№ 2 Из интервью с К. А. Любарским об обсуждении статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» на механико-математическом факультете МГУ Весна 1954 г.

Эта статья вызвала всеобщий официальный гнев. Ее обсуждали и осуждали, были потоки читательских писем, и на Померанцева обрушился целый ворох всякой грязи. И вот тогда мы втроем, я и еще два студента тоже механико-математического факультета, написали письмо, которое было адресовано в редакцию «Правды» и в редакцию «Нового мира» в защиту Померанцева. Мы написали это письмо, и, кроме того, у нас родилась такая мысль, что хорошо было бы собрать под этим письмом коллективные подписи. Мы сделали это очень просто: мы сделали маленькие плакатики и расклеили их по новому зданию Московского университета на Ленинских горах. Там было написано, что такого-то числа, в такое-то время, в холле общежития, на таком-то этаже состоится обсуждение статьи Померанцева «Об искренности в литературе» и студенческого письма в связи с ней. На наше удивление, в назначенное время этот зал был буквально забит. Это был междуэтажный холл, где помещалось человек 70–80. Сидели очень тесно, на ручках кресел, как угодно. Вдруг из задних рядов встала некая дама, которая, как позднее выяснилось, была представительницей парткома Московского университета, Игумнова (фамилия запомнилась до сих пор), и стала прерывать буквально через каждые два слова; сначала просто прерывать, потом начала кричать, кого я представляю и т. д. Короче говоря, не дала мне говорить. Я сказал: «Вот видите, что же нам теперь собственно обсуждать? Вы же видите, как к нам фактически относятся и что с нами делают. Давайте прочитаем письмо и соберем подписи. И напишем еще одно письмо о том, что нас разгоняют, нам не дают проявлять себя». Это была весна 54-го года. И действительно, очень много людей начало тут же подписывать. Как сейчас помню, была 41 подпись под этим письмом. Мы его подписали и несколько копий разослали в разные инстанции.

[…] Всех подписавших это письмо вызывали поодиночке и вынуждали снимать свои подписи с этого письма. А потом все кончилось тем, что в июне этого же года, в клубе МГУ, был созван общеуниверситетский митинг, на который в связи со студенческими волнениями приехали товарищи писатели. Приехали Сурков, Симонов, Борис Полевой, и приехал тогдашний редактор «Литературной газеты» Рюриков. Они один за другим стали выступать и стали произносить речи о том, что гниль завелась в Московском университете. А я сидел в зале и делал заметки, надеясь, что я сейчас выступлю и что-то скажу, возражу. Полевой начал говорить, что мы знаем, кто пишет такие письма, это пишет «плесень» такая всякая (тогда была кампания против «плесени»), пишут всякие люди, которые под музыку пластинок Лещенко шатаются по улице Горького и смотрят на мир сквозь потные стекла коктейль-холла, и так дальше. Мне кровь в голову бросилась, я потерял самообладание. […] Я выскочил, сказал, что требую слова и полез на трибуну. И, как ни странно, мне слово тут же дали. Я выскочил на трибуну и начал что-то кричать, но что я кричал, я совершенно не помню, потому что я был вне себя. Потом ко мне подходили всякие студенты, которые говорили, что это было очень смело, очень мужественно, но совершенно не аргументировано. Потом встал Вовченко, проректор университета, и зачитал письмо (когда это письмо успели написать, я не знаю, потому что прошло буквально несколько минут после моего выступления) о том, что мы, студенты и аспиранты Московского университета, собравшиеся в этом зале, не только не поддерживаем, но и явно осуждаем разнузданное выступление студента Любарского и т. д.

Архив Института изучения Восточной Европы при Бременском университете.

Ф. Л. З. Копелева и Р. Д. Орловой.

Архив общества «Мемориал» (Москва). Ф. 172.