2.3. Конфедерация земель вдоль водного пути «из варяг в греки»

Византийский император Константин Багрянородный оставил подробное описание организации Р?ськой земли в ее Приднепровской части в первой половине Х века.

[Да будет известно], что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы [т.е. долбленые лодки-однодеревки] являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты [т.е. союзники], а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии — рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство... снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью-пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр.

Автор очень подробно описывает этот долгий и опасный путь, однако крайне любопытны и детали подготовки к походу. Большая часть упомянутых имен собственных расшифровывается историками без особых разногласий — во всяком случае, общая география понятна. Ингор — это Игорь (сканд. Ingvarr), которого «малолетним» привез в Киев Олег, он князь «Росии» (в документах эпохи «князь» стандартно переводится как «архонт» — от греч. «начальник, правитель, глава»). Его сын является наместником в районе Новгорода, скорее всего, в Старой Ладоге: если допустить описку переписчика, то речь идет о Невогарде, на варяжский манер названном «городе на озере Нево» (то есть Ладоге). Трудно сказать, является ли упоминание «внешней Росии» отражением византийских географических представлений, или и в Киеве существовало разделение Р?ськой земли на «внутреннюю» и «внешнюю» (например, вдоль Днепра и вдоль старого Волжско-Балтийского пути).

Вероятнее всего, Милиниск — Смоленск кривичей, Телиуцу пытаются идентифицировать с Любечем радимичей, Чернигога — северский Чернигов, Вусеград — Вышгород, в 15 км выше Киева по Днепру. Витичев вниз по Днепру — сторожевой пункт у днепровского брода (от сканд. viti, vete — «сигнальный огонь, костер»).

В целом, описание Константина Багрянородного полностью совпадает с летописной картой Р?ськой земли этого периода. Тем более примечательно, что, говоря о «данниках» киевского князя, он использует термин «пактиоты», то есть союзники по договору («пакту»). Они не просто сплавляют десятки или сотни лодок вниз по течению, до Киева, но продают их росам — за деньги. Договор-«ряд» с племенами, пригласившими Рюрика на севере, и договор-«пакт» с приднепровскими племенами указывают на сложносоставной характер политической власти в Р?ськой земле. С одной стороны, местное население было достаточно высокоорганизовано политически, чтобы его представители могли заключать договор, на определенных условиях признавая подчинение всего общества («племени») князю и дружине. С другой, это подчинение носило именно политический характер, то есть предполагало военную и экономическую поддержку князя и дружины как экстерриториального института рудиментного государства, а не привилегированного чужого «племени» или территории. Дань князю платили по договору все — даже Новгород, который мог бы восприниматься как «собственная» территория князя («домен» в терминах феодального франкского мира) по сравнению с недавно подчиненными днепровскими землями. Взаимодействие за пределами оговоренной сферы эксплуатации и подчинения могло быть вполне равноправным (что включало и продажу лодок).

…Поход в Константинополь продолжался несколько недель: сначала по Днепру, через пороги, чьи названия Константин Багрянородный приводит отдельно «по-росски» и «по-славянски». Потом по Черному морю вдоль болгарского побережья, до границы с Византией в городе Месемврия (ныне Несебыр). Здесь основная часть участников похода оставалась на отдых, а товары перегружались на византийские суда и в сопровождении купцов и послов отправлялись в Константинополь. Там, под стенами города, в округе монастыря Св. Мамонта находилось небольшое подворье р?ських купцов, которые имели право жить в нем до шести месяцев в год. В начале осени караван возвращался в Киев, и начинался второй этап организационно-хозяйственной деятельности Р?ськой земли, направленной уже не вовне, а внутрь сообщества:

Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется «кружением», а именно — в Славинии вервианов [т.е. древлян], другувитов [дреговичи, к северу от древлян], кривичей, севериев [северян] и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав. Потом так же, как было рассказано, взяв свои моноксилы, они оснащают [их] и отправляются в Романию [т.е. в Византию — Восточную римскую империю].

