Школа филеров

Школа филеров

В ноябре 1913 года начальник Московского охранного отделения подполковник А. П. Мартынов подал на имя московского градоначальника рапорт, в котором он ходатайствовал о назначении «усиленной» пенсии для заведующего службой наружного наблюдения, чиновника для поручений младшего оклада, коллежского асессора Д. В. Попова, трудовой стаж работы в отделении которого к этому времени составлял более 25 лет.

Этот рапорт интересен во многих отношениях: и с точки зрения существовавшей тогда формы его написания, и с точки зрения заслуг филера Попова «перед Правительством и Отечеством», и его служебно-материального статуса, и с точки зрения мотивов, которыми руководствовался «предстатель» Мартынов, увольняя его на «заслуженный отдых». Поэтому мы приводим из этого документа достаточно подробные выдержки.

О какой же пенсии ходатайствовал начальник Московского охранного отделения? О такой, которая давала бы возможность Попову, его супруге и пяти несовершеннолетним детям существовать так же безбедно, как они существовали на момент написания рапорта. Зарплата Попова к этому времени состояла из 800 рублей жалованья, 500 рублей столовых, 500 рублей квартирных и так называемых добавочных из сумм отделения 1500 рублей, то есть 3300 рублей в год — суммы по тем временам достаточно солидной.

Начал свою служебную карьеру Попов в 1881 году, когда был призван на действительную военную службу. В 1887 году он был уволен в запас старшим писарем и в том же году по вольному найму поступил на службу в Московское охранное отделение, где через год был определен в штат полиции околоточным надзирателем полицейского резерва. «С первых же дней службы, — говорится в рапорте, — заявив себя прекрасным исполнителем возлагавшихся на него особо трудных задач наружного наблюдения, Попов… обладая выдающимися способностями к розыску и инициативой, своей долголетней плодотворной деятельностью не за страх, а за совесть принес определенную, существенную пользу Правительству и Отечеству».

К рапорту прилагалась записка, в которой скрупулезно перечислялись все заслуги Попова: «Задолго еще до назначения заведующим наружным наблюдением зарекомендовав себя способнейшим филером, Попов неоднократно принимал деятельное участие в ведении особо сложных розысков как в Москве, так и в других городах России… проявляя при этом свойственную ему энергию, незаурядную ловкость и умелую инициативу».

Что же это были за розыски, в которых пришлось участвовать филеру?

Это: установка и личное задержание государственного преступника и «нелегала» Золотова (Москва, 1888); арест Сабунаева, сообщника известного нам Бурцева (Кострома, 1890); ликвидация кружка М. Егупова, обнаружение в Москве эмигранта Ляховича; командировка в Тверь для разработки группы лиц, издававших революционный сборник «Союз» (1891–1892); наблюдение и обнаружение тайной типографии в Смоленске; арест революционной группы и ее «транспортника» (1893); наблюдение за кружком Распутина, Егорова и Бахарева, его ликвидация с «массой взрывчатых веществ»; личное «выяснение» кружка братьев Масленниковых в Мытищах и ликвидация его типографии (1894); наблюдение и ликвидация тайной типографии на Лахте (1895); обнаружение тайной типографии на фабрике Арнольда (1896); разработка Московского рабочего союза; командировки в Киев, Минск, Вильну, Ковно и Екатеринослав; ликвидация нескольких типографий; задержание в Киеве двух «нелегалов» «Бунда» (1897); выявление членов революционного кружка Авдеева и взятие его типографии в городе Козлове (1901); «выяснение» и ликвидация «на полном ходу» эсеровской организации и типографии в Томске (1901); командировки в Варшаву (работа за членами «Бунда»), Киев, Одессу, Ростов-на-Дону для постановки там наблюдательного дела и инструктажа агентов (1902); назначение заведующим наружного наблюдения в Московском охранном отделении (1903); «выяснение» анархистской группы Ф. Забрежнего и предотвращение запланированных ею терактов (Москва, 1904); выявление и задержание «нелегальной» террористки Коноплянниковой (Москва, 1904); выяснение и ликвидация нескольких боевых кружков, нелегальных типографий и мастерских для изготовления взрывчатых веществ и предотвращение покушения на генерал-губернаторов Дубасова и Гершельмана; предотвращение покушения на бывшего московского градоначальника Рейнбота и поимка злоумышленников, покушавшихся на его жизнь (при задержании был убит полицейский надзиратель Кувшинов, а у Попова было прострелено пальто); выявление среди арестованных эсеровского боевика Беленцова (Москва, 1905–1906); ликвидация группы эсеров-максималистов (1907); реорганизация службы наружного наблюдения в Петербургском охранном отделении (1909); «выяснение» группы анархистов-коммунистов (1910); выявление группы террористов на Миасском заводе (1911); обеспечение пребывания и проезда через Москву царя и членов его семьи (1909,1912 и 1913).

