными порицания в девятнадцати­летнем государе.

В течение первых трех лет его царствования и формы и дух прежней администрации поддерживались теми преданными советниками, которым Марк поручил своего сына и к мудро­сти и бескорыстию которых Коммод все еще чувствовал не­вольное уважение. Молодой государь предавался вместе со своими распутными любимцами дикому разгулу неограни­ченной власти, но его руки еще не были запятнаны кровью, и по одному случаю он даже выказал такое благородство чувств, которое могло бы развиться в солидную доброде­тель. Но одна несчастная случайность дала его неустано­вившемуся характеру определенное направление.

Однажды вечером, когда император возвращался во дворец через темный и узкий портик амфитеатра, поджидавший его на дороге убийца бросился на него с обнаженным мечом и громко воскликнул: "Вот что присылает вам сенат!" Угроза и предотвратила успех попытки; убийца был схвачен гвардей­цами и тотчас назвал виновников заговора, который был со­ставлен не в государстве, а внутри дворца. Сестра императо­ра и вдова Луция Вера Луцилла тяготилась своим второсте­пенным положением и из зависти к царствующей императ­рице вложила оружие в руки убийцы. Она не осмелилась со­общить о своем преступном намерении своему второму му­жу, Клавдию Помпейяну, принадлежавшему к числу самых достойных сенаторов и самых преданных императору людей; но в толпе своих любовников (так как она во всем подражала Фаустине) она нашла разорившихся людей с необузданным честолюбием, которые готовы были удовлетворять как самые дикие, так и самые нежные ее страсти. Заговорщики понесли заслуженное наказание, а покинутая всеми матрона была наказана сначала ссылкой, а потом лишением жизни.

Но слова убийцы глубоко запали в душу Коммода и оста­вили в ней неизгладимые впечатления страха и ненависти к сенату во всем его составе. Тех, кого он до тех пор боялся как надоедливых приближенных, он стал подозревать как тайных врагов. Доносчики, не находившие поощрения при прежних царствованиях и почти совершенно исчезнувшие, снова ожили, лишь только они заметили, что император бу­дет доволен, если они откроют недоброжелателей и изменни­ков в сенате. Это собрание, считавшееся при Марке Аврелии верховным государственным советом, состояло из самых вы­дающихся римлян, но отличия какого бы то ни было рода скоро сделались преступными. Обладание богатством усили­вало усердие сыщиков; строгая добродетель считалась за молчаливое порицание распутств Коммода; важные заслуги свидетельствовали об опасном превосходстве личных досто­инств, а дружба отца всегда была ручательством ненависти сына. Подозрение было равносильно доказательствам винов­ности, а предание суду было то же, что произнесение обви­нительного приговора. Казнь влиятельного сенатора сопровождалась лишением жизни всех тех, кто мог бы оплакивать ее или отомстить за нее, а после того как Коммод отведал че­ловеческой крови, его сердце сделалось недоступным ни для сострадания ни для угрызений совести.

Между этими невинными жертвами тирании ничья смерть не возбудила таких сожалений, как смерть двух братьев из дома Квинтилиана - Максима и Кондиана. Их братская лю­бовь спасла их имена от забвения и сделала их память доро­гой для потомства. Их познания, их занятия, их служебные обязанности и их удовольствия были одни и те же. Они были богаты, но им никогда не приходила мысль разобщить свои денежные интересы; до нас дошли отрывки сочинения, кото­рое они писали вдвоем, и все, что они делали, могло заста­вить думать, что в их двух телах жила только одна душа. Ан­тонины, ценившие их добродетели и с удовольствием смотревшие на их дружбу, возвели их в один и тот же год в зва­ние консулов, а Марк впоследствии поручил им гражданское управление Грецией и начальство над большой армией, во главе которой они одержали значительную победу над гер­манцами. Жестокосердие Коммода в конце концов соедини­ло их и в одновременной смерти.