Объезд подвластной территории Киевским князем напоминает подобную практику эмира Волжской Булгарии и объезд каганом Хазарии в летние месяцы родовых кочевий: это был способ наглядной репрезентации верховной власти в отсутствие регулярных институтов представительства центральной власти на местах. Помимо представительской функции, полюдье («выход в люди») выполняло важную хозяйственную задачу, коль скоро князь с дружиной поступали на полное содержание подданных. Впрочем, и эта «хозяйственная» сторона дела была неразрывно связана с политической. Во-первых, угощение и пир являлись частью древних ритуалов обмена и одаривания как основы поддержания социальных связей. В этих ритуалах, сохранившихся в частных отношениях до наших дней, крайне важен элемент взаимности: нельзя не ответить подарком на подношение, и ценность его должна быть эквивалентна, иначе немедленно устанавливается иерархия главного-зависимого (щедрого-скупого, старшего-младшего, богатого-бедного). То, что обмен был непропорционален (принимающая сторона кормила князя с дружиной), символически ставило «гостей» в зависимое положение, подчеркивало контрактный и обусловленный характер их власти. «Долг платежом красен», и принятие пищи и крова от подчиненных «племен» (как «хлеба-соли» в современных церемониях) не только подтверждало отношения дружбы и невозможность насилия по отношению к хозяевам, но и обязывало князя и дружину оказывать им услуги в будущем. На второстепенность хозяйственной роли «кормления» указывает и то, что продолжалось оно лишь полгода (в отличие от практики позднейших эпох, когда должностные лица полностью содержались за счет местного населения). Если дружина могла прожить полгода за счет иных источников, теоретически можно было добывать продовольствие и не покидая резиденции князя. Правда, это либо создало бы дополнительную нагрузку на окружающие Киев земли полян (в случае безвозмездного получения продуктов), либо поставило бы их в привилегированное положение (в случае приобретения еды за плату). «Кружение» в полюдье позволяло равномерно распределить нагрузку на все территории Р?ськой земли, не дискриминируя отдельных союзников-«пактиотов».

Характерно отсутствие упоминания Новгорода и вообще «внешней Росии» в описании маршрута «кружения». Остается только гадать, вызвано ли это отрывочностью информации, доступной Константину Багрянородному, подразумевал ли он Приильменье, когда писал про «прочих славян», или территория первоначальной Р?ськой земли подобным же образом обходилась дружиной младшего князя-наместника из Ладоги или Новгорода. Также открыт вопрос о том, как товары, отправлявшиеся в июне по Днепру в Константинополь, были связаны с «кружением»-полюдьем. Если племена-пактиоты уплачивали дань серебром — каково было их участие в торговле, единственном источнике поступления монет? Если рабов и продукты леса (мед, воск, меха) для продажи брали у племен, то на каких условиях? Была ли это часть дани, собираемой князем и дружиной, или товарами, отдававшимися местным населением «на реализацию» организаторам караванной торговли?

Так или иначе, отношения князя с дружиной и местных племен в первые десятилетия распространения Р?ськой земли на территорию Приднепровья строились примерно на тех же основаниях, что и отношения на севере во времена Рюрика. Главным стимулом совместного участия в более сложной социальной организации являлась общая заинтересованность в поддержании транзитной караванной торговли и участии в ней. Причем если Волжско-Балтийский путь в равной степени зависел по крайней мере от четырех «держателей» разных этапов маршрута (варягов на Балтике, союза племен и р?си от Ладоги до Волги, от Волжской Булгарии и от Хазарского каганата), то путь из варяг в греки оказывается полностью монополизирован правителями Р?ськой земли. Киевский князь контролировал все альтернативные водные маршруты до Днепра (и по Западной Двине, и по Припяти), вместе с дружиной обеспечивал безопасность прохождения каравана через низовья Днепра, где кочевали печенеги, а главное, добивался поддержания торговых отношений с Византией силой оружия.

Последнее утверждение звучит парадоксально, но только так могли «варвары» и «язычники» (с точки зрения властей Восточной римской империи) добиться отношения к себе как к равноправным партнерам, в том числе и в торговле. Византийские договоры обычно заключались на срок 30 лет, и эта периодичность прослеживается в известных военных походах р?си на Царьград (Константинополь). Под 907 годом «Повесть временных лет» сообщает о масштабном нашествии на столицу Византии из Киева:

Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и славян [в оригинале: слов?нъ], и чуди, и кривичей, и мерю, и полян, и северян, и древлян, и радимичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли «Великая скифь». И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом две тысячи. И пришел к Царьграду; греки же замкнули Суд [бухту «Золотой Рог»], а город затворили. И вышел Олег на берег, и приказал воинам вытащить корабли на берег, и разорил окрестности города, и много перебил греков, и множество палат разрушили и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла причинили русские грекам, как обычно поступают враги.

