2.4. Дилемма государя и государства

Что означало в середине Х века в Восточной Европе строительство государства? Сохранившиеся письменные источники и археологические свидетельства позволяют крайне фрагментарно реконструировать события и обстоятельства этой эпохи, историки спорят даже по поводу реальности упоминаемых в документах правителей Киева, не говоря уже про обстоятельства их биографии (возраст, семейные связи, деяния). Тем не менее самые общие и наименее спорные сведения, имеющиеся в нашем распоряжении сегодня, позволяют понять если не то, как было устроено государство, то хотя бы как оно было возможно в принципе. Конкретизируя этот вопрос, можно спросить: каким образом можно было добиться управления Р?ськой землей как единым целым, при помощи каких институтов власти, в каких целях?

Неочевидность ответов на эти вопросы для самих правителей-реформаторов проявилась в непоследовательной и даже противоречивой политике второй половины Х века, что нашло отражение даже в противоречивости самого летописного повествования.

Согласно летописи, верховной правительницей Р?ськой земли до самой своей смерти в 969 г. (то есть без малого четверть века) являлась вдова Игоря, княгиня Ольга. При этом остается неясным статус их сына Святослава, который даже по летописной хронологии (считающей, что он родился около 942 г.) должен был достигнуть совершеннолетия по местным нормам в 956 г. и, вероятно, принять власть у матери. (В летописи прямо говорится, что Ольга сохраняла родительскую власть над Святославом — т.е. воспитывала «сына до его возмужалости и до его совершеннолетия».) Женщины обладали большими юридическими правами в варяжской среде, однако женское правление при совершеннолетнем и дееспособном прямом наследнике мужского пола выглядит достаточно экстраординарно. Вместо формальной передачи власти сыну Ольга, согласно летописи, в 955 г. отправляется в Константинополь, где принимает крещение. Политически этот шаг означал не только упрочение отношений с Византией в духе договора 945 года, но и укрепление позиций монотеистической религии в Р?ськой земле, коль скоро в Восточной Европе князь являлся и верховным жрецом. Принятие христианства способствовало бы формализации государственных отношений в Р?ськой земле, проводимой княгиней Ольгой, создавая новую основу надплеменного единства населения. Действительно, сами внешние границы Р?ськой земли и ее внутренняя целостность оказывались под вопросом, коль скоро они больше не основывались на «добровольно-принудительной» конфедерации племен, заинтересованных в справедливом и умелом администрировании проходящего по их землям торгового маршрута. Однако попытки Ольги склонить Святослава к принятию христианства встречали его отказ. И сама настойчивость Ольги, и упорство Святослава свидетельствуют о том, что речь шла не просто о личном выборе и что роль Святослава была куда значительнее, чем сообщает летопись:

Он же не внимал тому, говоря: «Как мне одному принять иную веру? А дружина моя станет насмехаться». Она же сказала ему: «Если ты крестишься, то и все сделают то же». Он же не послушался матери, продолжая жить по языческим обычаям.

Летописец начинает упоминать Святослава как самостоятельного деятеля только с 964 г., когда ему должно было исполниться по меньшей мере 22 года, что выглядит явным анахронизмом:

Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых. Был ведь и сам он храбр, и ходил легко как пардус [т.е. гепард], и много воевал. Не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, — такими же были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: «Хочу на вас идти».

По демографическим и юридическим стандартам того времени «вырос и возмужал» Святослав много раньше (у его сына Владимира к 22 годам было уже несколько детей) и собирать вокруг себя дружину профессиональных воинов начал по крайней мере одновременно с крещением матери (что и нашло отражение в спорах с Ольгой о принятии христианства). Святослав всегда упоминается в документах вместе с дружиной, чаще всего в контексте военных походов. Ольга справедливо полагала, что дружина последовала бы примеру Святослава, если бы он крестился, — но, судя по всему, сам Святослав имел принципиально другой взгляд на княжескую власть и предназначение дружины, и инициатива исходила от него, а не от дружинников. Нет ни одного упоминания об участии его дружины в рутинной «государственной» деятельности в рамках реформы Ольги: объезде погостов, принуждении соблюдения «уставов» и пр. Вместо этого Святослав возрождает выглядевшие уже архаично (и потому экзотично — ср. описание в летописи его походного быта) нравы и образ жизни варяжских дружин прошлого. Летопись упоминает лишь его походы начиная с последних пяти лет жизни (и правления) княгини Ольги, которую он пережил всего на три года, но это не исключает того, что он с дружинниками занимался набегами на соседние земли с самого начала. (Еще до первого отмеченного летописью похода 964 г. Святослав «посылал в иные земли со словами: ‘Хочу на вас идти’».)

