3.1. Политические процессы в Рѹськой земле в XI−XIII вв.

Результатом реформаторской деятельности киевского князя Владимира Святославича стало окончательное формирование Р?ськой земли как общего культурного и политического надплеменного пространства. Назвать это пространство единым государством можно лишь с многочисленными оговорками, поскольку власть киевского князя доходила до многих территорий в столь опосредованной и делегированной форме — через цепочку представителей или заместителей, — что теряла сам характер «центральной власти». Некоторую историческую параллель Р?ськой земле поствладимирского периода можно увидеть в империи Карла Великого, хотя различия между ними очень существенны. Так, несмотря на то, что империя Карла охватывала почти вдвое меньшую по площади территорию, она начала распадаться фактически сразу после смерти первого императора, а подписанный тридцать лет спустя Верденский договор 843 г. зафиксировал четкие границы разделения империи между тремя внуками Карла. Политическая трансформация Р?ськой земли заняла не одно столетие, и линии разделения общего культурно-политического пространства не раз пересматривались и переконфигурировались. Более точной, чем «империя», характеристикой Р?ськой земли кажется современное понятие «содружества» (commonwealth) как добровольного признания легитимности центральной власти и общности политического пространства. Эта легитимность и эта общность носили рамочный характер: существовали общие нормы поведения, техники управления, впоследствии — сборники права, на которые могли ориентироваться отдельные князья в своей деятельности. Впрочем, могли и не ориентироваться, поскольку «содружество», в отличие от «империи», не было жестко связано организационно.

Действительно, имперский принцип «матрешечной» иерархии власти, когда «императору» подчиняются «короли» отдельных стран, а «королям» подчиняются «герцоги» и «графы» провинций и областей, являлся лишь одним из элементов сложной политической системы Р?ськой земли. Владимир Святославич и некоторые его преемники примеривали императорский титул «кагана», воспринимая себя в роли «князя князей», однако они не являлись единственным источником власти местных правителей. Даже после преодоления племенной обособленности в результате преобразований Владимира Святославича самостоятельным политическим фактором продолжала оставаться городская община и орган изъявления ее коллективной воли — вече («народное собрание»). Несмотря на явную прокняжескую и антивечевую тенденциозность сохранившихся летописных свидетельств, историкам удается обнаружить присутствие веча в большинстве краев Р?ськой земли и реконструировать основные функции этого института. Большинство исследователей сходятся во мнении, что городское вече являлось самостоятельным элементом сложной политической конструкции, дополняющим княжескую власть и устанавливающим ей определенные рамки. Даже тогда, когда волеизъявление городской общины, чаще всего развивавшейся на основе прежних племенных центров, не оформлялось через формальный созыв веча, находились другие способы проявления интересов местного населения, а в особенности его наиболее влиятельной и знатной части.

Теоретически можно предполагать, что вече XI века выросло из племенных народных собраний предшествующих столетий (вроде тех, которые должны были заключать контракт-«ряд» с первыми приглашенными варяжскими дружинами), но о них не сохранилось абсолютно никакой достоверной информации. Зато о вече начала XI века известно, что это был городской феномен — в деревнях и пригородах вече, очевидно, не созывалось. Оно не было стихийным митингом: существовал четкий ритуал проведения собрания со своим регламентом, и не исключено даже, что ход собрания протоколировался. Участники веча сидели, а не стояли, и, вероятно, на вечевых площадях были установлены скамьи. Это «техническое» обстоятельство позволяет достаточно уверенно определить количество участников веча даже в таких важных вечевых центрах, как Новгород или Киев, в 300?400 человек (столько, сколько могла вместить вечевая площадь). Значит, в вече принимал участие не «весь город», и даже не все совершеннолетнее мужское население, а члены некого привилегированного слоя горожан и, возможно, округи. О социальном составе этих городских «нотаблей» пока остается только гадать: какую роль играла прежняя племенная знать, купцы (особенно в Новгороде), новая «гражданская администрация» — сотские и тысяцкие.

Сложившаяся к началу XI в. политическая модель основывалась на балансе и определенном функциональном разделении авторитета веча и князя. Вече выражало солидарную позицию «земли» как собрание представителей различных властных иерархий: родовой знати, обладателей богатства, выборных или назначенных чинов местного управления. В этом качестве вече вступало в отношения с князем, который по-прежнему являлся внешней силой для городской общины: князья переходили с одного «стола» на другой, мечтая в конце концов занять киевский престол. При этом вече не являлось органом «исполнительной» власти — в том смысле, что не руководило городом и округой на постоянной основе и даже не могло проконтролировать выполнение собственного решения спустя время после его принятия. Главной задачей веча было поддержание отношений с князем, которому делегировались все полномочия по управлению. Без согласия веча, пусть и вынужденного, князь не мог занять княжеский стол, вече могло призвать другого кандидата на княжение в том случае, если прежний князь нарушал принятые нормы, погибал или бежал из города. Так что эпизодичность изъявления воли вечем не делало его пустой формальностью: вече санкционировало саму легитимность княжеской власти.

Несмотря на то, что Владимир Святославич попытался упорядочить систему княжения и избежать опасности братоубийственных конфликтов, даже в самом идеальном случае передача княжеской власти могла проходить по одному из трех законных сценариев, которые современные историки обозначают как приглашение, согласие и завоевание.

Согласно летописи, Рюрик был приглашен на княжение конфедерацией славянских и финских племен, а сам Владимир Святославич был приглашен новгородцами, которые просто потребовали от его отца Святослава Игоревича предоставить им кандидата — представителя княжеского рода. Приглашения князей вечем отмечаются и в последующий период, в разных частях Р?ськой земли, в том числе и в Киеве в XI и XII вв. Это может показаться даже удивительным, поскольку приглашение предполагает превышение «предложения» над «спросом», когда существуют вакантные княжеские столы и городская община выбирает наиболее подходящего для себя кандидата из нескольких. Однако к началу XI в. процесс «окняжения» Р?ськой земли в целом завершился, князья имелись в каждом городе и старались сохранить свою власть или передать ее по наследству. То, что институт приглашения князя не исчезает в этот период, лишний раз доказывает силу веча как выразителя политической воли городской общины, с которой князьям приходилось считаться.

