Глава 10. СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Глава 10. СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Инквизиционный суд носил характер поединка между судьей и обвиняемым. Свидетельским показаниям в этой борьбе придавали большое значение, если они давали повод к задержанию и преследованию или были средством устрашения. С этой целью собирали самые незначительные слухи, даже заведомую клевету, так как клеветника можно было освободить от явки на суд. Судопроизводство регулярных духовных судов, основанное на гражданском праве, признавало и применяло правила последнего относительно свидетельских показаний и обязывало обвинителя подтвердить свое обвинение. Но уже с начала XIII в. инквизиторы считали себя свободными от всякого ограничения и утверждали: «Обвиняемые не должны быть осуждены, если только они не сознаются или не будут уличены свидетелями; конечно, при этом надо сообразоваться не с обычными законами, как при других преступлениях, а с частными узаконениями и привилегиями, предоставленными инквизиторам Святым Престолом, ибо есть много иного такого, что свойственно одной только инквизиции».

В самом начале деятельности святого трибунала была сделана попытка определить, в чем состояло проявление ереси. Нарбоннский собор 1244 г. постановил: для такого проявления достаточно, если обвиняемый будет уличен в том, что «он выказывал доверие еретикам или считал их добрыми людьми».

Добытые свидетельские показания были настолько же ничтожны и неосязаемы, как и те факты, которые желали подтвердить ими. Инквизиция не только предоставляла свидетелям право, но даже убеждала их говорить все, что взбредет на ум. Огромное значение придавали народной молве и общественному мнению; для его подтверждения принимали на веру все слова свидетеля, даже основанные на личном предубеждении, на сплетнях, на пустых слухах или бессмысленной болтовне. Все, что могло повредить обвиняемому, разыскивалось и тщательно записывалось.

Инквизиторами был составлен длинный перечень признаков ереси. Собор в Альби в 1254 г. постановил, что посещение дома заведомого еретика изменяло простое подозрение в ереси на сильное. Некоторым инквизиторам для осуждения было достаточно посещения еретиков, подачи им милостыни, указания им дороги и т. п. Инквизитор все, чего нельзя истолковать в пользу обвиняемого, должен был рассматривать в неблагоприятном для него смысле. Безуспешно искать среди задаваемых инквизитором вопросов хотя бы один о веровании обвиняемого. Всю свою энергию инквизитор употреблял на то, чтобы получить показания касательно его внешних поступков.

При подобной системе самый набожный католик ни одной минуты не мог чувствовать себя в безопасности. В большинстве случаев только одно признание обвиняемого могло удостоверить факт ереси; поэтому, чтобы не оправдать тех, от кого нельзя было добиться сознания, измыслили новое преступление – «подозрение в ереси». Различали три степени подозрения – легкое, сильное и тяжелое; толкователи трудились над определением количества и качества свидетельских показаний, обусловливавших одну из трех степеней подозрения, причем заранее принималось, что окончательное решение этого вопроса зависело от усмотрения судьи. Инквизитор же считал несправедливостью отпустить безнаказанным человека, католицизм которого находился под сомнением. Это учение, принятое инквизицией, проникло с XIII в. в уголовное право всех стран Европы и в течение многих столетий искажало его.

Обычно признавали, что для осуждения человека, пользующегося хорошей репутацией, необходимы два свидетеля, хотя некоторые инквизиторы требовали большего числа. Однако если можно было опасаться, что обвинение не состоится из-за недостатка свидетелей, то вопрос разрешался всецело по усмотрению инквизитора; если нельзя было вызвать двух свидетелей для подтверждения одного и того же факта, то достаточно было двух отдельных свидетелей, которые могли бы засвидетельствовать два однородных факта. Если же был всего один свидетель, то все равно обвиняемый подвергался священному искуплению. Если свидетель отказывался от своего первого показания, бывшего благоприятным обвиняемому, то первое показание не принималось во внимание; но если показание было неблагоприятно, то уже отречение не имело значения.

Когда Церковь начала преследовать еретиков, стали допускать в качестве свидетелей и еретиков, и людей заведомо нечестивых и опороченных. Эдикты Фридриха II лишали еретиков права выступать свидетелями, но они допускались свидетелями против других еретиков. Этот принцип был принят повсеместно, внесен в каноническое право и утвержден практикой. Если бы дело обстояло иначе, то инквизиция была бы лишена одного из наиболее плодотворных приемов для раскрытия и преследования еретиков. Отлученные от Церкви, клятвопреступники, опороченные, ростовщики, публичные женщины и все, кто по уголовным законам той эпохи был лишен права выступать в качестве свидетелей, имели законное право показывать против еретиков; и только личная смертельная вражда к обвиняемому признавалась законным поводом для отвода свидетелей.

Согласно действовавшему уголовному закону государств Италии, никто не мог быть свидетелем моложе двадцати лет; но в делах о ереси допускались показания и более молодых людей, и эти показания, хотя и не законные, признавались достаточными для оправдания пытки. Во Франции возраст не был строго определен и решение этого вопроса предоставлялось на усмотрение инквизитора. Ввиду того, что собор в Альби в 1254 г. определил, что семилетние дети должны посещать Церковь и знать «Верую», «Отче Наш», «Богородицу», не допускались показания лиц моложе этого возраста. В протоколах инквизиции возраст свидетелей указывается редко; однако в деле 1244 г. об открытии гнезда еретиков Монсегюра свидетелем выступает десятилетний мальчик. Его показание против отца, сестры и против других семидесяти лиц было принято серьезно; и показания ребенка были решающими для всех поименованных им несчастных.

