Глава 2 Дым опиума, королева Мин и «черти из-за Восточного моря»...

Глава 2

Дым опиума, королева Мин и «черти из-за Восточного моря»...

Да, наши амурские успехи мало что меняли в общей негативной оценке ситуации уже хотя бы потому, что эти успехи были итогом не столько осмысленной и решительной государственной линии, сколько результатом личной инициативы, поддержанной (отдадим ему должное) императором Николаем Первым. Тут достаточно вспомнить слова князя Кропоткина о графе Муравьеве-Амурском.

Сыновья Николая — император Александр и великий князь Константин — и Русскую Америку «сдали», и к русскому Дальнему Востоку особого интереса не проявили.

Граф Муравьев-Амурский продажу русских американских владений катастрофой, правда, не считал — в надежде на то, что после петербургского отказа от Аляски и Алеут последует расцвет Дальнего Востока. Однако патриоты России рассчитывали на это напрасно.

Не более интересовался этими своими владениями и Александр Третий... Я предоставлю тут слово человеку, к проблеме причастному и знакомому с ней по личной судьбе, — Леониду Михайловичу Старокадомскому, врачу полярных экспедиций на «Таймыре» и «Вайгаче» в 1910 — 1915 годах и автору книги «Пять плаваний в Северном Ледовитом океане». Вот что он сообщает:

«Особенно тревожным было положение на самом крае русской земли — на Чукотке и Камчатке. Здесь бесконтрольно бесчинствовали иноземные, главным образом американские, торговцы-хищники.

Еще в середине прошлого века американские зверобои проникли в воды Берингова и Чукотского морей. Они беспощадно истребляли китов, моржей, котиков, завязывали грабительскую меновую торговлю с чукчами и эскимосами. После покупки у России Аляски эта новая американская колония стала базой контрабандной торговли с русским Дальним Востоком (Эх! — С.К.). Не было такой подлости, какую бы не использовали предприимчивые иноземцы, чтобы грабить коренное население. Они спаивали чукчей и камчадалов, выменивали драгоценную пушнину на безделушки, сбывали бросовые товары, совершали набеги на лежбища морского зверя, увозили женщин из стойбищ (можно представить, что они нелегально, «контрабандно» творили в Русской Америке в первой половине XIX века! — С.К). Пользуясь беззащитностью далекой русской окраины, американские фирмы начали организовывать на чукотском берегу, и даже в тундре, свои торговые фактории, немногочисленных русских торговцев превращали в свою агентуру. Вместе с тем, действуя через подставных лиц, аляскинским синдикатам удалось получить монопольное право на эксплуатацию горных богатств Чукотки. Сюда хлынули толпы проспектров-золотоискателей и всякий сброд любителей легкой наживы. По существу, Чукотка и другие дальневосточные окраины были на грани полного захвата их иноземными хищниками и отторжения от России...»

То есть даже к концу XIX века Дальний Восток был чем-то для царской самодержавной России инородным. Это тонко уловил чутьем наблюдательного и человечного писателя Антон Павлович Чехов, который в своем очерке «Остров Сахалин», относящемся к 1890 году, признался:

«Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или в Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне все время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам (а к тому времени таких хватало в возрасте уже за тридцать лет. — С.К), что Пушкин и Гоголь тут непонятны и никому не нужны, наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами... Если хотите заставить амурца скучать и зевать, то заговорите с ним о политике, о русском правительстве, о русском искусстве...»

В чем дело?

Думаю, здесь многое шло от чувства заброшенности, от равнодушия к русскому Дальнему Востоку высшей русской власти.

А это равнодушие продуцировало — как ни крути — и равнодушие к Дальнему Востоку общественного мнения в европейской части России.

Вот это равнодушие России к Амурскому краю и порождало уже ответное равнодушие значительной части амурцев к России.

Несмотря на опасения «Голоса» Краевского в 1867 году, если бы царь вслед за Русской Америкой решил продать, скажем, Крым, или Кавказ, или даже Курляндию, не говоря уже о Петербургской губернии, то даже самый махровый реакционер взялся бы, пожалуй, за оружие! Такого царя просто свергла бы гвардия под рукоплескания публики. И даже Победоносцев не нашел бы слов для осуждения и возражений.

Плевать же на русский Дальний Восток позволялось... И особого интереса к нему в России не было, а потому, повторяю, и становилась возможной, и укреплялась та ответная реакция, которую описал Чехов.

Но Антон Павлович наблюдал уже последствия, а за десяток-полтора лет до его поездки ситуация лишь формировалась...

И формировалась ситуация глупая, недержавная, недальновидная. И это при том, что дальневосточный фактор в общерусском перспективном геополитическом потенциале мог быть очень значимым. Мы могли и были обязаны закрепить за собой Сахалин и Курилы, а в рамках идеи о незамерзающей базе флота в подмогу Владивостоку — закрепиться в Корее. Последнее было не только желательным, но и разумным, и возможным, что станет ясно из дальнейшего...