Во время революции 1905 года Попов при налете боевиков на Московское охранное отделение находился в своем служебном кабинете. Взрывом он был подброшен к потолку и, контуженный, извлечен из-под обломков штукатурки, кирпичей и балок. В те же дни Попов стал объектом охоты со стороны боевиков, революционеры неоднократно пытались убить его и членов его семьи, и только благодаря предпринятым мерам предосторожности он остался жив.

Впечатляет и список наград и поощрений, сыпавшихся на Попова как из рога изобилия: нагрудная медаль всемилостивейшим пожалованием с надписью «За усердие» на Станиславской ленте (1892); денежная награда из Казначейства его величества в сумме 25 рублей (1893); денежная премия в сумме 225 рублей по высочайшему повелению (1894); премии в размере 250 и 40 рублей от министра внутренних дел (1895); серебряные часы с цепочкой (1896); премия от министра внутренних дел в сумме 100 рублей (1898); орден святого Станислава 3-й степени (1901); награда в сумме 100 рублей от министра внутренних дел (1906); денежная премия в размере 300 рублей (1907); орден святой Анны 3-й степени (1908); орден святого Станислава 2-й степени (1912); серебряный портсигар из кабинета его величества (1910) и оттуда же золотые часы (1913); а также высочайше пожалованная серебряная медаль «За усердие» на Аннинской ленте; серебряная медаль в память царствования Александра III для ношения в петлице на Александровской ленте и серебряная медаль в память священной коронации императора Николая II.

Рапорт заканчивался фразой: «Ныне изнемогший от столь самоотверженной, полной тревог должностной деятельности, крайне губительно повлиявшей на его здоровье, Попов, отягощенный неизлечимыми, по заключению врача, недугами, лишен возможности продолжать службу далее. Начальник Отделения подполковник Мартынов».

При прочтении этих потрясающих по своей убедительности и наполненных неподдельной человеческой заботой слов невольно набегает слеза и становится невыносимо жалко человека, положившего свое драгоценное здоровье на алтарь Отечества. На самом деле, за всем этим скрывалось прозаическое желание подполковника Мартынова избавиться от неугодного сотрудника. Вот что писал он о Попове в своих воспоминаниях:

«Это был мужик смышленый, прошедший всю службу наружного наблюдения с азов. Потихоньку да помаленьку этот Попов стал как бы одним из столпов отделения. Так он на себя и смотрел. Начальства он на своем веку переменил и перевидел много; начальство это приходило и уходило, а Попов по-прежнему сидел на своей „забронированной“ позиции и стал казаться всем, начиная с директора Департамента полиции до начальника Московского охранного отделения, каким-то авторитетом, по крайней мере в вопросах техники наружного наблюдения, знания филерской службы и даже знания в лицо многих деятелей революционного подполья. Попов за свою многолетнюю службу располнел, „обуржуился“ по виду, прилично одевался, вообще изображал благовоспитанного человека, но говорил на каждом шагу „хоша“ и не особенно нуждался в носовом платке. Пьяным я его не видел, но пропустить „пивка“ он не упускал случая…

Мне лично Попов не нравился — ни ранее, до моего вступления в должность, когда я при случайных посещениях отделения встречался с ним, ни после приема отделения, когда Попов оказался моим подчиненным. Весь его прошлый опыт, все знание им техники наружного наблюдения не могли покрыть его отрицательных качеств. Попов „зажился“ в Московском охранном отделении… Чувствовалась необходимость освежить эту должность и удалить на покой Попова… Мне… удалось… удалить Попова на покой в отставку с приличной пенсией».

Вот что руководило Мартыновым на самом деле! Опять мы видим, что наши жандармские предки уже неплохо владели приемами «спихотехники», которую советские чиновники довели до полного совершенства, отправляя неугодных, «зажившихся» и «обуржуившихся» коллег не только на пенсию, но и послами на дипломатическую работу. Впрочем, Попову вряд ли стоило обижаться: начальство все-таки о нем неплохо позаботилось…

Таких филеров, как Попов, в службе наружного наблюдения у Департамента полиции и у Охранного отделения было достаточно много. Евстратий Павлович Медников постарался, а его опыт и школа была полностью взята на вооружение чекистами Дзержинского и их последующими поколениями. Сотрудники наружного наблюдения, филеры, штатные наблюдатели — так называли их коллеги по работе. Шпионы, провокаторы, сыщики, ищейки, «хвосты» — под этими кличками они были известны в революционной среде.