Жены, дети и слуги обвиняемых не могли свидетельствовать в их пользу; но если их показания были неблагоприятны обвиняемым, то их принимали и даже считали особенно вескими. В таком же положении были и свидетели еретики, показания которых принимались только в том случае, если они были направлены против обвиняемых. Когда дело шло о покойнике, то показанию священника, исповедовавшего и напутствовавшего его, не придавали значения;. но если тот же священник свидетельствовал, что покойник признался ему в ереси, отрекся от нее и получил разрешение, то кости его не вырывались и не сжигались, но его наследники должны были подвергнуться штрафу или конфискации, которым подвергся бы он при своей жизни.

Никто не мог отказаться выступить в качестве свидетеля; никакая привилегия, никакой обет, никакая присяга не освобождали от этой обязанности. Если свидетель не желал или колебался давать показания, то рядом с залом суда находился застенок, к орудиям которого прибегали для убеждения свидетелей чаще, чем для убеждения обвиняемых инквизиторы. Полагали, что их применение устраняло всякое сомнение относительно искренности показаний. Священникам было приказано требовать от исповедующихся сообщений всего, что они знали о еретиках и о людях, сочувствующих ереси. Если исповедник узнавал что-либо, касающееся ереси, то он должен был остановиться на этом и приложить все усилия, чтобы убедить кающегося донести об этом властям; если же его убеждение оставалось тщетным, то он должен был, не называя имен, посоветоваться с людьми «опытными и богобоязненными» и спросить их, как ему поступить в данном случае; уже один тот факт, что в подобном деле приходилось обращаться за советами, показывает, что тайна исповеди не считалась инквизицией неприкосновенной. Ересь считалась таким грехом, отпустить который мог только один папа, а не заурядный исповедник.

При таком отношении инквизиционного суда к свидетельским показаниям осуждение за ересь выносилось легче, чем за какое-либо другое преступление. Инквизиторов учили, что достаточно самого легкого показания. Обвиняемому не сообщали имен свидетелей, выступавших против него. Уже в 1244 и 1246 гг. соборы в Нарбонне и Безье запрещают инквизиторам объявлять имена свидетелей, мотивируя это «благоразумным желанием» Святого Престола не подвергать их опасности. Бонифаций VIII ввел в каноническое право статью об умолчании имен свидетелей. Иногда предъявляли имена свидетелей, выписав их предварительно на особый лист в таком порядке, что невозможно было узнать, кто из них что показал, или их перемешивали с именами других лиц так, что защита никоим образом не могла отделить имен свидетелей. Иногда часть свидетелей приносила присягу в присутствии обвиняемого, а остальные допрашивались в его отсутствие. В некоторых процессах стали держать в тайне и сами свидетельские показания. Обвиняемого судили тогда на основании данных, которых он не видел и которые исходили от неизвестных ему свидетелей. Так как за обвиняемым в принципе не признавали никаких прав, то инквизитор мог позволять себе все, что, по его мнению, могло послужить интересам веры. Так, например, если свидетель обвинения брал свои слова назад, то это держалось в тайне от обвиняемого, так как это могло бы сделать его защиту более смелой; но в то же время судье рекомендуется иметь это в виду при вынесении приговора. Забота инквизиции о безопасности свидетелей заходила так далеко, что инквизитор мог, если находил это нужным, отказать обвиняемому в выдаче копий свидетельских показаний.

Эта таинственность, освобождавшая свидетелей и обвинителей от всякой ответственности, вызывала массу злоупотреблений и полную возможность удовлетворять наветами свою личную ненависть. Покровительство, которое она оказывала доносчикам и еретикам, сделало инквизицию орудием и пособницей бесконечного числа лжесвидетелей, хотя инквизиторы предупреждали свидетеля о наказаниях, налагаемых за ложную присягу, заставляли его дать согласие подчиниться им и тщательно допрашивали его, чтобы узнать, не подкуплен ли он.

Хотя лжесвидетельство каралось очень строго, но тем не менее оно становилось частым, так как раскрытие его было трудным. Бывали случаи, когда свидетели сговаривались погубить невинного. Инквизиция считала, что свидетель, отрекшийся от своего неблагоприятного обвиненному показания, должен быть наказан как лжесвидетель, но тем не менее его показание должно быть сохранено и иметь решающее влияние на приговор.

С лжесвидетелем, если его уличали, поступали так же строго, как с еретиком. Совещание экспертов в январе 1329 г. постановило, что лжесвидетели должны не только подвергаться тюремному заключению, но и возмещать убытки, причиненные ими обвиняемым. В 1518 г. Лев X предписал испанской инквизиции выдавать в руки светской власти тех лжесвидетелей, которые нанесли существенный ущерб своим жертвам. Однако и лжесвидетели, как правило, наказывались по усмотрению инквизитора.

Отношение к свидетелям и свидетельским показаниям – пример тенденции, пронизавшей все инквизиционное судопроизводство, ставить как можно меньше преград трибуналам и давать им неограниченную власть.