Да, хотя бы после утраты Русской Америки можно было встряхнуться и не упускать контроль над развитием дальневосточной ситуации. Конечно, для этого надо было вкладывать в дальние земли соответствующие средства.

Ведь даже после Крымской войны, в семидесятые-восьмидесятые годы позапрошлого столетия, на северо-востоке Тихого океана у России по-прежнему не было серьезных в военно-политическом отношении соперников.

Китай все более ослабевал, все более подчиняясь воле чужеземцев. Это не означало, что России надо было позволять себе в Китае то же, что и Западу. Но внятно указать китайцам на разницу в поведении Запада и России по отношению к ним надо было!

Скажем, Маньчжурия очень соблазнительно вдается в территорию России, и, глядя на карту, невольно хочется этот выступ спрямить. Но эти земли лежали за Амуром, и их включение в пределы России было бы цивилизационно еще более глупой акцией, чем включение в состав России чисто польских земель — славянских лишь внешне.

В пограничной с Китаем зоне Дальнего Востока России к концу XIX века должно было хватать той России, которая у нас уже была. И не пример унижающих и эксплуатирующих Китай чужеземцев должен был вдохновлять нас тут.

Сами эти чужеземцы — англосаксы и французы — усиливались в Китае прежде всего экономически, потому что серьезной — по европейским меркам — военной силы на Дальнем Востоке им тогда для обеспечения своего влияния и не требовалось. Да и не могли они тогда в ту зону их направить. «Войны» французов и англичан с Китаем в рамках «опиумной» политики на рубеже 50 — 60-х годов велись небольшими силами и были, по меткому определению историка Р. Светлова, «полицейскими войнами» ограниченного масштаба.

В первой главе я писал о неправдоподобно легких успехах англо-французского экспедиционного корпуса во время китайской войны 1856 — 1860 годов. Так вот, они, возможно, и были неправдоподобными в полном смысле этого слова.

Уж очень малыми оказались потери европейцев, зафиксированные историками по союзным реляциям. Но так ли легко все было на деле и так ли уж и без боя решалась судьба Китая? Интервентам всегда и везде проще свалить потери на «генерала Зиму», на «генерала Жару», на «маршала Тиф», чем на упорство туземцев. А еще проще и выгоднее их просто замолчать.

Если бы англичане и французы шли по Китаю только прогулочным шагом или парадным маршем, то уж взяли бы да и прошли его из конца в конец хотя бы в целях грабежа. Они этим занятием очень увлекались и, войдя в Пекин в 1860 году, поставили разграбление императорских дворцов на прочную коммерческую основу. Грабили деньгами и «натурой», потом все подсчитывали, перепродавали, а потом перераспределяли прибыль между офицерами и солдатами.

Однако вряд ли так просто было ограбить весь Китай. И еще сложнее было бы его оккупировать. К военной оккупации Центрального и Южного Китая не стремился Запад. Ничего хорошего она не дала бы и России в Китае Северном.

Грозить Китаю агрессией — это было бы для России делом глупым и ненужным. А вот ссылаться в разговорах и переговорах с китайцами на принципиальную нашу готовность оградить русские интересы военной силой не только по русскую сторону Амура и вести себя в этом вопросе с ними жестко — можно было. Прецедент создавал Запад.

А в отношении англичан, янки и французов можно было намекать на принципиальную нашу готовность как усилить в военном отношении китайцев, так и направить в подмогу им свой экспедиционный корпус.

Германия в 80-е годы России на Дальнем Востоке помехой быть не могла — новая Германия Бисмарка только нащупывала там прочные позиции... Она скорее нуждалась в нас, чем была готова мешать в тех наших намерениях, которые были бы для нас разумными.

Япония лишь начинала свой мощный путь к новой своей судьбе, вытекающей, как мы это попозже увидим, из ее судьбы прошлой намного более логически, чем это могло показаться на первый взгляд... Не все ведь на Тихом океане относились к своей истории и к своим историческим перспективам так глубоко наплевательски, как это продемонстрировала официальная царская Россия... Но и Япония тогда была еще весьма слаба — как экономически, так и, особенно, в военном отношении. У нее тогда даже флота мало-мальски весомого не было!

Тем не менее в 1875 году Япония, сняв свои — ничем не обоснованные — «претензии» на Южный Сахалин, получила от России Курилы. Как можно относить хоть какую-то часть Сахалина к Японии — лично я ума не приложу. Хотя южный кончик Сахалина и отделяется от японского острова Хоккайдо узким проливом Лаперуза, Сахалин настолько очевидно прилежит к России, что тут просто не о чем говорить! Увы, для Александра-«Освободителя» и его брата освобождение России от ее тихоокеанских владений стало чем-то вроде семейного развлечения.