Таким образом, деятельность Святослава оказывается не столько хронологически отделенной от деятельности Ольги (как наследника), сколько противостоящей ей по сути. Постоянный рефрен летописи о проживании Ольги и Святослава в любви не может скрыть принципиального антагонизма двух политических стратегий, избранных и в течение многих лет одновременно воплощавшихся ими: логику построения государства и логику воплощения идеала «государя» по канонам «варварской» культурной традиции (варяжской, славянской или степной). Разница между двумя этими стратегиями кажется очевидной сегодня: первая предполагает масштабную организационную деятельность, создание единого культурного и правового пространства, а вторая требует систематического личного героического поведения, опирающегося на прямое действие и непосредственный контакт с последователями. Однако «научно обоснованное» преимущество первой стратегии по созданию эффективного государства было далеко не очевидно в Х веке, а опыт традиции свидетельствовал скорее в пользу выбора Святослава.

При этом оба они, и реформатор Ольга, и «неотрадиционалист» Святослав в равной степени выламывались из политической культуры прошлых десятилетий, осознанно занимаясь поиском новых решений. Так, демонстративная брутальность облика и примитивность быта Святослава являлись его сознательным и даже нарочитым выбором, элементом символической «политики тела» и поведения идеального вождя, поскольку в равной степени шокировали как местных людей, так и византийцев, хорошо представлявших себе обычный вид «архонтов росов». В хрестоматийном портрете хрониста Льва Диакона Святослав изображен

умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой.

Героический вождь, первый среди равных дружинников (отличавшийся от них только чистотой одежд), Святослав демонстрирует поведение, наиболее соответствующее скандинавским религиозным представлениям: культ войны и оружия, презрение к роскоши при стремлении к богатству как доказательству избранности и удачливости. Согласно этим представлениям, павшие геройски воины попадают в Вальхаллу, а дрогнувшие навеки покрывают себя позором. Неслучайно знаменитый призыв Святослава к дружине, устрашенной видом превосходящих сил противника, ?

Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим — позор нам будет.

? является практически расширенной цитатой из поэмы «Беовульф», созданной в Англии в начале VIII века недавними англо-саксонскими выходцами из Скандинавии, в которой герой Виглаф обращается к бежавшим с поля битвы воинам:

Суровой речью их встретил воин, мужей трусливых, бежавших от битвы…: «…Уж лучше воину уйти из жизни, чем жить с позором!»

Кажется, что Святослав начинает совершать набеги без особого плана, ради самих набегов:

И пошел на Оку реку и на Волгу, и набрел [в оригинале: «нал?зе»] на вятичей, и спросил вятичей: «Кому дань даете?»

В дальнейшем он разорил Волжскую Булгарию, богатые внутренние территории Хазарского каганата, чем фактически привел его к краху, обложил данью славянский племенной союз вятичей в бассейне Оки (историки спорят о фактической последовательности этих предприятий Святослава). После этого он отправился воевать в Дунайскую Болгарию и даже объявил Переяславец (Малый Переслав) на нижнем Дунае своей столицей.

Историки, воспринимающие походы Святослава в качестве проявления активной «внешней политики» «Киевской державы», забывают о том, что само разделение государственной политики на «внешнюю» и «внутреннюю» является поздним феноменом. Оно предполагает не только фиксацию внешних территориальных границ государства, но и четкое разделение населения на «свое» и «иностранное», а также различие внешней и внутренней политики по методам и целям. В отличие от Ольги, озабоченной организацией управления землями первоначальной конфедерации племен вдоль Волжско-Балтийского и днепровского торговых путей, Святослав демонстрирует не территориальное, а «процессуальное» понимание владений: они там, где в настоящий момент находятся князь с дружиной, извлекая доход силой оружия. Именно различия в понимании смысла княжеской власти стали темой последнего спора Ольги и Святослава накануне ее смерти по версии летописца, когда Святослав заявил:

Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае, ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — паволоки, золото, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха, и воск, и мед, и рабы.

Для Ольги Р?ськая земля — это уже определенная территория, от Киева до Новгорода, которую она пытается скрепить единой системой управления, через сеть административных и символических (княжеские охотничьи угодья) представительств. Действия Святослава демонстрируют иное, ставшее уже архаичным к тому времени понимание Р?ськой земли как зоны господства дружины (р?си), экстерриториальной в том смысле, что контроль осуществляется не над людьми («племенами») или историческим регионом, а над потоками материальных ресурсов. Так же и Рюрик мог сказать про Ладогу, а Аскольд-Дир — про Киев: «там середина земли моей, [ибо] туда стекаются все блага». При этом Святослав не считал себя правителем болгар, на землях которых пытался утвердиться с дружиной, не имел он и никакого контроля над огромной территорией от низовьев Дуная до Киева. Его власть — «точечная» в пространстве и «дискретная» во времени, то есть существующая только там и в тот момент, где он находится с дружиной, и только пока победоносен.

С точки зрения экономической логики и антропологии власти старой варяжской дружины, действия Святослава рациональны, а сам он воплощает идеал вождя. Он постоянно ведет дружину в новые богатые места, за новой добычей, вместо того, чтобы заботиться о равномерном поступлении доходов с уже покоренного населения. С точки зрения Р?ськой земли как территориального целого, «внешняя политика» Святослава бессмысленна и прямо губительна.