И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда поднялся попутный ветер, подняли они в поле паруса и двинулись к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: «Не губи города, согласимся на дань, какую захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено…. И потребовал Олег выплатить дань на две тысячи кораблей: по двенадцать гривен на человека, а было в каждом корабле по сорок мужей.

… И приказал Олег дать воинам своим на две тысячи кораблей по двенадцати гривен на уключину, а затем дать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для других городов: ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу.

Обращает на себя внимание подробное перечисление состава ополчения, включавшего в себя все племена Р?ськой земли, варяжскую дружину, а также не входивших в состав конфедерации жителей низовий Днепра и Буга (региона, традиционно называемого византийцами «Великой Скифией») в качестве переводчиков. Легендарная установка колес на корабли, столь поразившая византийцев, большинством историков признается как вполне реалистичный маневр, позже повторенный турецкими войсками Мехмеда II при осаде города в 1453 г. Тогда турки смогли перевезти на повозках по суше около 70 судов, чтобы обойти цепь, натянутую через бухту Золотой Рог защитниками города. Попав в бухту, корабли приблизились непосредственно к обращенной к проливу низкой и менее укрепленной стене города. В 860 г. нападение р?сов Аскольда-Дира было столь неожиданным, что цепь через Золотой Рог не успели натянуть, и защитники города объясняли лишь чудом, что враги не ворвались в город через слабый участок стен. Обход цепи какой-то частью флотилии Олега подтолкнул византийцев к заключению мира.

Олег не принял от византийцев угощение — в отличие от подношений «пактиотов» во время «кружения», и дело могло быть не в предполагаемой отраве, а в политическом значении самого ритуала. Олег обращался с византийцами как с побежденными, требуя дань, а не установления взаимообязывающих отношений. Размер дани кажется огромным: даже если он исчислен в «старых» гривнах, на каждую ладью приходится в полтора раза больше серебра, чем годовая дань со всей Новгородской земли. Помимо 49 тонн серебра для участвовавших в походе воинов, отдельно Олег потребовал дань для каждого из племенных центров, отправивших ополчение в поход. Странно, что специально никак не оговаривается доля постоянной княжеской дружины, а при этом ополчение пактиотов получает двойную награду (как воины и как представители городов). Непонятно, что получили конные воины, не учтенные вместе с ладейниками. Так что не исключено, что только дружина гребцов-р?сов получила «по двенадцати гривен на уключину» (24,5 кг серебра на ладью), а остальные довольствовались лично награбленным плюс данью, уплаченной их «городам».

Еще более странно, что столь масштабная военная катастрофа не нашла отражения в византийских источниках. Одни историки объясняют это тем, что речь в летописи идет на самом деле о походе Аскольда-Дира 860 г. (хотя с военной точки зрения две кампании принципиально отличаются). Другие полагают, что поход имел место в 904 г., когда, действительно, византийцы упоминают нападение «росов». Во всяком случае, итогом похода был заключенный несколько лет спустя (как и в случае похода 860 г.) договор, реальность которого можно считать доказанной. Именно этот договор, датированный летописью 911 годом, подробно оговаривает условия торговли росов с Византией. Начинается договор, публикуемый летописью явно в обратном переводе с греческого оригинала, очень характерно:

Мы от рода русского [в оригинале: рускаго] — Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид — посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, кто под рукой его, светлых князей, бояр…

Только Киевский князь и его варяжская дружина (р?сы) могли заставить Византию заключить выгодное торговое соглашение с конфедерацией далеких племен, и действовали они в общих интересах всех участников конфедерации.

Тридцать лет спустя, в 941 г., Киевский князь Игорь предпринял новый поход на Константинополь. В этот раз летописец не упоминает о широком ополчении союзных племен, лишь называет умопомрачительное количество ладей (десять тысяч), зато из других источников известно, что союзниками Игоря выступили печенеги. Разграбив побережье, войска Игоря потерпели неудачу и были разбиты. «Игорь же, вернувшись, начал собирать множество воинов и послал за море к варягам, приглашая их на греков, снова собираясь идти на них.» Новый поход 944 года был уже организован по образцу прошлых успешных экспедиций (в отличие от дружинного набега на ладьях 941 г.):

Игорь собрал воинов многих: варягов, и русь, полян, и славян, и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял, и пошел на греков в ладьях и на конях, желая отомстить за себя. …Услышав об этом, цесарь прислал к Игорю лучших бояр с мольбою, говоря: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани». Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину, и стал с нею держать совет, и поведал ей речь цесареву. Сказала же дружина Игорева: «Если так говорит цесарь, то чего нам еще нужно, — не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто — кто одолеет: мы ли, они ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть». И послушал их Игорь и повелел печенегам воевать Болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришел к Киеву восвояси.