Однако жизнь продолжалась... После утраченной Русской Америки у России оставалось благоприобретенное Приамурье. Значит, так или иначе, но продолжались континентальные отношения с Китаем.

Волей-неволей нельзя было забывать о Японии, да и о маленькой, но непростой и древней Корее помнить тоже не мешало...

Главной же текущей дальневосточной проблемой пока оставался Китай, который — пусть особо и не развиваясь — оставался все же Китаем.

И поэтому вернемся опять немного назад...

С одной стороны, имперская маньчжурская династия Цин на протяжении двухсот с лишним лет относилась к России весьма высокомерно и порой — до забавного неадекватно. Так, маньчжурские правители Китая долго причисляли Россию к своим «вассальным» государствам и сносились с ней через свой «Трибунал по делам вассалов».

С другой стороны, отношение России к своему соседу всегда отличалось в выгодную для Китая сторону по сравнению с его отношениями с другими мировыми державами. Это отмечал уже Карл Маркс в 1857 году в передовой статье «Нью-Йорк дейли трибюн»:

«У России совершенно особые отношения с Китайской империей. В то время как англичане... лишены привилегии непосредственной связи даже с наместником Кантона... русские пользуются преимуществом держать посольство в Пекине... Поскольку русские не вели морской торговли с Китаем, они никогда не были заинтересованы в спорах по этому вопросу, никогда не вмешивались в них в прошлом и не вмешиваются теперь; на русских не распространяется поэтому та антипатия, с какой китайцы с незапамятных времен относились ко всем иностранцам, вторгавшимся в их страну с моря... Русские ведут специфическую для них внутреннюю сухопутную торговлю».

Действительно, к первой трети XIX века иностранное проникновение в Китай с моря — прежде всего англичан и американцев — приобрело не только широкий, но и вполне зловещий характер. В Китай стали массово ввозить опиум (в 1839 году — около 160 тысяч пудов, т. е. примерно 2500 тонн!).

В первой половине декабря 1817 года среди китайских купцов, ведущих торг с русскими в забайкальской Кяхте, распространился слух (как оказалось впоследствии — ложный) о начале военных действий англичан против Китая, о захвате ими открытого южнокитайского порта Кантона и прочем...

В связи с этим сибирский генерал-губернатор Иван Борисович Пестель доносил Александру Первому в рапорте от 14 (26) февраля 1818 года:

«Судя по давнишним покушениям англичан на завладение кантонским торгом, который с обеими Индиями легко соединиться может, соображая, что так называемое Желтое море, окруженное восточными и северными берегами Китая и берегами Татарии и Кореи, зависящими от китайцев, из коих в последней много золота и серебра, были всегда предметом приманчивым для алчного английского торгового духа, я полагаю, что присланные известия хотя и не достоверны, но в некоторых отношениях более нежели вероятны быть могут...»

Тут Иван Борисович оказался просто провидцем, точно определив перспективную «китайскую» программу Британии, где опиуму для китайского народа отводилась вполне определенная и немаловажная роль.

Один мой знакомый — московский политолог — в широком распространении опиумокурения среди нескольких поколений китайцев усмотрел чуть ли не основную причину того, что Китай оказался не способен на тот мощный цивилизационный рывок, который совершила в конце XIX века Япония... Что ж, мысль — заслуживающая, как минимум, внимания... Опиумный дым действительно затмил Китаю немало исторических перспектив.

Уничтожение иностранных запасов опиума в Кантоне стало поводом вначале к первой англо-китайской «опиумной» войне 1839 — 1842 года, а затем — второй, англо-франко-китайской, длившейся с 1856 по 1860 год. О некоторых ее моментах я уже рассказывал.

Англию неизменно поддерживала Америка, так же неизменно тесня английского «старшего брата» с его дальневосточных позиций.

Уже в 1842 году Китай после поражения в первой «опиумной» войне подписал первый неравноправный отличие от договоров с Россией) Нанкинский договор с западной иностранной державой — Англией.

В 1844 году «под шумок» английской «опиумной» победы свой первый договор Китаю навязывает Франция. Его подписывают на борту французского корабля в бухте острова Вампу близ Кантона.

В отличие от Японии Китай никогда не вводил режим самоизоляции. Однако оценки Китаем внешнего мира были до удивления неадекватными — особенно с момента воцарения в Китае с 1644 года цинской династии вплоть до конца XIX века. И даже позднее (!) китайские политические мыслители и историки говорят в своих трудах об «английских, американских и прочих варварах» — как это характерно для капитального труда с характерным названием «Чоубань иу ишимо» («Начало и конец всех дел с варварами»), посвященного внешнеполитической деятельности цинского правительства и охватывающего по времени большую часть XIX века.