Между тем рождение и становление этой службы проходило не всегда гладко. На страницах этой книги уже неоднократно упоминалось о. том, что служба наружного наблюдения (НН) входила в основной арсенал средств борьбы политического сыска с ниспровергателями царского строя. Служба НН, наряду с внутренней агентурой, помогала охранным отделениям существенным образом дополнять информацию об объектах их разработки и доводить их до логического конца. Уже в 1894 году Департамент полиции вынужден был «озаботиться» необходимостью сформирования при Московском охранном отделении «летучего отряда наблюдательных агентов, в числе 30 человек, которые (бы) командировались… в разные места Империи для наблюдения за неблагонадежными лицами»[124]. Это были те самые «евстраткины» филеры, о которых мы упоминали выше в соответствующих главах.

Деятельность отряда Е. П. Медникова дала настолько благоприятные результаты, что в 1901 году его состав был увеличен еще на 20 человек, а на его содержание Департамент стал выделять 31 800 рублей в год. В 1902 году отряд был, однако, расформирован: часть его была распределена по провинциальным охранным отделениям, а 20 человек, с тем же «летучим» названием, вместе с его наставником и руководителем переехали в столицу и влились в структуру Департамента полиции. В столице отряд Медникова стал своеобразным контролирующим и методическим органом всего наблюдательного дела в Российской империи, хотя, конечно, его филеры принимали участие и в конкретных сыскных мероприятиях и в столице, и за ее пределами. Если в столице проблем с применением летучего отряда не было, то за ее пределами у него возникали сложности: из-за незнания местной обстановки филеры наталкивались на секретных сотрудников (агентуру), расшифровывались, иногда даже задерживались и арестовывались — ведь чаще всего они прибывали на места инкогнито. Неудобства подобного положения были очевидны, и в 1906 году министр внутренних дел П. Н. Дурново издал распоряжение об упразднении летучего отряда. Почти одновременно с этим ему был представлен доклад о восстановлении отряда — так дурны оказались последствия этого необдуманного шага, скороспелого плода «русского административного зуда»!

Выполнение распоряжения министра было скоро приостановлено, а прикомандированный на этот период к Петербургскому охранному отделению отряд стал снова получать зарплату. Одновременно разрабатывались меры по совершенствованию деятельности филеров и об увеличении расходов на их содержание. В Департаменте полиции задавались такими вопросами, как где удобнее — в Санкт-Петербурге или Москве — устраивать курсы филеров; можно ли привлечь в качестве наставников Медникова и других уволившихся на пенсию работников, например, Сачкова и Продеуса; каким должен быть учебный процесс, чтобы избежать в работе будущих филеров рутинерства; что включать в учебную программу и каковы должны быть размеры вознаграждения (зарплаты) сотрудников наружного наблюдения.

В июле 1907 года начальник Особого отдела Департамента полиции от имени его директора Трусевича, также «озабоченного» улучшением подготовки филеров, направил во все охранные отделения знаменитое циркулярное письмо с просьбой обобщить опыт НН на местах и высказать свои предложения по поводу обучения его сотрудников — теперь уже на специальных курсах. Особая «покорнейшая просьба» начальника Особого отдела выражалась в том, чтобы начальники местных охранных отделений сообщили в Центр наиболее «характерные и выдающиеся эпизоды… в коих, благодаря проявленной филерами личной инициативе и сообразительности, наблюдение… достигало намеченных целей, а равно и примеры отрицательного характера…». Департамент также просил возможным «не отказать сообщить… соображения о том, как должно быть поставлено дело обучения филеров», для чего всем заведующим службами наружного наблюдения и рядовым агентам предлагалось соблаговолить «освежить в памяти все… заслуживающие внимания примеры и записать их, не стесняясь изложением и формой». Особый отдел должен был обобщить всероссийский опыт работы службы и создать на этой базе новые методические рекомендации о том, чему и как учить агентов НН.

Реакция с мест превзошла все ожидания. Отчеты, рекомендации, рассказы, примеры сыпались на Особый отдел Департамента полиции как из рога изобилия. Подставим и мы с вами, читатель, под этот поток корреспонденции свой мешок и посмотрим, что конкретно писали филеры и их начальство.

Известный уже нам начальник Киевского охранного отделения Кулябко говорил о необходимости воспитания у филеров нравственности и высоких морально-патриотических качеств. Многие ему вторили и утверждали, что филер должен служить не за страх и деньги, а за совесть, и что км надобно постоянно внушать, что служба их не только не позорна, а, наоборот, почетна и полезна для государства. А начальник Рижского охранного отделения Балабин категорически возражал против учреждения центральной школы филеров, утверждая, что филеров надо готовить на местах и прививать им качества и навыки, диктуемые местными условиями. «Я положительно убежден, — писал он, — что школа филеров, кроме вреда, ничего не принесет: теоретическое преподавание серьезной подготовки не может дать, но воспитает в людях привычку к шаблону и даст почву для непослушания старшим (…нас так учили)». Впрочем, его мнение на этот счет было одиноким.