Передача власти князя по наследству не являлась автоматической процедурой — наследственная монархия не существовала в Р?ськой земле. В тех случаях, когда власть передавалась без конфликта близкому родственнику, прослеживается обязательность согласия на эту передачу со стороны дружины и городской общины — причем последняя имела решающее слово. Известные прецеденты включали в себя передачу княжества дяде, брату, сыну, племяннику. Нередко наследник являлся соправителем князя — де факто или официально (как, видимо, было в случае княгини Ольги и Святослава Игоревича). Во всяком случае, главный кандидат на очередное «приглашение» был уже на месте, известен дружине и общине, и если у них не было особых возражений, его «прославляли» (в случаях, когда князь приглашался со стороны, его «принимали»). Впрочем, лишь полоцким князьям удалось передавать власть внутри семьи на протяжении около полутора столетий (с 987 по 1129 гг.), сформировав обособленную династию. В остальных городах, даже если правитель договаривался о согласии дружины и веча на кандидатуру преемника, в дело нередко вмешивался один или несколько претендентов на княжеский стол со стороны.

Дело в том, что кандидатов на княжеский стол действительно было больше, чем имеющихся вакансий, и чем престижнее было место, тем больше претендентов заявляло на него свои права. Предводители общины воинов — дружины, князья проводили между собой своеобразные «праймериз» (отбор главного кандидата) по своим правилам, прежде чем претендовать на признание своих притязаний на власть со стороны веча. Собственно, военное мастерство и решительность и являлись одними из главных критериев годности князя, поэтому городские общины принимали победившего князя, не просто подчиняясь силе — но признавая его княжеские достоинства. Описанная в прошлой главе история противостояния сыновей киевского князя Святослава Игоревича является классической иллюстрацией стратегии завоевания как сочетания «рутинного» политического процесса и «чрезвычайной» формы военного противостояния. Ключевой характеристикой этой стратегии являлось применение насилия в достаточно четких рамках: оно не должно было затрагивать город, его обитателей и их имущество. Соперники встречаются в чистом поле, чтобы померяться силами. В случае затянувшейся осады города осажденный должен выйти на бой или на переговоры (так и был убит княживший в Киеве сводный брат Владимира Святославича Ярополк). Заняв город, Владимир не только не позволяет разграбление города своим воинам (как и многие князья в последующие десятилетия), но даже отказывается собирать обещанную дружине контрибуцию и спроваживает своих варяжских соратников в Византию. К XII в. убийство соперника перестает восприниматься как обязательное условие победы, и военное поражение само по себе становится достаточным основанием для отказа от притязаний на княжеский стол.

Параллельно с такими «политическими» войнами, представлявшими собой в значительной степени ритуализированный процесс предъявления претензий на власть, князья совершали опустошительные набеги на чужие княжества, разоряя округу и уводя в плен жителей (такие случаи участились во второй половине XI в.). Разграблениям подвергались даже монастыри и церкви. Такие грабительские набеги также имели политические последствия, поскольку подрывали авторитет князя, не сумевшего защитить население края от захватчиков, и ослабляли соперничающее княжество. Однако при этом законность претензий на власть завоевателя в разоренном городе оставалась сомнительной как в глазах других князей, так и с точки зрения обитателей города: собственный князь являлся внешней силой по отношению к городской общине, но эта сила не могла быть откровенно враждебной и «оккупационной».

Ритуал принятия князем властных полномочий в символической форме запечатлел его сложные отношения с городской общиной. Удачливого претендента на княжеский стол встречали за крепостными воротами всем городом — как бы подчеркивая его статус пришлого, не местного человека. При приближении князя встречающие совершали общий поклон — знак общего признания его прав на власть. Далее князь входил в город и направлялся в главный собор, где его встречало высшее духовенство. В храме или в княжеской резиденции проходил сам обряд посажения на престол. После этого, выйдя из собора или терема, князя встречала ликующая толпа, «прославляющая» нового правителя — личное проявление радости являлось выражением индивидуальной лояльности. Князь публично заключал «ряд» (устный контракт) с городом, закрепляемый взаимной присягой («крестоцелованием»). Церемония завершалась общим пиром на княжеском дворе, что являлось пережитком древнего языческого действа, по крайней мере на уровне ритуала неравного обмена: князь угощал горожан, ставя их в моральную позицию «должников», обязанных ему теперь добрым отношением и верностью.

Попытка князя Владимира Святославича превратить Р?ськую землю в единое культурно-политическое образование под властью одной княжеской династии увенчалась успехом лишь отчасти. Владимиру и его сыновьям удалось провести «окняжение» обширнейшей территории, подчинив себе прежних подданных Хазарского каганата в приднепровской лесостепной зоне и те земли вдоль Волжско-Балтийского и Балтийско-Днепровского торговых путей, в которых еще сохранялись самостоятельные варяжские дружины. Однако вместо консолидации всей власти под согласованным контролем одной семьи произошло кардинальное переосмысление как княжеской власти, так и природы родственных отношений в княжеской семье. Таково фундаментальное свойство сложносоставных и гетерогенных (от греч. heteros — иной и genesis — происхождение) обществ: попытка упорядочить и рационализировать различия в них приводит не к уничтожению разнообразия, но лишь к переводу его на иной качественный уровень. За три с половиной десятилетия правления князя Владимира сложилась ситуация, когда легитимным претендентом на любой княжеский стол начал рассматриваться лишь прямой потомок Рюрика — основателя рода. Однако вместо упорядоченного распределения княжеств по старшинству в соответствии с первоначальным планом престолонаследия, предложенным Владимиром, Рюриковичи вступили друг с другом в открытую политическую конкуренцию. По сути, вместо правящей семьи, объединенной родственной солидарностью, было создано особое княжеское сословие, принадлежность к которому давала право на княжение — но никак не гарантировало занятие определенного княжеского стола. В очередной раз мы наблюдаем трансформацию частных (семейных) отношений в публичный (политический) институт. Сама идея, что князь занимает престол временно, пока в порядке старшинства не перейдет на более значимый, а также обусловленность этого перехода на практике согласием городской общины способствовала ускоренной трансформации личных связей в политические отношения. Ведь для того, чтобы утвердиться на княжении, мало было являться старшим в роду — надо было еще продемонстрировать свою княжескую годность, а доказывать это (зачастую в бою) приходилось на других членах семьи.