В этот раз поход принял ритуализированную форму, что говорит об определенной стабилизации и даже рутинизации отношений с Византией: ополчение Р?ськой земли во главе с дружиной только подошло к границе Византии на Дунае, и император поспешил подтвердить готовность заключить новый договор. Договор, упоминаемый летописью под 945 г. (как и прежние, подписанный спустя время после военного похода, в рамках сугубо дипломатической миссии), не только повторял предыдущий, но и существенно расширял его. Особенно подробно оговаривались правила поведения р?сов во владениях Византии и в сфере ее интересов, что также свидетельствовало о более систематическом вовлечении Р?ськой земли в сферу влияния Византии. Как и в 911 г., договор предполагал, что купцы прибывают не только из Киева: на получение месячного довольствия в Константинополе имели право «сперва те, кто от города Киева, затем из Чернигова и из Переяславля и из прочих городов».

Таким образом, к середине X века — времени, когда Константин Багрянородный оставил описание заведенного распорядка в Р?ськой земле, — рудиментарный государственный аппарат в лице князя с дружиной, казалось бы, полностью доказал свою эффективность. Благодаря ему участники конфедерации местных племенных союзов получили возможность участвовать в торговле с богатейшей страной Европы, обрели защиту и внешнего арбитра в случае межплеменных споров. При этом княжеская власть не вмешивалась во внутриплеменные дела, оставаясь внешней силой, действующей в большей степени на основании совпадения общих интересов, чем голого насилия. Неслучайно племенем, систематически проявлявшим недовольство княжеской властью, были наименее интегрированные в днепровскую торговлю древляне, которым единственным Олег установил дань не серебром (добываемым в ходе торговли), а шкурками. В 913 г. древляне разорвали отношения с Киевским князем («затворились от Игоря древляне после смерти Олега»), так что Игорю пришлось совершать против них поход, подчинять силой, а их дань была повышена. Исключение лишь подтверждает общее правило: княжеская власть была устойчивее там, где она приносила выгоду местному населению, по крайней мере сопоставимую с тяготами повинностей. Ранняя модель княжеской власти в Р?ськой земле строилась по принципу «экзоскелета» (внешнего каркаса): элементы государственных институтов в лице князя и дружины существовали и носили территориальный (надплеменной) характер, однако отсутствовала формальная структура, которая упорядочивала бы отношения этих «профессиональных управленцев» и подданных. Князь и дружина регулировали контакты, выходившие за пределы племенных союзов (война, торговля), однако внутренняя деятельность всецело подчинялась традиционным политическим институтам: старейшинам, вечу (народному собранию).

При этом сама княжеская дружина представляла собой всего лишь осколок иного, столь же догосударственного общества, просто организованного несколько иначе. Варяги (викинги, норманны) не имели в Скандинавии IХ века ничего подобного обширной и «многоплеменной» Р?ськой земле (особенно на территории будущей Швеции, откуда родом в основном и были приходившие в Восточную Европу варяги). Большинством населения являлись свободные крестьяне, они же составляли основу войск многочисленных княжеств, сражавшихся между собой. Правда, постоянные столкновения с соседями и начало пиратских рейдов усилили роль дружины вокруг князя или харизматичного вождя: отряда профессиональных воинов, которые не занимались ничем, кроме войны. Понятно, что их существование полностью зависело от поступления добычи, а власть предводителя дружины основывалась на авторитете воина и способности обеспечить добычу и справедливо распределить ее. Упорядочение политического пространства Скандинавского полуострова и способствовало выталкиванию мелких младших конунгов и ярлов вовне, в грабительские и завоевательные походы, коль скоро сфера их деятельности на родине постоянно сужалась.