Наиболее ценные сведения предоставил начальник Московского охранного отделения полковник фон Котен, который с достоинством признавал, что его отделение по-прежнему высоко «держало марку» и было настоящей школой для филеров. Он творчески воспринял опыт Е. П. Медникова и попытался развить его и дополнить в соответствии с требованиями времени.

При выборе кандидатов в филеры в Москве главное внимание обращали на их умственное развитие, и только потом — на возраст (подходили люди не старше 30 лет), рост (отдавая предпочтение людям ниже среднего роста), зрение (практика показала, что «гоняться за особенно острым зрением» не имело смысла, так как из лиц со слабым зрением выходили прекрасные наблюдатели) и отсутствие слишком заметных физических недостатков (хромота, горбатость и т. п.). Лучшие филеры, согласно фон Котену, «вырабатывались» из казаков, мелких торговцев, приказчиков и тюремных надзирателей.

Обучение новичков в Московском охранном отделении начиналось с «натаскивания» их на работе по приметам. Дабы избежать беспорядочного изложения примет (вроде «шатен, в резиновой накидке, среднего роста, с бородой, в руках палка, лет 27, носит пенсне, худощав»), устанавливался порядок, согласно которому сначала указывался пол объекта наблюдения, потом его возраст, рост, телосложение, цвет волос и национальность; физические приметы и описание одежды должны были перечисляться сверху вниз: длина и волнистость волос, лоб, брови, глаза, нос, усы, губы, подбородок и в самом конце — особые приметы (сутулость, хромота, беременность и т. п.), а в одежде — головной убор, верхнее платье, брюки (юбка), обувь и особые приметы (пенсне, очки, трость, зонт, муфта, сумка и т. п.).

Для облегчения запоминания стажерам предлагались таблицы, в том числе с изображениями типов ушей, носов, губ и т. п. При этом фон Котен при описании примет требовал использования единой терминологии: брюнет, шатен, блондин, рыжий, седой и не допускал употребления слов каштановый, темно-русый, светло-русый, рост должен был обозначаться словами высокий, средний и малый, но не как большой, низкий и пр.

На следующем этапе обучения фон Котен вызывал одного из стажеров на середину классной комнаты и предлагал остальным дать описание его примет в письменном виде — и так всех по очереди. После некоторой практики он приступал к следующему этапу: вызывались два стажера, и одному из них предлагалось дать описание другого, в то время как весь класс должен был найти и указать на сделанные при описании ошибки. Затем предлагалось составить описание какого-нибудь отсутствующего лица, то есть по памяти.

Завершали этот раздел учебы уроки по «взятию» лица по приметам. Использовались при этом следующие приемы: в соседнюю комнату вызывались два-три стажера, которым предлагалось описать одного из оставшихся в классе товарищей, потом эти описания зачитывались в классе, и одному из стажеров предлагалось решить, кому принадлежали описанные приметы. Задание усложнялось: вниманию класса предлагались приметы кого-либо из отсутствующих в данный момент сотрудников отдела. Ответы были иногда оригинальны: «По-видимому, хотели описать такого-то, но в такой-то примете ошиблись».

Классные занятия сменялись так называемой практической подготовкой в условиях города. Фон Котен либо сам, либо кто-то из опытных филеров играли роль объекта, а обучаемые «вели» его по улицам. После того как стажеры приучались ходить, не «напирая» на объект наблюдения, последнему приказывалось усложнять движение: замешиваться в толпу, садиться на речной пароход, конку или трамвай, пользоваться проходными дворами, «черными» ходами и вообще пытаться уйти от наблюдения. После каждого практического занятия устраивался его разбор, на котором комментировались действия каждого стажера. В ходе практических занятий в городе будущим филерам рассказывали, как по поведению объекта можно заранее предположить о месте его жительства, является ли он местным жителем или приезжим, была ли его встреча с другим лицом случайной или запланированной, определить тяжесть свертка, сумки или чемодана, до каких пределов можно продолжать слежку и когда ведомого можно бросить, как действовать в случае его потери. После уличной практики стажеров ставили в боевую слежку и заставляли ходить за настоящими объектами — на первых порах под контролем самого полковника или опытного сотрудника наружного наблюдения. О поведении в городе стажеров и филеров вообще фон Котену ежедневно докладывали полицейские надзиратели — они могли их случайно увидеть на своих участках. Это помогало одновременно контролировать честность филера при расходовании денег, выдаваемых на оперативные цели.

Для поддержания интереса к занятиям фон Котен практиковал выдачу стажерам мелких вознаграждений (от 1 до 5 рублей) или наложения штрафов.