Князь Владимир сам разрушил созданную им идеальную систему, когда в конце жизни приблизил к себе одного из младших сыновей, Бориса, назначив его командующим своей дружиной. Фактически это означало объявление Бориса соправителем, что давало ему большие шансы стать преемником Владимира на киевском престоле по сценарию «согласия» городской общины. Против нарушения правил восстал старший из сыновей — Святополк, которому, вопреки официальному принципу старшинства, Владимир без малого тридцать лет не давал покинуть престол в Турове (бывшем племенном центре дреговичей на территории современной Беларуси). Восстал и новгородский князь Ярослав, который, в отличие от Святополка, делал «правильную» княжескую карьеру, перейдя около 1011 г. в более престижный Новгород из Ростова и рассчитывавший, что следующим шагом должен был стать великокняжеский престол в Киеве. На стороне Святополка было формальное старшинство, а Ярослав занимал ключевой новгородский престол. Кроме того, Святополк был усыновленным (Владимир усыновил ребенка своего старшего брата Ярополка), а Ярослав — родным сыном Владимира. Второстепенные с точки зрения внутрисемейных отношений обстоятельства оказались важными аргументами в политической борьбе. Видимо, Святополк прибыл в Киев для мирного выяснения отношений с отцом, потому что оказался посаженным под арест вместе с женой и ее духовником. Ярослав же действовал дистанционно и более агрессивно — он отказался посылать отцу ежегодную выплату части собранной дани, а вместо этого пригласил в Новгород наемную варяжскую дружину. Судя по всему, Святополк, приехавший в Киев с женой, намеревался вести переговоры; Ярослав был настроен на вооруженное восстание.

Летом 1015 г. князь Владимир Святославич умер. В это время его младший сын Борис с дружиной находился в походе, отражая набег кочевников — печенегов. Дружина и киевское ополчение предложили Борису принять власть — «по согласию», но Борис категорически отказался нарушать установленный отцом порядок и признал право на киевский престол старшего брата — Святополка. Киевляне освободили Святополка из заточения и признали его князем — правда, лишь после того, как отказался от власти Борис, и после того, как Святополк провел широкую раздачу подарков, склоняя на свою сторону симпатии части вечевого «электората». Ярослав права Святополка на великое княжение не признал и пошел на Киев войной.

Последовала череда сражений — за пределами городских стен. Сначала Ярослав разбил Святополка и занял киевский престол. Затем Святополк вернулся, приведя в качестве союзников кочевников-печенегов, а также войско польского короля — своего тестя, Болеслава I Храброго. Ярослав был разбит и бежал в Новгород. Он пытался даже скрыться за морем у варягов, но новгородцы повредили готовые к отплытию корабли и заставили своего князя продолжить борьбу: они собрали средства для найма новой варяжской дружины и выставили ополчение для похода на Киев. Таким образом, обе стороны действовали в логике принятых сценариев политической борьбы за княжение, когда городская община играла важную роль окончательного арбитра и даже ключевого союзника (как в случае Ярослава). При этом следование определенным правилам политического процесса не исключало проявления крайней жестокости в борьбе между конкурентами за власть — родными братьями.

В первый же период противостояния были убиты три сына князя Владимира, которые являлись лишь потенциальными претендентами на киевский престол. Убийство всех троих позднее приписали Святополку, который даже получил в летописях нелицеприятное прозвище «Окаянный», однако двое из погибших — любимец князя Владимира Борис и муромский князь Глеб — были единственные из братьев, кто сразу и безоговорочно признали законность власти Святополка. Оба они были убиты на пути в Киев, куда направлялись по приглашению Святополка, и убийство их могло быть политически выгодно только Ярославу. Третья жертва конфликта — Святослав Владимирович, правивший древлянским княжеством, был убит в Карпатах при попытке бегства к своим союзникам в Чехии или Венгрии. Предполагается, что его убийцей также был Святополк, однако скудные сведения о Святославе не позволяют ни подтвердить эту версию, ни подвергнуть сомнению. Неизвестно даже точно, когда родился Святослав. По одной из версий, Святослав был старше Ярослава, так что у того мог быть рациональный мотив устранить и этого легитимного соперника. Наконец, в 1019 г., войско Ярослава разбило войско Святополка в сражении на речке Альте (примерно там же, где был убит Борис), Святополк был ранен, бежал к печенегам и якобы сгинул в степях. При этом исландская «Сага об Эймунде» XIII века, повествующая об участии варяжских дружинников в конфликте Ярослава и Святополка, сообщает о том, что главный враг «конунга Ярислейфа», который вел армию тюркских кочевников на Киев, был убит варягами с молчаливого одобрения Ярислейфа, который сказал:

— Ничего этого я не сделаю: ни настраивать никого не стану к (личному, грудь на грудь) сражению с Конунгом Бурислейфом, ни порицать кого-либо, если он будет убит (см.).

Имя конунга Бурислейфа и обстоятельства его убийства (спящего ночью, в шатре) совпадают с историей князя Бориса, а общее описание его противостояния с Ярислейфом (главный противник, претендент на киевский престол, опирающийся на подмогу печенегов) позволяет идентифицировать Бурислейфа скорее со Святополком. В любом случае, речь идет о том, что Ярослав санкционирует убийство брата варягами, хотя и не желает лично брать на себя ответственность за его смерть: он занимается политической борьбой, а не личным противостоянием. Убийство — «технический» эпизод в этой борьбе, а потому оставляется на усмотрение военных, задача которых — устранить угрозу со стороны Святополка, который раз за разом возвращался с новыми подкреплениями. Характерно, что и в братоубийственном конфликте поколением раньше, победителем в котором вышел князь Владимир, смерть братьев-конкурентов воспринималась скорее как вынужденный «эксцесс». Гибель брата оплакивалась как нежелательная или, в крайнем случае, осуществлялась руками варягов (как в случае с Ярополком, отцом Святополка).