Появление скандинавских дружинников в роли приглашенных правителей конфедерации славяно-финских племен привел к наложению двух политико-экономических систем с неожиданным результатом. В Скандинавии дружинники не грабили членов собственного конунгства (княжества), поэтому и о набегах на земли союзных племен речи не шло. Однако добыча дружинникам все же поступала в результате походов за пределы Р?ськой земли, а также в виде дани, выплачиваемой по договору конфедерацией племен. Получалось, что дружина ведет традиционный образ жизни, подчиняясь князю как военному вождю и лидеру, перераспределяющему добытое между своими приспешниками. Местные племена также сохраняют традиционный уклад, управляясь родовыми старейшинами и народным собранием. А все вместе эти почти изолированные системы, основанные на различных логиках экономической деятельности и легитимности власти, составляли структуру примитивной государственности, в которой налицо территориальная основа власти, специализация разных категорий населения на экономической, военной и управленческой деятельности, а также систематическое отчуждение ресурсов для оплаты непроизводительной деятельности в интересах всего сообщества. Эти абстрактные и обезличенные государственные функции существуют в чистом виде, отдельно и независимо как от иерархий родства (в отличие от кочевых обществ), так и от отношений собственности и юридического подчинения (в отличие от раннефеодальных франкских королевств). Тем более удивительно, что такая сложная государственная организация основывалась на вполне примитивных элементах: перераспределительной общине воинов и союзе соседских (а то и родственных) общин охотников и земледельцев.

Вероятно, такая композитная (составная) модель ранней государственности вообще характерна для обществ Северной Евразии, которые возникали в процессе политической самоорганизации на основе многочисленных разнокультурных групп населения. В случаях, когда нет завоевателя, обладающего неоспоримым военным преимуществом и принципиально иной политической культурой, которую можно навязать покоренным, неизбежно сохранение местных традиций и структур власти.

Однако успех самоорганизации, основанной лишь на стратегическом совпадении интересов различных действующих сил на пути к определенной цели, является и главным источником ее кризиса. Что сможет удержать бывших союзников вместе, на прежних условиях, когда каждый (или часть из них) получил то, чего добивался? Договор с Византией 945 года не просто подтверждал положения торгового договора 911 года, в котором «росы» несколько туманно обещали «насколько в силах наших, сохранить с вами, греки, в будущие годы и навсегда непревратную и неизменную дружбу», но оговаривал до мелочей такое разнообразие возможных конфликтных ситуаций, что не оставалось сомнений: это основа постоянного стратегического партнерства. Даже то обстоятельство, что новый договор вводил некоторые ограничения на права купцов из «Росии» (например, отныне купец мог вынести за пределы города шелка не более чем на определенную сумму и только после осмотра и опломбирования покупки византийским чиновником), свидетельствовал о нормализации и рутинизации контактов: только регулярность определенных сделок требовала их специальной регламентации и упорядочения. Купцы «от города Киева, затем из Чернигова и из Переяславля и из прочих городов» окончательно прописывались в пригороде Константинополя, что подтверждалось как данными им привилегиями, так и наложенными ограничениями.

А что же доставалось князю и дружине по новому договору? Как государственный институт они получали полное признание со стороны самого высокоразвитого государства того времени. Договор предполагает, что князь и дружина (подписавшая сторона) являются высшим источником и гарантом права в Р?ськой земле, контролируют любые вооруженные силы в своей стране, ведут единую внешнюю политику и организованно осуществляют сбор податей. С этой точки зрения, договор 945 года был триумфом — и, возможно, этот «государственный» аспект собственной деятельности был важен для князя и нашел отражение в договоре не только в силу стандартов византийской дипломатии. Но для дружины как общины воинов с собственными экономическими интересами договор 945 года являлся жестоким ударом. С одной стороны, договор подробно ограничивал право рейдов на подвластные Византии территории (которые совершались в прошлом, видимо, параллельно с торговыми экспедициями) и открыто формулировал презумпцию исключительно односторонней ответственности дружинников за возможные нарушения договора:

Кто от страны Русской [р?сскые] замыслит разрушить эту любовь [между договаривающимися сторонами], то пусть те из них, которые приняли крещение, получат возмездие от Бога вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те из них, которые не крещены, да не имеют помощи и от Бога, и от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами в этой и в загробной жизни.

…И о Корсунской стране [т.е. феме Херсон на южном побережье Крыма]. Да не имеет права князь русский воевать в тех странах, во всех городах той земли, и та страна да не покоряется вам...

…Если же застанут русские [р?сь] корсунцев за ловлей рыбы в устье Днепра, да не причинят им никакого зла.

И да не имеют права русские зимовать в устье Днепра, в Белобережье и у святого Елферья [о. Березань напротив дельты Днепра]; но с наступлением осени пусть отправляются по домам в Русь.