Столь же сложная система педагогических приемов применялась в Московском охранном отделении и при обучении второй категории агентов НН — полицейских надзирателей, в задачу которых входили проведение установок по адресам, получение справок на интересующих отделение лиц, контроль за появлением на своих участках приезжих и подозрительных особ. Обучением будущих надзирателей занимался ас этого дела Загорский. Имея туже самую теоретическую подготовку, что и филеры, эти стажеры немедленно приступали к практическим занятиям, получив от Загорского задание под соответствующей легендой навести две-три справки в частных домах или гостиницах. При этом стажеры должны были доложить, каким способом они будут пытаться это сделать. Если их легенда и методика казалась учителю удовлетворительной, то обучаемым разрешалось их применять; в противном случае Загорский указывал на недостатки предлагаемого способа действий и вместе со стажером придумывал новый.

Внимание будущих надзирателей обращалось на следующие моменты: цель приезда человека в город, сроки пребывания, какие вещи с собой привез, откуда объект получает письма и кому пишет сам, какие газеты читает, кто его посещает, уносит ли с собой ключ от комнаты, позволяет ли прислуге убираться в квартире в его отсутствие и т. п. При этом их также посвящали в технику изучения признаков, по которым можно было бы хотя бы приблизительно ответить на все эти вопросы.

При осуществлении установок главное внимание надзирателей обращалось на то, чтобы посторонние не могли догадаться, на какое лицо она делается. Для этого надзирателю нужно было дружить с прислугой в гостиницах и частных домах, с дворниками, извозчиками и приучать их к тому, чтобы они сами вели беседы на интересующие Службу темы, а надзирателю нужно было лишь изредка и невзначай ставить наводящие вопросы. В качестве поощрения своих источников надзирателям рекомендовалось выдавать мелкие чаевые, оказывать мелкие полицейские услуги (справки в градоначальстве, бесплатный билет в сад, заступничество перед приставом в случае незначительных проступков и т. п.).

«В общем, необходимо признать, — писал фон Котен, — что обучение надзирателей гораздо сложнее и требует значительно большего времени, чем обучение филеров». Заведующий службой наружного наблюдения Киевского охранного отделения Зеленов писал, что предпочтительней иметь на службе не просто ретивого и честного полицейского надзирателя, который будет строго следить за пропиской на вверенном ему участке и немилосердно штрафовать провинившихся домовладельцев, — и тогда он рискует иметь с учреждениями и частными домами сугубо официальные отношения и не сможет рассчитывать на получение от их владельцев и управляющих доверительной информации. У того же надзирателя, кто установит с ними теплые доверительные отношения и кто за задержку в оформлении прописки какой-нибудь кухарки лишь отечески пожурит, но не оштрафует, служебная отдача резко повысится. Такие рекомендации свидетельствовали уже о «тонком» понимании сотрудниками сыска своего дела и об их фанатичной преданности своей профессии. Тот же Зеленов пишет далее: «Один из управляющих гостиницей, довольно интеллигентный, сказал надзирателю, уже переведенному в другой участок „Вы, господин надзиратель, заставили себя бояться, потому что не брали „праздничных“, поэтому мы с вами были не так откровенны…“ Быть может, некоторые скажут: „Что за разговор с обывателями! Требовать от них исполнения, и больше ничего“. Но это выйдет ошибочно… потому что обыватели… думают, что охранное отделение, что захочет, то и сделает… А если надзиратель будет брать взятки и праздничные, тогда справедливость захромает, он под штрафы будет подводить тех, кто не дает „праздничных“ и „месячных“». И Зеленов рекомендует полицейским надзирателям жить не одними только инструкциями, а относиться к службе «сердечно». У старательного чиновника всегда хлопот полный рот, а у надзирателя-свистуна — масса свободного времени.

Поучительные примеры из филерской практики Департамента полиции планировалось обобщить и напечатать в отдельном сборнике, и многие начальники охранных отделений приветствовали это начинание и рассматривали сборник как полезную подсказку филерам на местах. Начальник Саратовского охранного отделения Мартынов, правда, опасался, как бы сборник не стал достоянием публики: уж если пропадают ключи к жандармским шифрам, то что же тогда говорить о каких-то сборниках? Кроме того, писал он, «никакая указка… не поможет мало расторопному человеку найтись в соответствующей обстановке, и, наоборот, человек разумный, сознательно и добросовестно исполняющий свое дело, и без нее найдет выход из трудного положения».

Известный в рядах сотрудников Департамента «наружник» Сачков отозвался на призыв начальства интересными рассказами, взятыми из своей практики.