Однако по мере хода лет в этом веке делам китайцев с «варварами» не было видно ни конца ни краю...

Нанкинский договор открывал для английской торговли 5 китайских портов, Гонконг переходил во владение Англии, Китай уплачивал 6 миллионов долларов за уничтоженный опиум плюс 15 миллионов долларов контрибуции (для сравнения — по Вашингтонскому договору 1867 года Россия уступала США Русскую Америку всего за «семь миллионов двести тысяч долларов золотой монетой»).

В 1843 году Англии дополнительно предоставляется право экстерриториальности и ряд таможенных льгот. В крупнейших городах Китая стали создаваться сеттльменты (экстерриториальные поселения), которые можно рассматривать как своего рода прообраз современных «свободных экономических зон».

Суть, во всяком случае, была схожей: все более прочная и неравноправная привязка Китая к Западу.

В 1844 году, угрожая войной, уже Соединенные Штаты принуждают Китай к подписанию Вансянского договора с предоставлением привилегий еще более широких, чем для Англии.

В споре из-за Аннама (Вьетнама) Китай проиграл и Франции. Соответственно, в 1885 году с ней заключается новый неравноправный договор.

Причем надо заметить, что особых недоразумений друг с другом из-за Китая у Англии, Франции и США не было. Жирных кусков хватало на всех, драться смысла не было — бери сколько сможешь.

Суть же «китайской» политики России видна из указа императора Китая в период второй «опиумной» войны: «Русские в течение многих лет поддерживают с Китаем дружественные связи, их следует принять в первую очередь, с оказанием почестей, как гостей».

Конечно, от идиллии все это было далеко, но эпизод с этим указом можно считать показательным. Попадая в сложное положение вследствие своекорыстной империалистической линии западных держав, Китай мгновенно запрятывал спесь подальше и оценивал дружбу с Россией адекватно, то есть высоко и с пониманием ее жизненной для Китая необходимости.

Но даже в тяжелые для себя годы Китай не стремился к паритетности, не был нам благодарен, а лишь старался использовать Россию в своих интересах — всегда готовый от России отвернуться при малейшей готовности Запада к подачкам. Говоря по чести, России временами доставались фальшивые улыбки, а экономические и политические выгоды, причем односторонние, получал Запад.

В 1854 году американская эскадра коммодора Перри «вскрыла» Японию. Вскоре после этого началась «незавершенная» японская «революция-реставрация» Мэйдзи» 1867 — 1868 годов.

Разные, наверное, были тому причины, но после насильственного приобщения Китая и Японии к западной цивилизации судьбы двух великих восточных народов складывались очень по-разному.

Китай впадал в кризисы.

Япония начала бурно развиваться.

В конце XIX века Китай потерпел поражение в китайско-японской войне, спровоцированной Японией, но желаемой также и Китаем. Чтобы понять суть позиции Китая, достаточно процитировать указ, изданный от имени вдовствующей императрицы (точнее — перманентной регентши) Цы Си: «Кто мог предвидеть, что коротыши (японцы. — C.K.) осмелятся втянуть нас в войну и что с начала лета они вторгнутся в пределы государства, нашего данника (имеется в виду Корея. — C.K.)... У нас не было иного выхода, как вынуть меч и начать карательную кампанию».

Японию поддерживали англосаксонские страны — Англия и Америка. Даже чисто теоретически возможный союз трех дальневосточных держав — Китая, Японии и России — их, безусловно, страшил. Сталкивать Японию с Россией было еще рано, а вот с Китаем — самое время.

Франция и Германия держались при своих интересах.

И Китай обратился тогда к России (впрочем, ни на какую другую державу, как на дружественную, Китай никогда рассчитывать и не мог как до этого случая, так и после).

22 мая 1896 года, после успешных переговоров в Москве, был подписан секретный договор об оборонительном союзе, направленном против возможного нападения Японии на Китай или Россию. Как показали ближайшие годы, реального значения он не приобрел, но и в этом случае общая тенденция была заявлена достаточно выразительно.

В отношениях с Китаем во второй половине XIX века Россия обеспечивала, по сути, свои естественные геополитические интересы, закрепляя и укрепляя статус пограничных с Китаем российских земель.

Последнее было, надо сказать, нелишним — русские исследователи золотых запасов Амуро-Приморского района Л. Тове и Л. Иванов оценивали контрабандную утечку золота с русской территории в Маньчжурию в конце XIX века на уровне 100 пудов (1,6 тонны) в год.

Не так уж и мало. Тем более что реально цифра была наверняка еще внушительнее.