В 1019 году политический кризис был преодолен, Ярослав окончательно утвердился на великокняжеском престоле в Киеве и правил до своей смерти в 1054 году — как бы повторяя 35-летнее правление своего отца, последовавшее за братоубийственной войной. Какова бы ни была действительная роль Ярослава в гибели братьев-соперников, он постарался сделать так, чтобы вся ответственность за их убийство — крайне предосудительное с точки зрения недавно установившейся христианской морали — легла на Святополка «Окаянного». Сам же Ярослав получил прозвище «Мудрый». Не в последнюю очередь этот лестный эпитет объяснялся тем, что при Ярославе произошла кодификация норм обычного права в свод, известный как «Правда Р?ськая». Подобно тому, как князь Владимир взял на себя роль крестителя Р?ськой земли, заложив основы ее культурного единства, князь Ярослав стал законодателем, распространяющим единые правовые нормы на всей ее территории. «Правду Р?ськую» обычно сравнивают с аналогичными «варварскими правдами» средневековых франкских королевств, принятых столетиями раньше, но есть и существенное отличие: кодификация обычного права произошла в «многоплеменной» Р?ськой земле. Поэтому унификация разнообразия местных «племенных» норм являлась важным элементом развития именно государственных институтов.

На время правления Ярослава — как и на период княжения его отца Владимира — сложносоставная политическая система Р?ськой земли консолидировалась и внешне напоминала единое и даже централизованное государство. Помимо кодификации законов, сбора налогов в пользу великого князя, олицетворявшего высшую ступень власти — если не саму «центральную власть» (местные князья отправляли две трети собранного в их землях в Киев), была предпринята чеканка собственной монеты. Причем, судя по всему, выпуск собственных денег имел исключительно политический смысл декларации суверенитета. Изготовленные монеты исчислялись сотнями, что заведомо делало их экономическое значение средства платежа в обширной Р?ськой земле ничтожным (хотя они и были выпущены в реальное обращение). Почти все известные монеты были отчеканены в краткий промежуток в конце Х — начале XI века, в эпоху формирования политического наследия Владимира Святославича и борьбы за него. Первой монетой был «златник» (золотник) самого князя Владимира — золотая монета, созданная по модели золотых солидов Византийской империи (см.). Отчеканено их было немного и, как полагают нумизматы, выпуск их продолжался не более года?двух. Помимо златника, при Владимире чеканился немногочисленным тиражом «сребреник» (серебряник). Около 1015 года (года смерти Владимира) свои серебреники отчеканили соперничавшие за отцовское наследие Святополк — в Киеве, и Ярослав (Мудрый) — в Новгороде, что выглядит как демонстративная декларация притязаний на власть (см.). (Примечательно, что монеты Ярослава поражают совершенством по сравнению с чеканом отца и брата.) После этого чеканка монеты в Р?ськой земле прекращается на столетия. Характерным исключением являются лишь имевшие только местное хождение серебряники Тмутараканского княжества (на Таманском полуострове), отчеканенные в 1070-х гг. князем-изгоем Олегом Святославичем, об отчаянных попытках которого получить собственное княжение речь пойдет ниже.

Однако консолидация власти в руках старшего в роду князя и даже такой атрибут суверенитета правителя, как чеканка монеты, сами по себе еще не являлись свидетельством институциализации государственности. Так, как раз одновременно с выпуском собственных монет в начале XI в. в Р?ськой земле вместо единой устанавливаются две различные денежно-весовые системы — северная и южная, лишний раз подтверждая, что «общее» пространство (в данном случае экономическое) вовсе не обязательно является «единым». Точно так же даже во время правления Ярослава никуда не исчезал внутренний структурный плюрализм политической системы, основанный на конкуренции рода-сословия Рюриковичей за княжеские столы, и дуализм власти князя и городской общины (вече). Устранив братьев-конкурентов, победивший великий князь назначал на местные княжеские столы своих сыновей, закладывая основы новой вспышки конкурентной борьбы после его смерти, когда князья взрослели и становились самостоятельными политическими деятелями.

В тени великокняжеского правления Ярослава Мудрого его сыновья получали княжества и перемещались с одного на другое в традиционном порядке старшинства и престижности без особых конфликтов: городам нужен был князь, а споры между братьями-претендентами мирно разрешались высшим арбитром — отцом, Киевским великим князем. После смерти Ярослава его сыновьям удалось избежать кровопролития и договориться: как и полагается, Киевским великим князем стал старший из братьев и княживший в то время в Новгороде Изяслав, но его фактическими соправителями стали Черниговский князь Святослав и Переяславский князь Всеволод. Вместе они совершенствовали законодательство, приняв редакцию «Правды Р?сьской» — «Правду Ярославичей», вместе отправлялись в военный поход на кочевников, вместе принимали решения о замещении княжеских столов. Для равного доступа к растущему политическому и культурному ресурсу церкви учредили в дополнение к Киевской отдельные митрополии в Чернигове и Переяславле. «Триумвират Ярославичей» стал попыткой усовершенствовать сложносоставную политическую систему Р?ськой земли путем смягчения ее главной отличительной черты — и главного дестабилизирующего фактора: политической конкуренции.

Однако соправление оказалось паллиативным (поверхностным и частичным) решением проблемы. Отказавшись от устранения братьев-конкурентов, каждый из которых обзавелся многодетными семьями, князья-Ярославичи расширили круг потенциальных претендентов на власть в следующем поколении в несколько раз. Теперь за власть боролись не только родные братья, но и дядья, и племянники. Определить, кто из них имел большие права на престол, стало практически невозможно, а договориться о соправительстве такому количеству наследственных князей — нереально. Кроме того, княжеская конкуренция была лишь частью проблемы, другой стороной в поддержании властных отношений являлась городская община, которая приобретала тем больший самостоятельный вес, чем выше была конкуренция среди князей. Триумвират Ярославичей продержался целых тринадцать лет и распался не столько из-за противоречий между соправителями, сколько из-за того, что один из них, великий князь Изяслав, потерял в глазах городской общины Киева право на княжеский престол.