В конце 1891 года в Кострому из Московского охранного отделения для поимки известного государственного преступника Сабунова были командированы «евстраткины» филеры. «Поимка его была тем выдающаяся, — пишет Сачков, — что он более двух лет вел усиленную пропаганду по всему Приволжью». Дом, в котором жил Сабунов, находился на отшибе, посреди сада, в глухом месте и был окружен высоким забором. Сам объект проживал на чердаке с закрывавшимся изнутри люком и четырьмя слуховыми окнами, выходившими в сад. Идти сразу на обыск с полицией было бесполезно, потому что Сабунов редко бывал дома. Известно было, что он получал еду из другого дома, поэтому филеры решили устроить ему засаду.

С наступлением темноты четыре филера сели в укрытие. К 7 часам вечера горничная из другого дома принесла на чердак два стакана чая, некоторое время спустя она пришла снова и забрала их порожними. Филеры, не теряя времени, полезли в слуховые окна на чердак. На чердаке было уже темно и ничего не видно. Сабунов, полагая, что вернулась горничная, отворил свою освещенную комнату и до того растерялся при виде филеров, что никакого сопротивления не оказал. Вместе с Сабуновым арестовали его сообщника, чиновника губернского управления. Произвели обыск, нашли 5 париков и 2 револьвера и дали знать в местное губернское жандармское управление, откуда через 30 минут прибыл наряд полиции… «В эту ночь, — скромно заключает Сачков, — было сделано шестнадцать обысков и все с хорошими результатами. Всем наблюдением руководил Медников».

В октябре 1893 года Сачков с товарищами был командирован в Тверь для наблюдения за кружком присяжного поверенного Барыбина, «последствием чего была взята большая комитетская типография в собственном доме Барыбина и большой архив». Сачков сообщает, что интересным был сам обыск в доме. В ходе обыска, начатого в 23–00 и закончившегося в 03–00 следующего дня, ничего не было найдено. Сделали перерыв и возобновили его в 06.00, и до 12.00 дня нашли какие-то две банки краски и два камня. Перенесли поиски в сад, но до 03.00 следующего дня ничего найдено не было. Стали то ли от злости, то ли от безысходности ломать в саду беседку, и обнаружили, что земля под полом беседки оказалась рыхлой. «По вырытии в ? аршина ямы оказалась достка в виде люка, запертая на замок, по вскрытии достки оказался большой погреб, посредине коего стоял большой стол, на котором лежала большая рама со шрифтом…» Рядом с печатным станком лежало два воза запрещенной литературы. В городе по этому делу, пишет Сачков, было сделано 16 обысков, и все с хорошими результатами, а в других городах по тому же делу произвели 150 обысков «тоже с хорошими результатами» и со скромным достоинством заключает: «Все время наблюдением и обыском руководил Сачков».

О том, как можно было сочетать приятное с полезным, свидетельствует рассказ саратовского наружника Машкова:

— При наблюдении в Смоленске за объектом «Бычок» была обнаружена и ликвидирована тайная типография и арестована революционная группа с громким названием «Партия Народного Права». Разоблачить «Бычка» помогло то обстоятельство, что его квартира была неподалеку от пивной с бильярдом. Филеры стали регулярно захаживать в пивную, угощаться за казенный счет «бочковым» или «бутылочным» и усердно гонять шары: двое играли в бильярд, а третий наблюдал в окно за домом «Бычка». Результат не заставил ждать себя долго.

Саратовский филер Егоров довел свою изобретательность до совершенства. Для получения компрометирующих сведений на своего объекта — дворянку Е. А. Дьяконову, подозревавшуюся в революционной деятельности, но не поддававшуюся разоблачению, — он не поленился познакомиться с ее горничной, свести ее с хорошим молодым человеком (уж не со своим ли родственником?) и уговорить их повенчаться, чтобы с помощью молодых в течение «энного» времени выяснить весь состав кружка Дьяковой, направление его деятельности, а потом и ликвидировать его вместе с подпольной типографией. Умели наши предки работать — что и говорить!

А вот еще одна саратовская история, напоминающая нам «бородатый» анекдот о пароле: «У вас не продается славянский шкаф?» Ее сообщил письмоводитель Саратовского охранного отделения Д. В. Попов. У зубного врача Бернекера искали тайник, в котором, по данным внутренней агентуры, хранилась запрещенная литература. Начальник охранки ротмистр Бобров дважды посылал местную полицию на дом к Бернекеру, и дважды она возвращалась ни с чем. Ротмистр Бобров не был формалистом (за что, по-видимому, потом поплатился жизнью), и дал распоряжение посетить зубного врача еще раз. На третий обыск послали филера Попова. Тот явился к Бернекеру в 23–00, что вызвало со стороны хозяина негодование и возмущение. Попов был неумолим — приказ есть приказ — и приступил к обыску. Бернекер попросил его не шуметь, так как в доме тяжело больные дети. Это и погубило дантиста: Попов по секрету поговорил с прислугой и выяснил, что дети хозяина совершенно здоровы! Ему стало ясно, что начинать обыск надо с детской комнаты.