После того как ярость тирана насытилась кровью самых благородных членов сената, она обратилась наконец на того, кто был главным орудием его жестокостей. В то время как Коммод утопал в крови и в распутстве, он поручил дела уп­равления Переннису - раболепному и честолюбивому мини­стру, который умертвил своего предшественника, чтобы за­нять его место, но который обладал большой энергией и не­дюжинными дарованиями. Он нажил громадное состояние путем вымогательств и благодаря тому, что присваивал себе конфискованные имения знатных людей, принесенных в жертву его алчности. Преторианская гвардия состояла под его непосредственным начальством, а его сын, уже успевший выказать блестящие военные дарования, находился во главе иллирийских легионов. Переннис добивался престола или - что в глазах Коммода было одинаково преступно - был спосо­бен добиваться его, если бы его не предупредили, не захвати­ли врасплох и не предали смертной казни. Падение минист­ра - не важное событие в общей истории империй, но оно бы­ло ускорено одним чрезвычайным событием, доказавшим, до какой степени уже успела ослабнуть дисциплина. Британ­ские легионы, недовольные управлением Перенниса, соста­вили депутацию из тысячи пятисот избранных людей и отп­равили ее в Рим с поручением изложить их жалобы перед императором. Эти вооруженные просители выражались с та­кой энергией, сеяли между гвардейцами такие раздоры, пре­увеличивали силы британской армии в такой степени, что навели страх на Коммода и вынудили у него согласие на казнь министра как на единственное средство загладить при­чины их неудовольствия. Эта смелость армии, находив­шейся так далеко от столицы, и познанное ею на опыте бес­силие правительства были верным предзнаменованием са­мых страшных внутренних потрясений.

Вскоре вслед за тем небрежность администрации обнару­жилась в новых беспорядках, казавшихся вначале самыми незначительными. В войсках стала распространяться склон­ность к дезертирству, и, вместо того чтобы спасаться бегством или укрываться, дезертиры стали грабить на больших дорогах. Один простой солдат, отличавшийся необыкновен­ной отвагой, по имени Матерн, собрал эти шайки грабителей в маленькую армию, растворял двери тюрем, объявил, что рабы должны воспользоваться этим случаем, чтобы приобре­сти свободу, и стал безнаказанно грабить богатые и безза­щитные города Галлии и Испании. Правители этих провин­ций, долгое время бывшие безмолвными свидетелями, а мо­жет быть, и соучастниками его разбоев, наконец были выве­дены из своего нерадивого бездействия полученными от им­ператора грозными приказаниями. Матерн, видя себя окру­женным со всех сторон, понял, что ему невозможно спа­стись, если он не сделает последнего отчаянного усилия: он приказал своим приверженцам рассеяться в разные стороны, с помощью разных переодеваний перебраться через Альпы небольшими кучками и собраться в Риме ко времени празд­нования Кибелы, обыкновенно сопровождавшегося самой бесчинной сумятицей. Его намерение убить Коммода и вступить на вакантный престол разоблачало в нем честолю­бие, не свойственное простому разбойнику. Принятые им меры были так хорошо задуманы, что его переодетые воины уже наполняли улицы Рима. Один из его сообщников выдал его из зависти и разрушил эти странные замыслы в тот са­мый момент, когда все было готово для их исполнения.

Недоверчивые монархи нередко возвышают людей самого низкого звания, будучи в ошибочном убеждении, что тот, кто не имеет другой опоры, кроме их милостивого располо­жения, не будет иметь никаких других привязанностей, кро­ме привязанности к своему благодетелю. Преемник Перенниса Клеандр был родом из Фригии; он принадлежал к пле­мени, отличавшемуся таким непреклонным и вместе с тем раболепным характером, что на него можно было влиять только путем физических насилий. Он был послан со своей родины в Рим в качестве раба. В этом же качестве он полу­чил доступ в императорский дворец, сумел угодить Коммоду, потакая его страстям, и быстро достиг самого высокого положения, какого только может желать подданный. Его влияние на ум Коммода было еще более сильно, нежели вли­яние его предшественника, потому что у него не было ни та­ких дарований, ни таких добродетелей, которые могли бы внушить императору зависть или недоверие. Алчность была его господствующей страстью и главным принципом его уп­равления. Звания консула, патриция, сенатора продавались публично, и тот, кто отказался бы от приобретения этих пус­тых и унизительных почестей ценою большей части своего состояния, был бы причислен к разряду недовольных. Чи­новники, занимавшие в провинциях доходные места, граби­ли народ и делили добычу с министром, а правосудие было продажно и руководилось произволом. Богатый преступник не только мог добиться отмены осуждавшего его справедли­вого приговора, но и мог подвергнуть любому наказанию и обвинителя, и свидетелей, и судью.