В 1068 г. объединенное войско трех соправителей-Ярославичей потерпело поражение в сражении с половцами — новым могущественным союзом тюркских кочевых племен, которые пришли на место печенегов. После поражения Изяслав бежал в Киев. Военная удача переменчива, и само по себе поражение в битве не компрометировало князя. Прошло всего несколько месяцев, и его брат Святослав во главе 3000 воинов сумел отомстить за это поражение и разгромить вчетверо превосходящие силы половцев, что на четверть века остановило экспансию кочевников. Но проблема была в том, что Изяслав, в отличие от своего брата, отказался от борьбы и, что еще хуже, от своих прямых обязательств перед городом: защищать его от врагов любой ценой. Половцы разоряли пригороды Киева, и собравшееся вече потребовало вооружить ополчение и изгнать захватчиков, но Изяслав не исполнил это требование. С этого момента в глазах горожан Изяслав потерял право на власть: его изгнали, а на его место пригласили единственного оказавшегося поблизости князя — заточенного в темницу Полоцкого князя Всеслава. (Этот представитель Полоцкой династии князей постоянно враждовал с Ярославичами, совершал набеги на Новгород и другие их земли, за что в конце концов и оказался в плену в Киеве.) С точки зрения общепринятого политического сценария того времени, в глазах городской общины заключенный в темницу соперником чужой князь имел больше прав на престол, чем «собственный» князь, нарушивший контракт-«ряд» на княжение.

Изяслав позже смог на время вернуть себе киевский престол, но триумвират восстановить не удалось: не в последнюю очередь потому, что Изяслав дискредитировал себя как политик и братья больше не рассматривали его как равного, а тем более старшего соправителя. В дальнейшем наиболее влиятельным князьям Р?ськой земли еще не раз удавалось договариваться о соправительстве (правда, в более скромных масштабах) или о мирном перераспределении власти. Например, в 1093 г. сын Киевского великого князя Всеволода Владимир (вошедший в историю как Владимир Мономах) после смерти отца добровольно отказался от претензий на великокняжеский престол в пользу двоюродного брата. Взвесив свои шансы и ссылаясь на лестничный принцип престолонаследия (в реальности редко соблюдавшийся), он признал: «Его отец был старше моего и раньше моего княжил в Киеве». Киевским великим князем Владимир Мономах стал только спустя 20 лет, когда он был приглашен на престол Киевским вече и дружиной (при этом о тщательном соблюдении лестничного принципа наследования не вспоминали). Однако идеал политического подчинения всей Р?ськой земли киевскому великому князю благодаря сыновней преданности местных князей (как во времена Ярослава Мудрого) был уже недостижим.

К концу XI века сословие князей-Рюриковичей стало настолько многочисленным, что не только на киевский великокняжеский престол, но и на местные княжеские столы оказывалось слишком много претендентов. «Перепроизводство князей» позволило городским общинам стать более разборчивыми в выборе правителя и нередко выступать в роли высшего арбитра в спорах между претендентами. Особенно быстро усиление самостоятельности общин происходило на севере, в новгородской земле. С 1095 г. новгородская община перестает рассматривать «княжеские» правила престолонаследия как легитимный аргумент при рассмотрении кандидатуры нового князя и начинает приглашать князей по своему выбору. «Законные» претенденты, неугодные городу, не допускались в Новгород и даже сажались под арест до прибытия приглашенного князя (как Всеволод Мстиславич в 1136 г.). На юге городское вече действовало не столь демонстративно, но влияние городских общин было сопоставимо с новгородским.

Необходимость не только победить князей-претендентов, но и заслужить поддержку и приглашение от городской общины приводила в бешенство многих князей. Начиная с последней четверти XI века сражения между соперниками за княжеский престол все чаще переходят рамки «политической» борьбы и «дуэлей» дружин противоборствующих князей в чистом поле, все более напоминая разорительное завоевание чужеземцами. Вытаптываются поля, жгутся предместья, разграбляются церкви и монастыри. Такое поведение в отношении города, в котором захватчик мечтает стать князем, бессмысленно с точки зрения прежней логики политического процесса, но совершенно понятно, если цель — затерроризировать горожан, сломить политическую волю. Подчинение начинает цениться выше экономического процветания.

Характерным примером нового этапа политической борьбы является поведение Олега Святославича (того самого, что чеканил сребреники в Тмутаракани) — его отец был участником «триумвирата Ярославичей», знаменитым победителем половцев. Четвертый сын этого Черниговского князя, Олег Святославич, оказался членом растущей группы «князей-изгоев» из числа младших внуков Ярослава Мудрого, для которых не то что Киевский престол, но и отцовское княжество оставалось малодоступной мечтой. Не располагая собственной вооруженной силой, он одним из первых начал использовать половцев в качестве союзников в борьбе с другими князьями за отцовское наследие. Первый раз он захватил Чернигов при поддержке половцев еще в 1078 г., но вскоре был вынужден бежать из города (в Тмутаракань). В следующий раз ему удалось подчинить себе Чернигов в 1094 г., вновь приведя половцев в Р?ськую землю. Половецкие отряды разоряли и грабили окрестности Чернигова, но, даже захватив город, Олег Святославич не попытался остановить их. С одной стороны, вероятно, у него не было иного способа расплатиться с союзниками. Но с другой, это была сознательная политика террора, проводимая правителем, который сознавал недостаточную обоснованность своих притязаний на власть (легитимность) и потому рассчитывал только на грубую силу.