Для «блезиру» филер бесшумно «прошелся» по всей квартире и только после этого открыл дверь в детскую. Глазам его предстали два резных шкафа — точные копии такого же, стоявшего в передней. Дантист снова попросил Попова «не шуметь, чтобы не разбудить детей». Попов внял просьбе хозяина. Дети безмятежно спали и не проснулись даже после того, как оба шкафа по распоряжению Попова были вынесены из детской в гостиную. Здесь он «свободно стал их осматривать». «Свободный осмотр» дал возможность выявить, что у одного шкафа внутренние размеры были меньше, нежели у двух других. В нем и оказался тайник. Кроме литературы, в тайнике лежали чистые паспортные бланки.

Тот же Попов, уже работая в Москве, привел любопытный рассказ, свидетельствующий о незаурядной находчивости и сообразительности рассказчика. Во время задержания нелегально проживавшего в городе еврея-революционера, последний решил апеллировать к помощи прохожих. Попов пишет, что толпа была возмущена и требовала от филеров объяснений, по какому такому поводу они задерживали «невинного» ученика (дело происходило в 1906 году, по свежим следам только что подавленной революции, и московские жители еще не «остыли» от страстей). Дело могло закончиться освобождением «нелегала». И тогда Попов обратился к публике:

— Господа, оставьте нас ради Бога в покое! Разве вы не видите, что он помешанный и бредит сыщиками? Ведь он сын нашего хозяина, и мы ищем его четыре дня. Мать и отец его в отчаянии.

Толпа заколебалась. Извозчик-филер не стал ждать, когда она опомнится, ударил коренника вожжами и погнал прочь.

У ярославских филеров с находчивостью тоже было все в порядке. При ликвидации тайной типографии Рыбинской организации РСДРП в доме дьякона Восторгова в селе Балабаново филеры, чтобы не вызывать подозрений у окружения, появились под легендой закупки хлеба для подрядчика. Это позволило им в течение двух недель находиться в селе и осуществить наблюдение за домом, что помогло полиции в одну ночь провести обыск и изъятие типографского оборудования.

Заведующий наружным наблюдением Варшавского охранного отделения Гурин как-то случайно зашел в Саксонский сад и обратил внимание на неизвестного человека с бородой, сильно чем-то озабоченного и бродившего по саду без всякой цели. Гурин на всякий случай взял его под наблюдение и довел до квартиры на Мостовой улице. На вечернем докладе начальник ОО объявил филерам, что в Варшаву прибыл важный подпольщик, и сообщил его приметы. Гурин сразу понял, что приметы принадлежали человеку с Мостовой улицы, и, по приказанию начальника установить неизвестного, на следующий день снова отправился в Саксонский сад.

Бородач опять прогуливался в саду, и тут же был взят под наблюдение. Месяца через два объект скрылся и появился вновь, но уже без бороды. Все в том же Саксонском саду НН зафиксировало его встречу с неизвестным, оказавшимся слесарем. Бывший бородач держал в руках какой-то сверток, завернутый в платок. Побеседовав, оба объекта расцеловались и разошлись в разные стороны. Бывший бородач пошел по направлению к ближайшей церкви, где развернул сверток, извлек из платка какой-то предмет и попытался оставить его в темном углу. Гурин именно в этот момент успел схватить его за руку, в которой оказалась бомба с горящим фитилем. Если бы рядом случайно не оказался артиллерийский офицер, произошел бы взрыв. Офицер быстро обезвредил взрывное устройство, а террорист успел принять яд и скончался на месте.

По его связям охранка обнаружила лабораторию по изготовлению взрывных устройств, подпольную литературу и 7 бомб, предназначенных для покушения на ожидавшегося в Варшаве Николая II.

Тифлисский филер Вечерин рассказал о том, как был предотвращен теракт в отношении помощника кавказского наместника генерала Ширинкина. Главный бомбист «Гнилонос» был выслежен заранее в гостинице, и за ним было установлено усиленное наблюдение. Ответственная задача — зафиксировать момент приноса бомбы «Гнилоносу» — возлагалась на Вечерина.

Филер снял номер напротив номера «Гнилоноса» и через дверную скважину стал за ним наблюдать, В 6 часов утра пришел молодой человек с курчавыми волосами и постучал в дверь объекта. Из номера по-слышался голос: «Кто там?» Кудрявый ответил: «Это я, Датико!» и вошел в номер. Через пять минут появилась «барынька» в белом платье и таким же способом вошла в номер к «Гнилоносу». Потом появился еще один рослый мужчина (как выяснилось позже, метатель взрывного устройства), а через 40 минут — пришел студент, заряжатель бомбы.