Этими способами Клеандр накопил в течение трех лет та­кое состояние, какого никогда не имел ни один вольноотпу­щенный, Коммод был совершенно удовлетворен велико­лепными подарками, которые хитрый царедворец клал к его стопам в такие минуты, когда это было всего более кстати. Чтобы заставить молчать завистников, Клеандр стал воздви­гать от имени императора бани, портики и здания для теле­сных упражнений, предназначавшиеся для народа. Он льстил себя надеждой, что ослепленные и удовлетворенные такой щедростью римляне будут более хладнокровно отно­ситься к кровавым сценам, ежедневно разыгрывавшимся пе­ред их глазами, что они позабудут о смерти сенатора Бирра, который благодаря своим высоким достоинствам получил от покойного императора в замужество одну из его дочерей, и что они простят ему казнь Ария Антонина, последнего пред­ставителя имени и добродетелей Антонинов. Бирр провинил­ся тем, что, руководствуясь долгом чести, а не осторожно­стью, попытался раскрыть перед глазами своего зятя настоя­щий характер Клеандра, а Арий Антонин погубил себя тем, что, бывши проконсулом в Азии, произнес справедливый приговор над одним из негодных любимцев фаворита. Пос­ле падения Переиниса опасения Коммода приняли на корот­кое время такую форму, что можно было ожидать возврата к более благородным чувствам. Он отменил самые гнусные распоряжения этого министра, предал его память публично­му проклятию и приписал его пагубным советам все ошибки своей неопытной юности. Но его раскаяние продолжалось только тридцать дней, и тирания Клеандра нередко застав­ляла с сожалением вспоминать об управлении Переиниса.

Моровая язва и голод переполнили чашу бедствий, испы­танных римлянами. Последний говорит, что в течение до­вольно значительного времени в Риме ежедневно умирало по две тысячи человек. Первое из них можно было приписывать лишь справедливому негодованию богов, но непосредствен­ной причиной второго считали монополию хлебной торгов­ли, захваченную богачами и поддержанную влиянием мини­стра. Неудовольствие народа, выражавшееся сначала впол­голоса, разразилось на собрании в цирке. Народ отказался от своих любимых развлечений для того, чтобы предаться более приятному удовольствию отмщения, и с гневными криками потребовал казни общественного врага. Клеандр, командо­вавший преторианской гвардией, приказал отряду кавале­рии разогнать мятежную толпу. Народ бросился бежать к го­роду; многие были убиты, и многие были затоптаны до смер­ти; но когда кавалерия проникла в улицы, она была останов­лена в своем преследовании градом камней и стрел, сыпав­шихся на нее с крыш и из окон домов. Пешая стража, дав­но уже ненавидевшая преторианскую кавалерию за ее пре­рогативы и за ее наглость, перешла на сторону народа. Мя­теж превратился в настоящее сражение и грозил общей рез­ней. Преторианцы наконец отступили перед численным пре­восходством противника, и массы ожесточенного народа сно­ва устремились с удвоенною яростью к воротам дворца, где Коммод утопал в наслаждениях, ничего не зная о вспыхнув­шей междоусобице. Сообщить ему эту неприятную новость значило рисковать своею жизнью. Он мог погибнуть от своей беспечности, если бы его старшая сестра Фадилла и его лю­бимая наложница Марция не отважились ворваться к нему. Они бросились к его стопам с растрепанными волосами и об­ливаясь слезами и с тем убедительным красноречием, кото­рое внушается страхом, рассказали испуганному императору о преступлениях министра, о ярости народа и о том, что он может через несколько минут погибнуть под развалинами своего дворца. Коммод пробудился от своего сладкого усып­ления и приказал бросить народу голову Клеандра. Это столь желанное зрелище тотчас прекратило волнение, и сын Мар­ка Аврелия еще мог бы в ту пору вернуть себе привязанность и доверие своих подданных.