Весьма значительной становилась и постоянная китайская миграция в наш Уссурийский край. Миграционный процесс оказался сложным и неоднозначным уже потому, что работящих китайцев эти места привлекали теперь именно в силу новых обстоятельств — русская колонизация давала им новые возможности, в том числе и рабочие места.

Все же, в отличие от стран Запада и Японии, Россия долгое время не проводила в Китае империалистической политики, и межгосударственные связи базировались на взаимной торговле.

Начало новой политики России в Китае (да, можно сказать, и на Дальнем Востоке вообще) датируется точно — 1896 год.

Тогда Пекин отправил в Россию чрезвычайное посольство на коронацию Николая Второго. Проходила она в Москве, и там-то первое лицо сановного Китая — Ли Хунчжан, министр иностранных дел России князь Лобанов-Ростовский и министр финансов Витте как раз и подписали тот Московский договор, где стороны секретным образом договорились, кроме прочего, и о проведении в жизнь «широко задуманного» плана Витте — концессии на постройку Китайской Восточной железной дороги, КВЖД.

Об этих четырех буквах (или четырех «картах»?), обошедшихся России более чем дорого, мы впоследствии поговорим подробно.

На рубеже XIX — XX веков Россия принимает участие в империалистической интервенции восьми стран (Англия, США, Франция, Германия, Япония, Австро-Венгрия, Италия и Россия) в Китае с целью ликвидации мощнейшего общенационального Ихэтуаньского (т. н. «боксерского») восстания...

Жестокое его подавление окончательно превратило Китай в интернациональную полуколонию. По так называемому Боксерскому протоколу от 7 сентября 1901 года Китай, в частности, обязывался до 1940 года выплатить контрибуцию в 450 млн лян, с увеличением ее за счет 4% годовых до 982 млн лян.

450 миллионов лян — это примерно 600 миллионов русских рублей того времени. Сумма приличная...

Каждое иностранное посольство получило право содержать национальную военную охрану при общей численности охраны до 2101 человека с 30 орудиями и 30 пулеметами.

Что же касается «китайской» политики России после участия в интервенции против Китая, то ее хорошо характеризует оценка Ленина, данная в реальном масштабе времени: «Политику грабежа давно уже ведут по отношению к Китаю буржуазные правительства Европы, а теперь к ней присоединилось и русское самодержавное правительство».

Движение ихэтуаней не было по своей сути прогрессивным — его идеи вообще отвергали прогресс на европейский манер. Но это движение было справедливым и оправданным в своей главной идее: Китай должен принадлежать китайцам, и его потенциал — развитой ли, неразвитой — должен использоваться на благо народа Китая, а не европейцев. И с этой идеей, говоря по чести, не согласиться нельзя.

Поэтому антибоксерская интервенция — это исключительно позорная страница в истории западной цивилизации и России. Однако для Запада эта интервенция была единственной возможностью сохранить тотальное доминирование в Китае, экономически для Запада крайне выгодное — ведь обосновался к тому времени иностранный капитал в Китае со вкусом.

Хотя...

Хотя неудобства и конфликты не исключались. Так, первая германская компания появилась там в 1842 году, но в 1919 году, после поражения Германии в Первой мировой войне, другим собственникам были переданы 273 германские фирмы.

К 20-м годам XX века по данным Китайского национального банка позиции иностранного капитала были таковы:

Страна Капитал в млн $ Число зарегистрированных фирм
Франция ? 181
Германия 100 319
США 200 574
Япония 1000 8926
Великобритания 1750 682

Думаю, уважаемый читатель, что особой нужды комментировать эту таблицу нет. Разве что можно прибавить, что Англия и Франция в Китае влияние постепенно утрачивали, а остальные члены компании, представленной в таблице, свое влияние укрепляли.

Немцы и американцы действовали маркой и долларом, а японцы подкрепляли иену штыком. При этом янки не только напористо внедрялись в Китай, но, проявляя дальновидность, очень внимательно и умно к Китаю приглядывались.

Вот пример из времен не очень близких, но и не очень давних... В начале 30-х годов XX века в Китай приехал со своего рода инспекцией финансовый магнат из Бостона Рассел Грин Фессенден.

Ему было поручено разработать для Белого дома генеральные направления политики США в Китае на ближайшее десятилетие. Сообщивший это немецкий публицист Юлиус Мадер даже в 80-е годы XX века подчеркивал: «Меморандум Фессендена и по сегодняшний день опубликован приблизительно только наполовину, остальное осталось за плотными дверьми кабинетов сенаторов и менеджеров в качестве вспомогательной информации».

XX век нес Китаю не просто какие-то «сезонные» изменения в политической погоде, но явно обещал полную перемену политического климата. Маньчжурская династия выдыхалась, Китай начинали разъедать язвы сепаратизма. Да и социальные язвы растравлялись все сильнее.