Договор не только запрещал набеги и ограничивал присутствие дружины в «нейтральных водах», но и прямо диктовал внешнюю политику на юге:

И об этих: если придут черные болгары и станут воевать в Корсунской стране, то приказываем князю русскому, чтобы не пускал их, иначе причинят ущерб и его стране.

С другой стороны, ограничивая возможности дружины «как государства», договор существенно сужал ее поле деятельности и как частного отряда профессиональных воинов. В 911 г. дружинникам был гарантирован практически неограниченный найм на византийскую службу:

Если же будет набор в войско и когда нужда возникнет, и эти [росы] захотят почтить вашего цесаря, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего цесаря по своей воле, то пусть так будет.

О Руси, служащих в Греческой земле у греческого царя. Если кто умрет, не распорядившись своим имуществом, а своих [в Греции] у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам. Если же сделает завещание, то возьмет завещанное ему тот, кому завещал письменно наследовать его имущество, и да наследует его.

Договор 945 года уже не рассматривает дружинников как частных лиц, поступающих на государственную службу Византии. Они могут отправиться туда только как военный контингент союзников по приглашению Константинополя и в рамках назначенной квоты, личные имущественные дела отдельных воинов договор больше не упоминает:

Если же пожелаем мы, цари, у вас воинов против наших врагов, да напишем о том великому князю вашему, и вышлет он нам столько их, сколько пожелаем; и отсюда узнают в иных странах, какую любовь имеют между собой греки и русские.

Характерно, что поменялась сама перспектива обсуждения поступления на византийскую службу: в 911 году договор фиксировал точку зрения Киева, в 945 году речь идет от лица императора.

Итак, формальное признание Р?ськой земли государством, партнером (пусть и младшим) Восточной римской империи принесла серьезные проблемы политической системе, которая функционировала «как государство», не имея собственно государственного устройства. Первыми на себе испытали удар дружинники: для них новый договор обернулся крахом традиционной экономики набегов на соседей, самые богатые и близкие из которых находились под покровительством Византии. Забегая вперед, нужно сказать, что попытки перенести набеги за добычей на новые территории ради сохранения традиционной модели дружинной экономики предпринимались еще несколько десятилетий, однако сохранить статус кво не удалось. События начали развиваться стремительно, согласно летописи — в течение первых же месяцев после подписания договора:

Игорь же начал княжить в Киеве [подписав договор], мир имея ко всем странам. И пришла осень, и стал он замышлять пойти к древлянам, желая взять с них большую дань.

Необходимость сохранения мира с соседями летом, в сезон традиционных набегов, заставляла искать компенсацию неполученной добыче внутри Р?ськой земли, увеличивая дань. Первыми на маршруте «кружения» были древляне, которые, вероятно, меньше остальных участвовали в торговле с Византией (их столица не упоминается в договорах), а значит, и меньше платили князю за организацию и защиту торговли. (Византийцы принимали только купцов, вписанных в особые списки, которые составлял князь, — вряд ли бесплатно.) Желание взять с древлян повышенную дань было не капризом князя, а требованием его дружины — общины воинов, от которой он зависел в той же мере, в какой и они от него:

Сказала дружина Игорю: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдем, князь, с нами за данью, и себе добудешь, и нам». И послушал их Игорь — пошел к древлянам за данью и прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошел он в свой город. Когда же шел он назад, — поразмыслив, сказал своей дружине: «Идите вы с данью домой, а я возвращусь и похожу еще». И отпустил дружину свою домой, а сам с малой частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом и сказали: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». И послали к нему, говоря: «Зачем идешь опять? Забрал уже всю дань». И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя навстречу ему из города Искоростеня, убили Игоря и дружинников его, так как было их мало.