Но в душе Коммода угасли все чувства благородства и че­ловеколюбия. В то время как он оставлял бразды правления в руках недостойных фаворитов, он ценил в верховной вла­сти только возможность ничем не стесняться при удовлетво­рении своих чувственных наклонностей. Он проводил свое время в серале, состоявшем из трехсот красивых женщин и стольких же мальчиков всякого звания и из всяких провин­ций; а когда все хитрости соблазна оказывались недействен­ными, грубый любовник прибегал к насилию. Древние исто­рики подробно описывали эти сцены разврата, при кото­рых нарушались в одинаковой мере и законы природы, и правила пристойности; но их слишком точные описания не­возможно передать приличным языком нашего времени. В промежутках между чувственными наслаждениями Коммод предавался самым низким развлечениям. Ни просвещение того времени, ни усиленные старания воспитателей не могли влить в его грубый и скотский ум ни малейшей дозы знания, и он был первый из римских императоров, которому были со­вершенно незнакомы умственные наслаждения. Даже Нерон был знатоком или выдавал себя за знатока изящных ис­кусств, музыки и поэзии, и мы не ставили бы ему этого в уп­рек, если бы он не превратил приятное препровождение вре­мени в предмет честолюбия и в главную цель своей жизни. Но Коммод с раннего детства выказывал отвращение ко всем умственным и благородным занятиям и находил удовольст­вие только в развлечениях черни - в играх цирка и амфите­атра, в боях гладиаторов и в травле диких зверей. Марк Ав­релий окружил сына самыми опытными наставниками по всем отраслям знаний, но молодой наследник относился к их урокам без внимания и с отвращением, тогда как мавры и парфяне, учившие его метать дротик и стрелять из лука, на­шли в нем прилежного ученика, скоро достигшего одинако­вой со своими наставниками верности глаза и ловкости движений.

Раболепная толпа царедворцев, основывавшая свою фор­туну на пороках своего повелителя, рукоплескала этим низ­ким наклонностям. Гнусный голос лести напоминал ему, что благодаря точно таким же подвигам, благодаря поражению Немейского льва и Эриманского вепря, греческий Герку­лес занял место среди богов и приобрел бессмертную славу на земле. Но при этом умалчивалось о том, что, когда обще­ственная жизнь была еще в зародыше и когда лютые звери оспаривали у людей обладание невозделанной землей, ус­пешная борьба с этими жестокими врагами была одним из самых невинных и самых полезных для человечества упраж­нений героя. При цивилизованном положении Римской империи дикие звери давно уже удалились от людских глаз и от населенных городов. Ловить их в их уединенных убежищах и перевозить в Рим для того, чтобы они падали, при пышной обстановке, от руки императора, значило ставить в смешное положение государя и налагать новое бремя на народ. Не понимавший этой разницы Коммод жадно ухватился за бле­стящее сходство и прозвал себя Римским Геркулесом (как это видно из надписей на медалях). Палица и львиная шкура фигурировали подле трона в числе других символов верхо­вной власти, и были воздвигаемы статуи, в которых Коммод изображался в позе и с атрибутами того бога, храбрости и ловкости которого он старался подражать в своих ежеднев­ных свирепых забавах.

Возгордившись от похвал, мало-помалу заглушивших в нем врожденное чувство стыдливости, Коммод решился выс­тавить римлянам напоказ те физические упражнения, кото­рые до тех пор всегда совершались внутри дворцовых стен и в присутствии немногих любимцев. В назначенный день гро­мадное число зрителей собралось в амфитеатре частью из ле­сти, частью из страха, частью из любопытства, и необыкно­венная ловкость императора-актера вызвала заслуженные рукоплескания. Все равно, метил ли он в голову или в сердце животного, удар всегда был верен и смертелен. С помощью стрелы, заостренной с конца в форме полумесяца, Коммод останавливал быстрый бег страуса и рассекал надвое его длинную костлявую шею. На арену выпускают барса, и стрелок ждет, пока он бросится на одного из дрожащих от страха преступников; в этот самый момент стрела летит, зверь падает мертвым, а его жертва остается нетронутой. Из логовищей, устроенных при амфитеатре, выпускают сразу сто львов, но сто стрел, пущенных верной рукой Коммода, поражают их в то время, как они в ярости бегают по арене. Ни громадное туловище слона, ни чешуйчатая кожа носоро­га не были в состоянии предохранить их от его гибельного удара. Эфиопия и Индия доставляли ему своих самых редких животных, и в числе тех, которые были избиваемы в амфи­театре, были такие, о которых мы имеем понятие только из произведений живописи или из произведений фантазии. На всех этих представлениях принимались самые строгие меры предосторожности, чтобы охранить Римского Геркуле­са от какого-нибудь отчаянного прыжка дикого зверя, способного пренебречь и его императорским достоинством, и его божеской святостью.