И еще до нашего Октября 1917-го — 10 октября 1911 года в Китае началась революция. В 1912 году образовался Гоминьдан Сунь Ят-сена — деятельная партия не только национальной буржуазии, но и вообще всех китайских националистов, в том числе левого толка.

К сожалению, мы, европейцы, заражены неким европоцентризмом. Все, что происходило не в Европе или в Америке, — это, в нашем представлении, немного «не той системы», это не так «первосортно» по значению для судеб мира, по накалу страстей, по увлекательности, наконец...

Возможно, впрочем, я возвожу напраслину на других, переваливая со своей головы больной да на здоровые головы читателей?

Что ж, если так — виноват. Но что касается меня, то надо было «въехать» в историю «желтого» Востока, работая над этой книгой, да еще и самому побывать в Китае, чтобы понять — ничем накал и закрученность восточных исторических страстей не уступают европейским.

«Котел» истории давно кипел (да и кипит) в Китае, Японии и Корее бурно и непрерывно... И кипит он тем более бурно, что политические «дровишки» в огонь под этим «котлом» то и дело подбрасывали и подбрасывают отнюдь не только сами азиаты.

Я все это к тому, что в десятые годы XX века, в преддверии Первой мировой войны в Европе, Дальний Восток вообще и Китай в частности были тоже накануне важнейших событий далеко не регионального значения. И в Китае, и на всем Дальнем Востоке шли такие процессы, которые в перспективе меняли лицо мира ничуть не менее значимо, чем процессы, шедшие на пространствах по обе стороны от Ла-Манша до Волги и до Потомака...

Маньчжурская цинская династия, по сути, себя исчерпала... Регентша Цы Си (стерва, пардон, еще та), придворная клика и чиновничество (или — «циновничество»?) империи, находящейся в стадии завершающего маразма, ситуацию уже не контролировали.

Впрочем, сами-то они так не считали...

За семь лет до начала нового века Китаю пришлось пройти испытание войной с Японией, и он этого испытания не выдержал.

Китаю, правда, «помогли» тогда как-то выпутаться из ситуации Россия, Германия и Франция, однако поражение в китайско-японской войне 1894 — 1895 годов было стратегическим предвестием конца монархии. На рубеже веков Китай сотрясало то Ихэтуаньское восстание, которое задавили лишь объединенными усилиями коронованной и «демократической» сволочи со всего мира.

Впрочем, опыт взаимодействия верховной власти Китая и Запада для подавления широких народных движений был накоплен уже до этого. Уже для подавления движения тайпинов, пик которого пришелся на годы после последней «опиумной» войны, режим Цы Си привлекал «всегда побеждающую армию» под началом англичанина Гордона.

Сегодня даже в России некоторые историки пытаются представить Цы Си умным, дальновидным и тонким политиком. И в их изображении Цы Си напоминает некий китайский аналог русской правительницы Софьи — амбициозной сестры будущего Петра Великого. И некое сходство тут, пожалуй, усматривается — в полной неспособности режима Цы Си (как и режима Софьи) предотвратить деградацию собственной страны. А Китай — держава потенциально великая — деградировал.

Уродливость общественных процессов в нем и проявилась в . буйствах ихэтуаней. Но еще до этого восстания в Китае произошло несколько событий — некоторые из них имели далеко идущие последствия...

Так, за четыре года до восстания, в 1895 году, министр финансов России Витте (опять и опять — он!) устроил для Китая заем под русской гарантией на парижском денежном рынке (читай — при участии еврейских банкиров Франции) и создал Русско-китайский банк.

В 1896 году по уже упомянутому договору с Россией, инициатором которого был все тот же Витте, Китай соглашается на проведение по его территории в Северной Маньчжурии одного из участков русской Сибирской железной дороги — знаменитой впоследствии КВЖД (расшифровка этой аббревиатуры читателю уже известна).

В ноябре 1897 года в провинции Шаньдун были убиты два католических миссионера — как раз в той зоне, где католические духовные миссии находились под покровительством Германии... Берлин давно искал повод для действий определенного рода, и повод теперь был... Германская эскадра вошла в бухту Цзяочжоу и высадила десант. В начале марта 1898 года Германия заключила с Китаем договор об аренде района Цзяочжоу сроком на 99 лет. Так создавалась опора рейха в Китае — военно-морская база Циндао.

Вскоре, 27 марта 1898 года, уже Россия по конвенции с Китаем получила на 25 лет в аренду порт Люшунь (Порт-Артур) и порт Далянь (Дальний). И этот факт мы выделим особо, потому что о нем нам предстоит немало поговорить в дальнейшем.

В соответствии со статьей 4 конвенции на арендуемой территории «все военное командование сухопутными и морскими силами, а равно и высшее гражданское управление будет всецело предоставлено русским властям...»

Порт-Артур объявлялся исключительно военным портом с правом использования только русскими и китайскими судами.