Через час дверь открылась, и «Гнилонос» с засученными рукавами вышел в коридор, походил и опять вернулся к себе. Вечерин сообразил, что в номере начали заряжать бомбу. Через полчаса «Гнилонос» снова вышел из номера и позвал прислугу, для того чтобы она убрала номер. Через 10 минут номерной вышел от «Гнилоноса» и вынес массу разноцветной бумаги. Вечерин заключил из этого, что бомба(ы) готова(ы). «Гнилонос» опять высунулся из двери и попросил принести пива. Как только номерной служитель исчез с пивом за дверью, Вечерин вышел из своего номера и стал ждать, когда уйдет номерной. Как только тот пошел на выход, Вечерин, изображая перед ним еще одного товарища «Гнилоноса», взялся за дверную ручку и оставил дверь неприкрытой. Одновременно он подал условный знак наряду полиции. Полиция появилась сразу, Вечерин распахнул дверь и первый вбежал в номер бомбистов. Были арестованы 4 человека и изъято 7 бомб и 4 револьвера.

Тифлисские филеры вообще действовали нисколько не хуже местных джигитов. Тифлисское охранное отделение для охраны главноначальствующего на Кавказе князя Голицына, за которым охотились активисты организации так называемых гичакистов, выделило двух своих филеров. За выехавшим однажды в Ботанический сад на прогулку с супругой Голицыным следовали 4 филера, но поскольку князь не любил, чтобы охрана мельтешила перед глазами, филеры контролировали только два входа в парк. Когда князь на выезде из сада сел в экипаж, филеры Курченко и Поляков (терский казак) пошли ему навстречу. И тут они услышали выстрелы. Оказалось, что из прилегающего ущелья выскочили трое вооруженных револьверами и кинжалами армян и набросились на князя, нанося ему кинжалами один удар за другим. Соскочивший с козел выездной казак выхватил браунинг, но впопыхах забыл снять его с предохранителя. Тем не менее это вынудило нападавших злоумышленников выпрыгнуть из экипажа и помогло кучеру погнать лошадей во весь опор с места покушения.

Курченко и Поляков открыли огонь по убегавшим террористам, к ним присоединился и соскочивший с козел казак. Трое армян скрылись в ущелье, экипаж с князем ускакал, казак и Курченко расстреляли все патроны, казак был ранен и принять участие в преследовании не мог. Погоню организовали филеры, у Полякова оставалось 6 или 7 патронов, а Курченко одолжил у казака шашку. Филеры преследовали злоумышленников на протяжении примерно трех верст, посылая время от времени в их сторону пулю. На выходе из ущелья силы покинули террористов, они остановились и засели за скалой. Изнемогли от преследования и филеры, а у Полякова, оставшегося с одним патроном, пошла из горла кровь. И тут они увидели, как вдали по гребню ущелья скачет полицейская стража. Поляков принимает решение использовать последний патрон в качестве сигнального. И действительно: выстрел был услышан, и скоро полицейский разъезд спустился в ущелье. В ходе короткой перестрелки террористы были обезврежены и арестованы. Курченко и Поляков в награду от князя Голицына получили по золотым часам на золотых цепочках. Отделение выдало им небольшое денежное вознаграждение.

Приводились эпизоды, описывавшие и негативный опыт филеров. Саратовец Мошков рассказал о неудачном взятии бомбистов, при котором с обеих сторон были жертвы. Обладатель бомбы, преследуемый филерами и городовыми, при их приближении соединил провода, и произошел взрыв снаряда, от которого пострадал он сам и преследователи. Аналогичный случай произошел и в Варшаве: филеры при задержании так неудачно схватили бомбиста за руки, что тот смог отцепить висевшую у него на веревочке под пиджаком бомбу и бросить ее под ноги. От взрыва погибли сам бомбист, филер и городовой.

Трагическую историю рассказал начальник Тифлисского охранного отделения полковник Засыпкин. При попытке установить местонахождение нелегальной типографии расшифровался один филер: во время операции он настолько неосторожно приблизился к объекту, что тот, человек хладнокровный и наблюдательный, хорошо рассмотрел и запомнил его. Операция сорвалась, а на следующий день филера нашли в городе убитым.

Работать в службе наружного наблюдения в те времена было ой как небезопасно!

Объекты слежки охранных отделений были часто вооружены, на карту была поставлена их свобода, успех подпольной работы, и они пускали в ход револьверы и браунинги не задумываясь.

…А что же со школой филеров?

А ничего. Материал, доставленный для сборника, был в Департаменте полиции изучен и в ноябре 1909 года предложен на рассмотрение особой комиссии по реорганизации службы наружного наблюдения, председателем которой являлся начальник Петербургского охранного отделения генерал-майор Герасимов. Было принято «соломоново решение»: школу для филеров не учреждать, а на базе обобщенного материала выработать пять инструкций по наружному наблюдению.

И выработали. Их потом с успехом применили на практике советские чекисты.