Но даже люди самого низкою звания краснели от стыда и негодования при виде монарха, выступающего на арене в ка­честве гладиатора и гордящегося такой профессией, которую и римские законы, и римские нравы заклеймили самым заслуженным позором. Коммод избрал одеяние и оружие secutor’a, борьба которого с retiarius’oм представляла одну из самых оживленных сцен в кровавых забавах амфитеатра. Вооружение secutor’a состояло из шлема, меча и щита; у его нагого противника была только широкая сеть и трезубец; первой он старался опутать своего врага, а вторым - проко­лоть его. Если его первый взмах был неудачен, он был вынужден бежать от преследования secutor’a, пока не пригото­вится закинуть свою сеть вторично. Император выдержал бой этого рода семьсот тридцать пять раз. Описание этих славных подвигов было тщательно занесено в летописи им­перии, а в довершение своего гнусного поведения Коммод взял из общего фонда гладиаторов такое громадное денежное вознаграждение, что оно обратилось в новый налог, самый унизительный из всех, какие лежали на римском народе. Нетрудно поверить, что в этих состязаниях властелин мира был всегда победителем; в амфитеатре его победы не часто бывали кровопролитны, но, когда он испытывал свою лов­кость в школе гладиаторов или в своем собственном дворце, его несчастные противники нередко удостаивались смертель­ного удара от руки императора и таким образом имели воз­можность запечатлеть своею кровью раболепное преклоне­ние перед его превосходством. Коммод скоро стал пренеб­регать прозванием Геркулеса; его слуху стало приятно толь­ко имя Павла, которое носил один знаменитый secutor. Оно было вырезано на его колоссальных статуях и повторялось с восторженными рукоплесканиями впавшим в отчаяние сена­том, который был вынужден одобрять все безрассудства императора. Добродетельный супруг Луциллы Клавдий Помпейян был единственный сенатор, не уронивший досто­инство своего звания. В качестве отца он позволил своим сы­новьям иметь в виду их личную безопасность при посещении амфитеатра. В качестве римлянина он объявил, что его соб­ственная жизнь находится во власти императора, но что он никогда не будет свидетелем того, как сын Марка Аврелия публично унижает и свою личность, и свое достоинство. Несмотря на такое мужество, Помпейян избегнул мстительности тирана и вместе со своею честью имел счастье спасти свою жизнь.

Коммод достиг в эту пору самой высшей степени разврата и позора. Среди рукоплесканий придворных льстецов он не был в состоянии скрыть от самого себя, что он был достоин презрения и ненависти со стороны всех здравомыслящих и добродетельных людей. Его свирепость усиливалась и вслед­ствие сознания, что его ненавидят, и вследствие зависти к каким бы то ни было личным достоинствам, и вследствие ос­новательных опасений за свою жизнь, и вследствие привыч­ки проливать кровь, развившейся в нем среди его обычных ежедневных забав. История сохранила длинный список сенаторов-консуляров, принесенных в жертву его легкомыслен­ной недоверчивости, которая с особенной заботливостью раз­ыскивала всех хотя бы самых дальних родственников семей­ства Антонинов, не щадя при этом даже тех, кто был оруди­ем его преступлений и его забав. В конце концов его жес­токость оказалась гибельной для него самого. Он безнаказан­но проливал кровь самых благородных римских граждан, но он погиб, лишь только его стали бояться его собственные приближенные. Его любимая наложница Марция, его при­ближенный Эклект и преторианский префект Лэт, испуган­ные печальной участью своих товарищей и предшественни­ков, решились предотвратить ежеминутно висевшую над их головами гибель или от безумной прихоти тирана, или от внезапного взрыва народного негодования. Марция, восполь­зовавшись удобным случаем, подала своему любовнику ча­шу с вином, после того как он возвратился усталым с охоты на каких-то диких зверей. Коммод лег спать; но в то время как он метался от действия яда и от опьянения, один здоро­вый юноша, по профессии борец, вошел в его комнату и задушил его, не встретив никакого сопротивления. Труп был тайно вынесен из дворца прежде, нежели могло возникнуть в городе или даже при дворе малейшее подозрение в смерти императора. Таков был конец сына Марка Аврелия, доказав­ший, как нетрудно было избавиться от ненавистного тирана, в течение тринадцати лет угнетавшего с помощью искусст­венных средств управления столько миллионов подданных, из которых каждый имел одинаковые со своим повелителем и личные силы, и личные дарования.