Действительно, до него Черниговом правил Владимир Всеволодович (Мономах), который обладал весомыми правами даже на киевский великокняжеский престол, а Черниговом правил как сын последнего местного князя, очевидно, по согласию города. Владимир и поступил, как полагалось законному князю, чей долг — защита интересов принявшего его города до конца: он бежал из Чернигова после восьми дней осады и демонстративного разорения предместий Олегом, когда стало ясно, что продолжение сопротивления лишь усугубит потери горожан. Олег Святославич, который для устрашения осажденных первым делом начал жечь монастыри вокруг Чернигова, вряд ли мог рассчитывать на добровольную лояльность городской общины. Подтверждением его низкого престижа в глазах населения княжества является то, что в следующем 1095 г. жители Мурома (входившего в Черниговское княжество) добровольно согласились признать власть сына Владимира Мономаха и приняли его, «отложившись» от нынешнего Черниговского князя. Когда же в 1096 г. против Олега Святославича выступили войска Киевского князя и Владимира Мономаха, он не решился обороняться от них в самом Чернигове и бежал в крепость Стародуб на севере княжества.

Подобная агрессивность и авантюризм нового слоя «князей-изгоев», вмешивающихся в соперничество «легитимных» претендентов на княжества и еще больше обостряющих конкуренции внутри политической системы Р?ськой земли, привели эту систему на грань разрушения к концу XI века. Для поиска выхода из кризиса в 1097 г. по инициативе Владимира Мономаха в городе Любече на Днепре был созван съезд шести наиболее влиятельных князей. Примирить интересы всех заинтересованных сторон и договориться, подобно «триумвирату Ярославичей», в масштабах всей Р?ськой земли оказалось нереально. Тогда было принято компромиссное решение ограничить претензии на княжение границами отцовских владений: дети черниговского князя могут претендовать на княжеские столы только в черниговской земле, и т.п. Тем самым снижался накал соперничества и предпринималась попытка вновь сделать политику «внутрисемейным делом», когда все подчиненные правители — родные дети старшего князя. Кроме того, это решение сильно ограничивало своеволие городских общин, которые теперь вынуждены были выбирать себе правителей из меньшего числа претендентов, к тому же, являющихся близкими родственниками.

Впрочем, как доказали последующие события, эта мера имела лишь временный эффект: спустя одно поколение среди претендентов на «отцовские» престолы в местных княжествах вновь появились, кроме братьев, и дядья, и племянники. Кроме того, решение съезда никак не затронуло порядок наследования Киевского великого княжения. Претендентами на него могли оказаться князья из разных уголков Р?ськой земли, и, поскольку законная очередность наследования всегда вызывала споры, окончательным арбитром по-прежнему оказывалась военная мощь. На протяжении всего XII века Киев продолжают захватывать претенденты на великокняжеский престол силой, а поскольку за спиной у претендентов теперь оставались их «семейные» местные княжества, то с городом и его строптивыми и разборчивыми обитателями больше не церемонились: жгли целые кварталы, грабили церкви (например, в 1139, 1169 и 1203 гг.). Киев все больше превращался в символ великокняжеской власти, а не ее реальный (и потому оберегаемый) источник.

Собственно, в этом новом отношении лишь наиболее ярко проявилась суть политической системы Р?ськой земли, которая прежде маскировалась номинальной общностью территории политического процесса: киевское великое княжение было вершиной карьеры индивидуального князя, перемещающегося со стола на стол, а не высшей властью для всех остальных князей. Все князья, участвующие в «кружении» по княжеским столам, признавали значение Киева как главного приза в той политической игре, в которой они участвовали, а потому соглашались на особый статус киевского великого князя и на выплату ему доли собираемых налогов — ведь каждый надеялся сам однажды оказаться на этом месте. С разграничением Р?ськой земли между отдельными династиями большинство князей утратило легитимные права даже теоретически претендовать на киевский престол, а потому интерес к нему становится все более «спортивным», то есть как к объекту корысти и тщеславия.

Куда большие последствия имело само пространственное разделение Р?ськой земли на «отчины» с четкими границами и под управлением местных династий.

Старший из собравшихся в Любече князей, Святополк Изяславич, сохранял титул великого князя, а кроме Киева ему подчинялись еще княжества на бывшей земле дреговичей на северо-западе (в современной Беларуси): Туровское и Пинское.

Владимир Мономах оставлял за собой Переяславское княжество на левом берегу Днепра, на самой границе со степью, а также не граничащее с ним Смоленское княжество в центре Р?ськой земли и его северо-восточных соседей: Суздальско-Ростовскую землю и Белоозеро.

Главные виновники кризиса, представители группы князей-изгоев Олег Святославич и Давид Святославич закрепили за собой отцовский Чернигов с Северской землей, а также лежащие к востоку Рязань и Муром.

Самостоятельной политической территорией также становилась Волынь (города Владимир-Волынский и Луцк) на запад от Киева, а также Червоная Русь дальше на юго-запад (Теребовль, Червень, Перемышль) на границе с Польским королевством, в более поздние эпохи известная под именем Галичина.

Ограничение политического процесса в новых территориальных рамках поначалу просто воспроизводило логику «большой» политики на местном уровне. Старший правитель функционально начинал играть роль великого князя, и за его престол соперничали многочисленные представители местной княжеской династии. Младшие родственники-князья все так же перемещались из одного второстепенного города в другой в надежде в конце концов занять главный «отчий» престол, который в местных масштабах начинает играть роль «великокняжеского». Поэтому неудивительно, что к середине XII века наряду с «главным» — и прежде единственным — киевским великим князем великие князья появились во Владимире (новом центре Суздальской земли, изначально входившей в долю Владимира Мономаха), Чернигове и Рязани (разделившееся наследство мятежных Святославичей), а также в Галиче, объединившем Волынь и Червоную Русь.

Выделение отдельных территорий Р?ськой земли в «уделы» (наследственные доли) нескольких княжеских династий при сохранении прежних принципов получения власти само по себе не делало политическую систему более устойчивой. В зависимости от политических дарований местных князей, численности претендентов на престол в одном поколении, исхода войн с соседями или взаимоотношений с городскими общинами местная политическая система могла консолидироваться (как вся Р?ськая земля при Ярославе Мудром или объединившиеся в Галицко-Волынское княжество западные земли), а могла и продолжить деление в результате нарастания внутренних конфликтов (как в случае с уделом Святославичей, распавшимся на два отдельных великих княжества). Само по себе решение Любеческого съезда князей не изменило политическую систему Р?ськой земли: она не стала в одночасье ни более «раздробленной», чем была, ни более стабильной в отдельных своих областях (см. карту). По-прежнему власть осуществлялась представителем рода-сословия князей Рюриковичей, чьи права на престол подтверждались очередностью родства и, не в меньшей степени, способностью опередить конкурентов политически или военным путем, а также поддержкой городской общины.