Свенельд — варяжский дружинник, чье имя встречается в различных источниках середины X века, но не упоминается в договоре 945 года среди имен двух десятков приближенных Игоря, подписавших его с киевской стороны. Возможно, он возглавлял второстепенный отряд, совершивший удачный набег в летний сезон за пределами византийской зоны влияния, пока Игорь демонстрировал миролюбие. Дружина требует от Игоря следовать традиционным путем, получая добычу любыми средствами. Древляне реагируют так же в соответствии со своими традиционными представлениями: единовременный сбор дани законен как элемент отношений с князем, но дополнительные поборы воспринимаются не как несправедливое утяжеление той же дани, а как отдельный преступный грабеж. «Волком» и у славян, и у варягов назывался преступник (в др.-исл. vargr означал и врага, и волка, в др.-шведск. warag — злодей, волк, откуда произошел и «враг»), и с точки зрения древлян Игорь с дружиной поставили себя вне закона, нарушив договор. Таким образом, нарушение равновесия между двумя традиционными политико-экономическими режимами отрицательно повлияло на симбиоз, который создавал эффект государства. Оказалось, что в реальности не существует общей «государственной» точки зрения, согласно которой князь остается легитимным правителем, даже если совершает акт несправедливости по отношению к подданным. На деле есть две «правды», что в Х веке буквально означало два режима права: право дружинников требовать от князя добычи, и право племен-пактиотов не признавать того, кто действует вне договора и обычая.

В ответ на убийство Игоря его вдова Ольга жестоко мстит древлянам, сжигая племенной центр Искоростень, убивая жителей или продавая в рабство. Однако куда более важные последствия имела реформа отношений княжеской власти с племенами-пактиотами, которую провела княгиня Ольга:

И возложила на них тяжкую дань: две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольгиным. И пошла Ольга с сыном своим и с дружиною своею по Древлянской земле, устанавливая уставы [т.е. правовые нормы] и налоги; и сохранились места ее стоянок и места для охоты. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом и, пробыв здесь год, в год 6465 (947) отправилась Ольга к Новгороду. И основала по [реке] Мсте погосты и установила дани, и по [реке] Луге — погосты и дани и оброки установила, и места охот ее сохранились по всей земле, и… свидетельства [в оригинале: «знамения», возможно, имеются в виду разграничивающие вехи, знаки]…, и места… и погосты. И сани ее стоят в Пскове и поныне, и по Днепру есть ее места для ловли птиц и по Десне, и сохранилось село ее Ольжичи до сих пор. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев и там пребывала с ним в любви.

Используя демонстративно жестокий разгром древлян как меру устрашения (для предупреждения возможного сопротивления остальных племен), Ольга впервые формализовала отношения государственности, которые раньше возникали спонтанно в процессе традиционного взаимодействия общин, различающихся «специализацией» и образом жизни. Прежде всего, фиксируется четкое разделение дани на «государственную казну» — средства, которые собираются на общие нужды в главном городе Р?ськой земли Киеве, и личный доход князя (и дружины?), который отправляется в княжескую резиденцию Ольги.

Во-вторых, на место патриархального «кружения» князя с дружиной по землям пактиотов, когда сбор податей оказывается неотделим от ритуальных пиров, приходит система прямого сбора налогов. Для этого рядом с общинными центрами — но отдельно от них — создаются княжеские «представительства»-погосты как центры податных округов, хорошо прослеживающиеся для этого периода по археологическим данным. Подати в установленном размере сдаются окружающим населением на погост, который превращается из княжеского «гостевого двора» на земле племени-пактиота в обладающий экстерриториальностью символ присутствия княжеской власти. Физическое разведение актов принесения дани жителями и вывоза ее дружиной, опосредование взаимодействия князя и местного населения погостом (возможно, со специальным персоналом) переворачивает символическое значение дани: важный компонент личного приношения даров уходит, зато присвоение чужого как своего в обезличенной форме выходит на первый план. Отношения взаимности уступают место односторонним обязательствам.

Другим элементом проникновения княжеской власти на территорию племен стало выделение особых охотничьих угодий князя «по всей земле» и места «для ловли птицы» вдоль рек. Вряд ли князю и дружине негде было поохотиться до тех пор. Отведение части территории — в каждом племени — специально для княжеского использования символизировало утрату монополии племени на «свою» землю. Владение землей основывалось не на юридической собственности, а на самом факте использования ее коллективом. Этот коллектив («племя», что бы ни подразумевать под этим термином) можно было принудить выплачивать дань, но земля оставалась исключительным владением племени до тех пор, пока оно на ней жило (не было согнано завоевателем). Ольга не переселяла племена и не завоевывала их, но, получая часть их земли для конкретного «использования», она становилась совладелицей этой территории. В этом заключается символическое значение выделения охотничьих угодий государя из общественных земель, чреватое в дальнейшем важными юридическими последствиями.

Особо важно и то, что Ольга провела свою реформу в масштабах всей Р?ськой земли, от Киева до Новгорода, от Балтики (куда впадает Луга) до волжских волоков (у верховий Мсты), в землях разных славянских и финских племен.