Так, в 968 г. в его отсутствии печенеги осадили и едва не захватили Киев, и только подоспевший отряд «людей» с противоположного (северского) берега Днепра под командованием воеводы Претича вынудил печенегов снять осаду и отойти вниз по Днепру. Святославу же на Дунай отправили письмо с красноречивым упреком:

Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою потеряешь, нас ведь чуть было не взяли печенеги, и мать твою и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут-таки нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?

Из этих слов явствует, что сами киевляне считали, что Святослав действует не в интересах Киева, и что «своя земля» для него была актуальна только как «отчина» — заботился он не о ней. Еще более интересно, что, судя по всему, Святослав увел с собой в поход всю дружину профессиональных воинов (поэтому чуть не пал Киев, осада снята «людьми» под командованием воеводы со славянским именем Претич, и посылают на далекий Дунай за Святославом, чтобы окончательно прогнать печенегов). Но это значит, что огромная территория Р?ськой земли управлялась Ольгой без помощи дружины (в смысле особой военной организации, самостоятельной общины воинов), только через систему погостов и при помощи местных воевод, вроде Претича. Авантюра Святослава на Дунае сделала Киев уязвимым для нападения врагов, но при этом в мирное время нужды в святославовой дружине — как и дунайских завоеваниях — в Киеве не испытывали.

Еще бессмысленнее и вреднее с «внешнеполитической» точки зрения были набеги Святослава на Волжскую Булгарию и Хазарский каганат. Никому из предшественников Святослава не приходило и в голову отправиться грабить основного торгового партнера на Волжско-Балтийском пути, ворота для потока серебра из Багдада и Хорезма. Притом, что Булгар располагался много ближе и был гораздо слабее, чем Константинополь, против которого из Киева не раз выступало огромное войско на тысячах ладей. Хазарский каганат, некогда собиравший дань с не организованных еще в конфедерацию племен на левой стороне Днепра (то есть осуществлявший политическое доминирование над ними), с конца IX века перестал представлять прямую военную угрозу для новых правителей Киева. Уход венгерских племен, проход через их земли печенегов просто физически, территориально изолировал Р?ськую землю от Хазарии. Нанеся смертельный удар по уже ослабленному каганату, Святослав уничтожил ключевой промежуточный центр караванной торговли по Волге и на северном маршруте Великого шелкового пути, а также окончательно разрушил барьер, на протяжении столетий сдерживавший миграцию кочевых племен из-за Урала. После падения Хазарии печенеги оказались безраздельными хозяевами степи от Волги до Дуная, уничтожая оседлые поселения лесостепи (в том числе и славянские), которые процветали под защитой Хазарии. Степняки становятся основной внешней угрозой подвластных Киеву земель на многие столетия.

При этом, несмотря на свои дерзкие рейды в зоне византийского влияния (воюя как в союзе с Византией, так и против нее, совместно с бывшими врагами), Святослав подписал в июле 971 г. — спустя 30 лет после неудачного похода на Константинополь князя Игоря — очередной договор с Византией. Как всегда, летопись представляет подписание договора как вырванную у византийцев экстраординарную уступку, однако текст его выглядит совершенно стандартным для договоров предшествующих тридцатилетий:

Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим клятву мою: хочу вместе со всеми подданными мне русскими [в оригинале никакого подданства нет: «иже суть подо мною Русь»], с боярами и прочими иметь мир и истинную любовь со всеми великими цесарями греческими… до конца мира. И никогда не буду замышлять на страну вашу, ни на ту, что находится под властью греческой, ни на Корсунскую страну и все города тамошние, ни на страну Болгарскую. И если иной кто замыслит против страны вашей, то я ему буду противником и буду воевать с ним.

Краткий текст договора, приведенный в летописи, отличается от текста 945 года только расширением союзнических обязательств по отношению к Византии, а также представлением Р?ськой стороны. В 945 г. договор подписан 23 послами и 29 купцами от лица «Игоря, великого князя русского, и от всех князей, и от всех людей Русской земли», причем помимо самого Игоря, собственными послами были представлены его жена Ольга, сын Святослав, племянник Игорь, а также еще три высокопоставленных лица. Святослав подписывает договор единолично — что естественно, учитывая обстоятельства. Но он и не считает нужным указать, что выступает от чьего-либо имени, кроме подчиняющейся ему дружины. Вероятно, так, по его представлению, должен был поступить истинный государь, не обремененный сетью обязательств, обусловливающих его абсолютную власть.

Последовавшая вскоре гибель Святослава символизировала маргинальность идеального государя без государства: он был убит в схватке с печенегами у днепровских порогов, на «ничейной земле», то ли медля вернуться в Киев после краха его дунайской экспедиции, то ли ожидая там прибытия подкрепления из Киева для продолжения южных набегов. По легенде, печенеги изготовили кубок из черепа Святослава для своего хана Кури, как было принято в «Великой Скифии»: согласно Геродоту и Страбону, так поступали с врагами и сами скифы, а в 811 г. болгарский хан Крум приказал изготовить себе кубок из черепа убитого в сражении византийского императора Никифора I.