Из воспоминаний политического заключенного П. К. Хухрикова

Однажды — было это в марте 1937 г., я тогда работал шофером, пришли два господина в форме, предъявили документы, бумагу об аресте и обыске. Я прочитал, потом, конечно, спросил: «Это какая-нибудь ошибка, не может быть». «Да, нет, — они говорят, — поехали». Меня отправили на Колыму. Миллионы людей попали в такую мясорубку совсем со стороны, ничего не ведая. Я ни в чем не признался, из-за меня никого не посадили, меня судили, дали заочно три года, и все.

В вагоне устроились так: на каждых нарах 10 человек сверху и 10 снизу. Я на вторые нары попал и лег к окну, и всю дорогу ехал, смотрел на Советский Союз из окна тюремного вагона. А ехали мы в общей сложности 46 суток.

Не доезжая […] до Владивостока, состав сворачивает в тупик… Открываются двери, и охрана кричит: «Выходи!» И вот мы выпрыгиваем — кто выпадает, кто летит, кто как — из вагона на землю. Ходить мы разучились.

[…] Подогнали нам какой-то там катер с баржами. Баржами нас возили через залив на пароход, мы лезли по трапу, трюмы заполняли. Трюм высокий, пять-шесть рядов было сделано, соты такие, куда человек залезал и ложился.

Выгрузили нас — прииск имени Берзина […]. Бараков на территории прииска было много. Тысяч 14 было людей на прииске.

Когда были большие морозы, каждый вечер на поверке нарядчик, пересчитав нас и сделав перекличку, зачитывал приказ Дальстроя о том, что за отказ и плохую работу, за сломанную тачку или короб или за другие какие провинности такие-то зэка — перечень фамилий — приговорены к расстрелу, расстреляны. И так каждый вечер на поверке 20–30 человек зачитывалось приговоренных к смерти.

За первую зиму погибло очень и очень много людей — от тяжелейшей работы, от недоедания, да еще мороз (мороз 40–45 °C стоит от ноября и по май), и цинга способствовала. К весне бригады таяли, их соединяли — несколько бригад в одну, а те, в свою очередь, тоже таяли, и к весне оставалось все меньше и меньше народу на прииске. Тех людей, с которыми я был в Бутырках, — их почти никого не осталось.

[…] Так продолжалось три года. […] Работа, кой-какое питание, опять работа. Со временем некоторые стали приспосабливаться к лагерной жизни. Некоторые совсем перешли на сторону блатных. А другие так и продолжали работать — бьют их по голове палкой ротный, бригадир, дневальный — все кому не лень.

Побегов было очень мало, и все безрезультатные.

«Освобождали» меня ровно через три года после ареста — 3 марта 1940 г. […] Перед этим […] вывезли в лагерную конторку и сообщили, что, мол, будете освобождены из лагеря и перейдете на «вольный стан». Это когда человек освобождался, его из зоны выпускали за ворота, где жили вольнонаемные, договорники в основном, а также бывшие зэка, которых звали «вольняшки». Вот и меня перевели за зону и включили в бригаду забойщиков, состоявшую только из вольнонаемных. Поселился я в бригаде этой — была небольшая отдельная утепленная палатка. А жизнь отличалась от лагерной прежде всего столовой, где продавали обеды и ужины в неограниченном количестве. За работу тут уже платили. С территории поселка мы уходить могли, но только в пределах территории прииска, потому что документов, паспорта никакого не было.

Поначалу нам говорили, что скоро отправят на материк: «Вот доработаете до лета…». Потом говорить перестали. […] Так продолжалось 12 лет. […] Освободили меня в 1953 г.

Родина. 2000. № 7.С. 72–75.