Заговорщики привели в исполнение свой план с такой хладнокровной обдуманностью и с такой быстротой, каких требовала важность задуманного дела. Они решили немед­ленно посадить на вакантный престол такого императора, который не стал бы их преследовать за совершенное преступление. Они остановили свой выбор на бывшем сенаторе-консуляре, городском префекте Пертинаксе, выдающиеся досто­инства которого заставили забыть незнатность его происхож­дения и возвысили его до высших  государственных должно­стей. Он попеременно управлял многими провинциями им­перии и на всех своих важных должностях, как военных, так и гражданских, отличался твердостью, благоразумием и бескорыстием. Он был почти единственный из друзей и приб­лиженных Марка Аврелия, оставшихся в живых, и когда он был разбужен в поздний час ночи известием, что его желают видеть императорский камергер и префект, он встретил их с неустрашимым мужеством и пригласил исполнить приказа­ния их повелителя. Но вместо смертного приговора они при­несли ему приглашение вступить на римский престол. В те­чение нескольких минут он относился с недоверием к их предложениям и настояниям. Убедившись, наконец, в смер­ти Коммода, он принял императорское звание с непритвор­ной неохотой, происходившей от сознания как обязанностей, так и опасностей, сопряженных с верховной властью.

Лэт немедленно повез нового императора в лагерь прето­рианцев, распуская по городу слух, что Коммод внезапно умер от паралича и что добродетельный Пертинакс уже всту­пил на престол. Гвардейцы были скорее удивлены, нежели обрадованы, подозрительной смертью государя, который только к ним одним был добр и щедр; но необходимость не­медленно принять какое-нибудь решение, а также авторитет их префекта, репутация Пертинакса и народные возгласы заставили их заглушить свое тайное неудовольствие, при­нять обещанные новым императором подарки, принести ему присягу в верности и сопровождать его с радостными воскли­цаниями и лавровыми листьями в руках до здания сената, для того чтобы согласие армии было подтверждено граждан­ской властью.

Рис. Пертинакс.

Большая часть этой тревожной ночи уже прошла; сенаторы ожидали, что на другой день, который был днем нового года, они будут с раннего утра приглашены присутствовать на унизительной для них церемонии. Несмотря на все уве­щания со стороны тех из своих фаворитов, которые еще со­хранили некоторое уважение к требованиям благоразумия и приличия. Коммод решил, что он проведет эту ночь в школе гладиаторов, а оттуда отправится принимать консульское звание в одежде гладиатора и в сопровождении этой гнусной толпы. Перед рассветом сенаторы неожиданно получают приглашение собраться вместе с гвардией в храме Согласия, для того чтобы утвердить избрание нового императора. Они сидели несколько минут в безмолвной нерешительно­сти, не веря в свое неожиданное спасение и подозревая ка­кую-нибудь коварную проделку Коммода; но когда наконец они убедились, что тиран действительно умер, они предались радостным восторгам и вместе с тем выражениям своего не­годования. Пертинакс скромно отговаривался незнатностью своего происхождения и указывал им на некоторых знатных сенаторов, более его достойных императорского звания, но они почтительно настояли на том, чтобы он взошел на пре­стол и принял все титулы императорской власти, сопровож­дая свои настояния самыми искренними выражениями пре­данности.

Память Коммода была заклеймена вечным позором. Слова "тиран, гладиатор, общественный враг" раздавались во всех углах храма. После шумной подачи голосов сенаторы реши­ли, что все почетные звания Коммода будут отменены, что его титулы будут стерты с публичных зданий, что его статуи будут низвергнуты и его труп для удовлетворения народной ярости будет стащен крючьями в комнату, где раздеваются гладиаторы; вместе с тем они выразили свое негодование против тех усердных прислужников, которые хотели укрыть смертные останки своего господина от исполнения над ним сенатского приговора. Но Пертинакс приказал воздать умер­шему последние почести - частью из уважения к памяти Марка Аврелия, частью уступая слезам своего первого по­кровителя Клавдия Помпейяна, который горевал не столько о страшной участи своего зятя, сколько о том, что эта участь была заслуженной.