Однако формальное разграничение Р?ськой земли на области под управлением отдельных семей Рюриковичей создало условия для реализации разных — из числа многих возможных — сценариев дальнейшей эволюции политической системы, причем одновременно: в одном краю последовательно реализовывался один сценарий, а в соседнем — другой. Именно эта «политическая специализация», прежде нивелировавшаяся постоянным перемещением князей по всей Р?ськой земле, создала предпосылки для разделения общего политического пространства на отдельные политические системы.

Так, в Новгородской земле к середине XII века дуализм княжеской власти и авторитета городской общины решается в пользу общины. Вече превращается из экстраординарного собрания горожан в регулярный орган власти, избирающий чиновников администрации: посадника (городского голову) и тысяцких, а приглашаемый князь в основном сосредоточивает в своих руках гражданский суд и военное дело. Историки называют установившийся в Новгородской земле порядок «боярской республикой», поскольку реальная власть принадлежала выборным органам, при этом особым влиянием пользовались представители местных наиболее знатных и богатых родов (бояре). Становление Новгородской республики после 1136 г. (когда горожане изгнали внука Владимира Мономаха — Всеволода Мстилавича, потерявшего доверие и уважение новгородцев) напрямую связано с ослаблением политической роли Киева. Традиционно новгородский княжеский стол занимал наиболее вероятный кандидат на киевское великое княжение, и после Любеческого съезда Новгород остался в сфере ответственности Киевского князя. Однако превращение киевского великого князя в «первого среди равных» (притом, что и его первенство все чаще начинало ставиться под вопрос) и сокращение его военной мощи сделало крайне трудным контроль над Новгородом, удаленным на расстояние в 1200 км. Прежде все князья Р?ськой земли были заинтересованы в сохранении княжеской «вакансии» в Новгороде. Теперь же киевский князь мог рассчитывать только на свой авторитет — как выяснилось, недостаточный.

Противоположный пример являли северо-восточные земли, где княжеская власть смогла подавить сопротивление городских общин и принять наиболее авторитарные формы. Вероятно, об этом мечтали все князья, но в старых городах, возникших на месте племенных общинных центров — Чернигове или Смоленске, не говоря уже о Новгороде или Киеве, — авторитет городской общины был очень силен. Северо-восток был малонаселенным лесным краем, большей частью племенной территорией мери, которая колонизовалась пришлым славянским населением. Древнейшим городом был Ростов с одной из старейших епархий Р?ськой земли, учрежденной еще в 991 г. Однако остальные города были основаны сравнительно поздно: Суздаль впервые упоминается в летописи под 1024 годом, Владимир был заложен Владимиром Мономахом в 1108 г. (по крайней мере, в современном смысле «города», а не укрепленного гарнизона), пограничный городок Москва на землях вятичей впервые упоминается под 1147 г. Тем примечательнее, что правивший краем князь Юрий Долгорукий (сын Владимира Мономаха) перенес в 1125 г. свою столицу из древнего Ростова в Суздаль, которому едва исполнилось сто лет. В 1157 г. его сын и наследник Андрей Боголюбский вновь переносит столицу — во Владимир, которому не было тогда и полувека. Все неудобства переезда княжеского двора, все дальше на юг, ближе к «дикому полю», и необходимость приведения все меньших по размеру городов в соответствие с новым столичным статусом компенсировались одним преимуществом: городская община в каждой новой столице была моложе и слабее, чем в предыдущей. Уже Владимир был заложен князем, а потому не мог противопоставлять себя княжеской власти так, как делали города, возникшие на основе прежних племенных центров. Москва же с самого своего основания развивалась уже в условиях сложившейся монополии князей на власть, и когда она стала столицей удельного княжества в XIII в., а позже — и всего бывшего Владимирского княжества, городская община Москвы самостоятельным политическим фактором не являлась. Впрочем, усиление княжеской власти само по себе вовсе не означало консолидации государственности: в отличие от республиканской Новгородской земли, которая только расширяла свою территорию, северо-восточные земли демонстрировали мощные центробежные тенденции, в них постоянно нарастало внутреннее дробление.

Смоленское княжество, несмотря на старинную городскую общину, в которой активную роль играло купечество (подобно Новгороду), — а может быть, как раз благодаря ей — стало образцом преемственности княжеской власти, как она виделась участникам Любеческого съезда. Княжество отличалось большей внутренней стабильностью в XII?XIII вв., чем многие соседи, не дробилось на уделы, и власть передавалась напрямую от отца к сыну на протяжении многих поколений. При этом Смоленские князья вели активную внешнюю политику в интересах безопасности и торговых нужд княжества. Поэтому можно предположить, что в Смоленске удалось интуитивно найти взаимовыгодное разделение полномочий между княжеской властью и местными общинными лидерами, по образцу более радикального новгородского сценария (князья не слишком вмешиваются в дела самоуправления), и сохранять достигнутое равновесие много десятилетий.

…Оборотной стороной территориального разделения Р?ськой земли между династиями Рюриковичей парадоксальным образом стало сплочение этого рода-сословия князей. Как и в прежние времена, князья представляли собой внешнюю силу по отношению к городской общине, только теперь они перемещались с престола на престол на более ограниченной территории, что в перспективе должно было способствовать установлению более тесных связей с местной знатью. Немедленным же результатом размежевания стало изменение брачной политики в княжеской среде: представители разных династий Рюриковичей начали систематически вступать в брак друг с другом, в то время как прежде супруги выбирались за пределами Р?ськой земли.