Порт Дальний за исключением одной внутренней бухты, оставленной для военных целей, объявлялся статьей 6 конвенции «открытым для иностранной торговли», и открытый доступ в него предоставлялся «коммерческим судам всех наций».

Просто наблюдать такие шаги Германии и России просвещенная Европа, конечно же, не могла. И 30 мая 1898 года под видом «аренды» Англия захватила порт Вэйхайвэй в провинции Шаньдун и полуостров Цзюлун.

Чуть позже «арендовала» Гуанчжоувань на юге Китая Франция.

Япония, одержав над Китаем легкую военную победу, все более активно — хотя пока еще и не очень широко — резвилась по всему Китаю, особенно «увлекаясь» Маньчжурией.

Соединенные Штаты в рамках «политики открытых дверей» (точнее — открытых ими чужих дверей) заняли в товарообороте Китая к концу XIX века третье место.

Формула «открытые двери» впервые появилась в инструкциях чрезвычайного посольства Кашинга, отправленного во времена президента Тайлера в Китай.

Кашинг прибыл в Китай, в Макао, на 4 военных кораблях 24 февраля 1844 года, и нельзя сказать, чтобы все дела обделал без труда. Лишь 3 июля в Ванься был подписан первый американо-китайский договор.

Зато был он — хоть куда! И это при том, что военным Могуществом США — тем более на Тихом океане — тогда и не пахло. Однако для янки было открыто пять портов, в них назначались американские консулы, граждане США получали права экстерриториальности, а что уж говорить о таможенных льготах!

Янки открыли двери в Китай не совсем в той манере, в какой «медвежатник» открывает банковский сейф, — силенок для этого было маловато. Но золотых долларов хватало — ведь за спиной США стояла Золотая Элита. Она с момента создания США обеспечивала им всегда и во всем режим наибольшего благоприятствования. И поэтому «китайские» дела янки неизменно процветали.

После упомянутой выше серии «аренд» Британия забеспокоилась и предложила янки как-то совместно отреагировать на новую ситуацию. Но до поры до времени «младший» — заокеанский «брат», как и за семьдесят с лишком лет до этого в случае с доктриной Монро, предпочел ввести в оборот единолично американскую доктрину госсекретаря Хэя, которая известна также как доктрина «открытых дверей».

«Бескорыстным» и «высокоморальным» янки и долларов не надо — дай им только о других народах позаботиться... Вот и тут предложение «сохранить во всех частях Китая открытый рынок для торговли всего мира» объяснялось ими желанием «провести административные реформы, настоятельно необходимые для сохранения целостности Китая». Именно это было сказано в ноте, подготовленной для Хэя специальным советником госдепартамента — востоковедом, дипломатом и, по совместительству, разведчиком Уильямом Вудвилом Рокхиллом.

6 сентября 1899 года нота была направлена правительствам Англии, Германии и России, а вскоре — и Франции, Италии и Японии.

3 июля 1900 года — уже во времена восстания «боксеров»-ихэтуаней — появилась вторая нота Хэя с призывом придерживаться «принципа равной и справедливой торговли во всех частях Китайской империи».

Какой прогресс, надо заметить! От «тарифов абсурда» в начале XIX века Штаты пришли под конец этого века к политике «равной торговли». Правда, «тарифы абсурда» не пускали чужих на рынок США. А доктрина Хэя была ключом янки к чужим рынкам. Но это была деталь «малозначащая». Не так ли?

В нотах Хэя говорилось о реформах...

И они Китаю — пусть и не в редакции Хэя — были действительно необходимы.

В САМОМ преддверии Ихэтуаньского восстания, в 1898 году, молодой император Гуансюй рискнул пойти на реформы. Риск был не в том, что реформы могли оказаться несвоевременными, а в том, что им упорно противилась уже помянутая выше клика его тетки — 63-летней императрицы-регентши Цы Си.

Собственно, и Цы Си о реформах рассуждала весьма громко — как и царевна Софья в допетровской России. Но «гладко было на бумаге»...

Главной фигурой короткого периода «Ста дней реформ» (с 11 июня по 21 сентября) стал лидер движения «обновления» сорокалетний философ Кан Ювэй (автор трактатов «Тонкости в учении Мэн Цзы», «Исследование идей Конфуция об изменении общественного строя» и др.).

За «Сто дней» было издано более 50 указов: о поощрении промышленности, о развитии сельского хозяйства, об открытии университета, о строительстве железных дорог, об усилении армии и т. п.

Увы! Герои любых «Ста дней» не очень-то, похоже, везучи. 21 сентября Цы Си произвела очередной (не привыкать!) переворот, арестовала Гуансюя, от его имени издала указ о возобновлении ее регентства, прекращенного с началом ученых «реформ», арестовала «реформаторов», казнив шестерых из них.