Эти излияния бессильной ярости против умершего импера­тора, бывшего в течение своей жизни предметом самой низ­кой лести со стороны сената, обнаруживали жажду мщения хотя и основательную, но лишенную благородства. Впрочем, легальность упомянутых декретов опиралась на принципы императорской конституции. Порицать, низвергать или на­казывать смертью первого сановника республики, употре­бившего во зло вверенную ему власть, было древним и бесспорным правом римского сената; но это бессильное собра­ние было вынуждено довольствоваться тем, что налагало на павшего тирана кары правосудия, от которых он в течение своей жизни и своего царствования был огражден страшной силой военного деспотизма.

Пертинакс нашел более благородный способ осудить па­мять своего предшественника: он выказал в ярком свете свои добродетели в противоположность порокам Коммода. В день своего восшествия на престол он передал своей жене и сыну все свое личное состоянне, чтобы они не имели предлога про­сить милостей в ущерб государству. Он не захотел потакать тщеславию первой дарованием ей титула Августы и не захо­тел развращать неопытную юность второго ввеведением его в звание Цезаря. Тщательно отделяя обязанности отца от обя­занностей государя, он воспитывал сына в суровой простоте, которая, не давая ему положительной надежды наследовать отцу, могла со временем сделать его достойным этой чести. На публике Пертинакс был серьезен и приветлив. Он прово­дил время в обществе самых достойных сенаторов (будучи частным человеком, он изучил настоящий характер каждого из них), не обнаруживая ни гордости, ни зависти, и смотрел на них как на друзей и товарищей, с которыми он разделял все опасности при жизни тирана и вместе с которыми он же­лал наслаждаться безопасностью настоящего времени. Он часто приглашал их на бесцеремонные вечерние развлече­ния, возбуждавшие своей простотой насмешки со стороны тех, кто еще не забыл и сожалел о пышной расточительности Коммода.

Пертинакс задал себе приятную, но грустную задачу - за­лечить, насколько это было возможно, раны, нанесенные ру­кой тирана. Еще находившиеся в живых невинные жертвы Коммода были возвращены из ссылки или освобождены из тюремного заключения; им возвратили и прежние отличия, и отобранное у них имущество. Лишенные погребения трупы убитых сенаторов (ведь жестокосердие Коммода старалось проникнуть и за пределы гроба) были похоронены в их фамильных склепах; честь их имени была восстановлена, и бы­ло сделано все, что можно, чтобы утешить их разоренные и погруженные в скорбь семьи. Между этими утешениями самым приятным для всех было наказание доносчиков, этих опасных врагов и государя, и добродетели, и отечества. Но даже в преследовании этих опиравшихся на букву закона убийц Пертинакс выказал твердость своего характера, предоставив их судьбу правосудию и совершенно устранив влия­ние народных предрассудков и народной жажды мщения.

Государственные финансы требовали самых тщательных забот со стороны императора. Несмотря на всевозможные беззакония и вымогательства, совершавшиеся с целью на­полнять императорскую казну имуществом подданных, хищничество Коммода не могло достигнуть одного уровня с безрассудством его трат, так что после его смерти в казна­чействе оказалось только тысяч восемь ф. ст. как на теку­щие расходы управления, так и на щедрые подарки, обещан­ные новым императором преторианской гвардии. Но и при таком стеснительном положении Пертинакс имел достаточно великодушия и твердости, чтобы отменить все обременительные налоги, придуманные Коммодом, и прекратить все несправедливые взыскания в пользу казначейства. В издан­ном от имени сената декрете он объявил, что предпочитает честно управлять бедной республикой, нежели приобретать богатства путем тирании и бесчестия. Он считал бережли­вость и трудолюбие самыми чистыми и естественными ис­точниками богатства и в скором времени извлек из них обильные средства для удовлетворения государственных нужд. Дворцовые расходы были немедленно сокращены на­половину. Пертинакс приказал продать с публичного торга все предметы роскоши, как-то: золотую и серебряную посу­ду, колесницы особой конструкции, излишние шелковые и вышитые одежды и множество красивых рабов и рабынь, сделав в этом последнем случае только одно внушенное человеколюбием исключение в пользу тех рабов, которые, ро­дившись свободными, были отняты силой у своих родителей. Заставляя недостойных любимцев тирана возвращать часть незаконно приобретенных богатств, он в то же время удов­летворял справедливые требования государственных креди­торов и выплачивал за честные заслуги те суммы, которые долго оставались в долгу за казначейством. Он отменил стес­нительные ограничения, наложенные на торговлю, и раздал все невозделанные земли в Италии и в провинциях тем, кто хотел их обрабатывать, освободив их на десять лет от всяких налогов.