Так, матерью Ярослава Мудрого (одной из жен Владимира Святославича) была полоцкая княжна, представительница другого варяжского рода Рагнеда. Сам Ярослав в 1019 г., после победы в борьбе за киевский великокняжеский престол, женился на Ингегерде, дочери короля Швеции Олава Шётконунга. Его старшие сыновья — члены «триумвирата Ярославичей» — женились на сестре польского короля Казимира I (Изяслав), австрийской принцессе, дочери графа Леопольда (Святослав), и дочери византийского императора Константина IX Мономаха (Всеволод). Дочери же вышли замуж за норвежского короля Харальда Сурового (Елизавета), венгерского короля Андраша I (Анастасия) и французского короля Генриха I (Анна). То же мы видим и в следующем поколении — детей «триумвиров»: Владимир Мономах был женат на внебрачной дочери английского короля Гарольда II, а после, вероятно, на византийке, его соперник Олег Святославич был женат первым браком на византийской патрицианке, а вторым — на дочери половецкого хана. Святополк Изяславич также был женат дважды: первый раз, вероятно, на дочери чешского князя, а второй — на дочери половецкого хана.

В следующем поколении наступает перелом: в начале XII века заключаются первые браки между представителями разных княжеских династий Р?ськой земли. Особенно ярким примером может служить сын Владимира Мономаха и его наследник на киевском престоле Мстислав. За три года до Любеческого съезда его женой стала шведская принцесса, а после ее смерти он женился в 1022 г. на дочери новгородского посадника: не только не «иностранке», но представительнице местной знати, а не княжеского сословия. А с середины XII века исключениями уже становятся браки с представителями династий за пределами Р?ськой земли (не считая половецких ханов).

Рассматривая брак как инструмент налаживания союзнических отношений, представители княжеских семей выбирали супругов за пределами своего политического пространства. С этой точки зрения очевидно, что после Любеческого съезда князья действительно начали воспринимать чужие «отчины» как другие страны — а потому и вступать в брак с друг другом. Это важное обстоятельство, свидетельствующее о начале процесса оформления самостоятельных политических центров на общем пространстве Р?ськой земли. Это пространство не было однородным или монолитным и раньше, новым было то, что теперь фрагментация фиксируется в сравнительно постоянных границах, реальность которых больше подтверждается восприятием со стороны (признанием другими династиями), чем внутренней политической консолидацией. Но это также означает, что реальные сети близких родственных отношений между князьями начинают складываться только в XII в., в то время как к середине XI в. большинство представителей княжеских семей были связаны лишь через одного общего и зачастую отдаленного предка.

Таким образом, к началу XIII в. Р?ськая земля как единое культурное и политическое надплеменное пространство прошла существенную эволюцию. Первоначальная политическая система по сути воспроизводила в масштабах огромной территории модель, сложившуюся еще в конце IX в., с некоторыми усовершенствованиями. Она основывалась на сосуществовании двух полуавтономных структур власти — местных городских (прежде племенных) общин и корпорации князей-Рюриковичей. Род Рюриковичей претендовал на монополию на княжескую власть на всей территории Р?ськой земли, однако право на конкретный княжеский престол обуславливалось победой в конкурентной борьбе с наиболее легитимными претендентами, что включало в себя и завоевание поддержки со стороны городской общины (часто в буквальном — военном — смысле слова). Управлять обширной страной с разношерстным населением, ориентирующимся на местные центры власти, из столицы было невозможно, а обеспечить лояльность местных князей центральной власти — нереально. Единственной технологией делегирования полномочий верным наместникам, имевшейся в распоряжение Рюриковичей, были семейные отношения отца и сыновей — но даже они не гарантировали от конфликтов, а удержать власть в руках одной семьи было нереально. Поэтому в 1097 г. было решено отказаться от попыток выстраивать единую систему власти для всей Р?ськой земли — принявшей христианство по византийскому обряду и признавшей законность власти сословия-рода князей Рюриковичей. На протяжении XII и начала XIII в. исходная общая модель двойной системы (власти пришлых князей — местной городской общины) совершенствуется и трансформируется в соответствии с разными сценариями, в разных княжествах: от республики в Новгороде, где верх одержала городская община, до Владимиро-Суздальского княжества, где князья последовательно добивались полного подчинения местной общины, в том числе путем переноса столицы в города с наиболее слабыми вечевыми традициями.

Р?ськая земля, когда-то названная по имени единственного связывающего разные территории института — варяжской (позже великокняжеской) дружины, никогда не существовавшая в роли централизованного государственного единства, теперь и формально разделилась на отдельные «страны», правители которых считали возможным заключать между собой «международные» браки. Но вместе с тем несколько веков общей политической истории, религии и письменной культуры способствовали тому, что Р?ськая земля все в большей степени становилась категорией культурной идентификации. До сих пор остается спорным, насколько «многослойной» являлось ощущение культурной принадлежности в разных уголках средневековой Р?ськой земли: известно, что православие уживалось с пережитками языческих верований и обрядов, но неясно, насколько полной была ассимиляция представителей балтских, финских или тюркских племен, насколько различались местные разговорные диалекты — дошедшие до нас письменные источники в основном написаны на литературном древнерусском языке, что создает впечатление культурной унификации. Вероятно, это впечатление не более корректно, чем предположение о культурном единстве королевств Западной Европы, которое можно было бы сделать на основании чтения тестов на средневековой латыни.

Впрочем, в некотором смысле Р?ськую землю действительно можно сравнить с «Европой» — еще более двусмысленным и неопределенным конструктом ментальной географии более позднего периода. В отличие от «Европы», Р?ськая земля не одно столетие действительно являлась единым политическим пространством, в котором перемещались претенденты на княжеские столы, выкраивая княжества почти без оглядки на границы исторических земель и племен. Но точно так же, как и воображаемое пространство «Европы», общность Р?ськой земли была общностью близкого и понятного — но вовсе не обязательно дружественного — социального мира, общего пространства взаимодействия и конфликта. Эта общность не делала столкновения между княжествами менее кровавыми, чем войны с иноверцами, и не мешала одним «р?ським» привлекать варягов, половцев или поляков в качестве союзников против других «р?ських». Она могла послужить основой новой политической интеграции на каком-то этапе истории, но также стимулировала размежевание с соседями, чья культурная близость требовала принятия дополнительных мер для укрепления своей политической особости и отдельности.