Этот благоразумный образ действий доставил Пертннаксу самую благородную для государя награду - лобовь и уваже­ние его народа. Те, кто сохранили воспоминание о доброде­телях Марка Аврелия, с удовольствием замечали в новом императоре черты этого блестящего образца и льстили себя надеждой, что еще долго будут наслаждаться благотворным влиянием его управления. Но излишняя торопливость, с ко­торой Пертинакс старался уничтожать злоупотребления, и недостаток той осмотрительности, которой можно бы было ожидать и от его лет, и от его опытности, оказались гибель­ными и для него самого, и для его отечества. Его честная не­осмотрительность восстановила против него ту раболепную толпу, которая находила в общественной неурядице свою личную выгоду и предпочитала неумолимой справедливости законов милости тирана.

Среди всеобщей радости мрачный и гневный вид претори­анской гвардии обнаруживал ее тайное неудовольствие. Она неохотно подчинилась Пертинаксу, так как она боялась строгостей прежней дисциплины, которую он хотел восста­новить, и сожалела о своеволии, которому предавалась в предшествовавшее царствование. Ее неудовольствие втайне поддерживалось ее префектом Лэтом, слишком поздно заметившим, что новый император готов награждать за службу, но не позволит управлять собою фавориту. В третий день царствования Пертинакса солдаты захватили одного сенато­ра с целью отвезти его в свой лагерь и провозгласить императором. Вместо того чтобы прельститься такой опасной чес­тью, испуганная жертва преторианцев спаслась от их наси­лий и нашла себе убежище у ног императора.

Вскоре после того один из выбиравшихся на год консулов, Созий Фалько, - отважный юноша, принадлежавший к древнему и богатому роду, - увлеченный честолюбием, вос­пользовался отъездом Пертинакса на короткое время из Ри­ма, чтобы составить заговор, который был подавлен благода­ря поспешному возвращению императора в столицу и его энергичному образу действий. Фалько был бы приговорен, как общественный враг, к смертной казни, если бы его не спасло настоятельное и чистосердечное заступничество ос­корбленного императора, который упросил сенат не допу­стить, чтобы чистота его царствования была запятнана кровью даже виновного сенатора.

Эти обманутые ожидания только усиливали раздражение преторианской гвардии. 28 марта - только через восемьдесят шесть дней после смерти Коммода - в ее лагере вспыхнуло общее восстание, которого не могли или не хотели подавить военачальники. От двух - до трехсот самых отчаянных сол­дат, с оружием в руках и с яростью во взорах, направились около полудня к императорскому дворцу. Им отворили воро­та товарищи, стоявшие на часах, и служители прежнего дво­ра, вступившие в заговор против жизни не в меру доброде­тельного императора. Узнав об их приближении, Пертинакс не захотел искать спасения ни в бегстве, ни в укрывательст­ве, а выйдя к ним навстречу, стал доказывать им свою собст­венную невиновность и напоминать о святости недавно при­несенной ими присяги. При виде почтенной наружности и величавой твердости своего государя они как будто устыдились своего преступного намерения и простояли несколько минут в безмолвной нерешительности, но отсутствие всякой надежды на помилование снова возбудило в них ярость, и один варвар, родом из Тонгра, нанес первый удар Пертинаксу, который тотчас вслед за тем пал от множества смер­тельных ран. Его голова, отрезанная от туловища и воткну­тая на пику, была с триумфом отнесена в лагерь преториан­цев на глазах опечаленного и негодующего народа, оплаки­вавшего незаслуженную гибель отличного государя и скоро­преходящие благодеяния такого царствования, воспомина­ния о котором могли только усилить горечь предстоявших бедствий.