Но Кан Ювэя упустила. Автор трактата «О великом единении» успел бежать и стал за границей главой... монархической партии. Что ж, с философами — от большого ума — такое случается.

Забегая вперед, скажу, что в 1911 году Кан Ювэй решительно выступил против революции Сунь Ят-сена и против него самого, а в 1917 году, за десять лет до смерти, участвовал в неудачном монархическом путче милитариста Чжан Сюня, пытавшегося восстановить на престоле маньчжурского императора Пу И (значительно позднее это сделали японцы).

Неудалые реформаторы потерпели крах прежде всего, конечно, потому, что много философствовали на манер русского Манилова и мало действовали. Свое гнусное значение сыграло — как тоже случается нередко — и вульгарное предательство командующего Бэйянской (Северной) армией тридцатидевятилетнего генерала Юань Шикая.

Не первый (и, увы, не последний в истории государств и народов) генерал-предатель получил в награду пост губернатора Шаньдуна, а после активного участия в подавлении Ихэтуаньского восстания стал губернатором столичной провинции Чжили.

В 1908 году Цы Си скончалась, а через три года началось Учанское восстание — пролог китайской Синьхайской революции.

Началась она в 1911 году, в год «синьхай» по старому китайскому календарю, отсюда и название. Последней каплей стало принятие цинским правительством акта о... национализации железных дорог. Фактически это означало передачу железных дорог в провинциях Сычуань, Хуюэй и Гуандун иностранному консорциуму.

10 октября 1911 года восстали солдаты 8-го саперного батальона в Учане — с того и пошло. К концу года императорская власть в стране полностью себя исчерпала.

Революция сделала вначале премьер-министром пекинского правительства, а затем и временным президентом Китая не кого иного, как... Юань Шикая. Собственно, вначале временным президентом был провозглашен 29 декабря 1911 года Сунь Ят-сен, вернувшийся из эмиграции. Но Юань Шикай добился от него отказа от президентства в свою пользу.

Потом генерал установил военную диктатуру, а позднее даже пытался провозгласить себя императором. Все это политическое фокусничество с удовольствием поощряли и Запад, и Япония... Да и без благословения самой китайской буржуазии (не такой уж и слабой к тому времени) все это вряд ли было бы возможным.

Чудны дела твои, Господи, но дела Капитала еще, пожалуй, чудеснее...

Китай Юань Шикая вряд ли можно было назвать Китаем в полном смысле этого слова, ибо к тому времени он как единая держава начинал уже распадаться... В китайских портах высаживались иностранные десанты.

Одновременно активизировался Гоминьдан Сунь Ят-сена (и за три года до своей смерти, в 1913 году, Юань Шикай объявил Гоминьдан вне закона).

Распоясывались понемногу и генералы-милитаристы.

В великом по своему комплексному потенциалу Китае начиналась очередная многолетняя и изнуряющая смута, которую не умаляли большие и малые интервенции, а прежде всего — интервенция японская.

Неспокойно было и в маленькой, но древней Корее. И как раз в Корее завязался тот узел взаимных русско-японских противоречий, который потом затягивался все туже и туже...

Король Кореи, провозгласивший себя в конце XIX века после ряда иезуитских подзуживаний императором, был тогда формальным вассалом императора Китая (о чем напоминал и указ Цы Си накануне китайско-японской войны).

Фактически же Корея была от Китая независима. Но в перспективе дело шло к зависимости от Японии. Однако Корея могла стать и зоной разумного влияния России в том случае, если бы мы пришли в Корею вовремя и значимо — почти сразу после того, как отказались от Русской Америки.

То есть — в конце 60-х или в самом начале 70-х годов... Конечно, наших отношений с режимом Цы Си это не. улучшило бы. Ну и что? С Россией из-за Кореи маньчжурская династия воевать не стала бы не только по причине своей фактической крайней слабости, но и потому, что японцы в Корее справедливо воспринимались как оккупанты, а русские могли быть восприняты как гарант стабильности.

Еще более перспективно такой вариант выглядел бы, естественно, при сохранении нами Русской Америки. Да и было бы все это — при ее сохранении — еще более возможным! При умной русской внутренней и внешней политике сил бы тут хватило на все. Ведя европейскую войну за свободу «братушек», Россия влезала в миллиардные внешние долги. Отказ от идиотской европейской политики сразу же давал бы средства для захватывающих дальневосточных проектов.

Увы, не для квази-русских «бар Романовых» и тяжеловесного Александра Третьего это было возможным и доступным для понимания и осуществления.

А вот Россия такое вполне могла бы осилить!

Эх!

Позднее, когда время было упущено, Россию в Корею настойчиво толкали многие, и Витте — в том числе. Хотя основное направление, задаваемое Витте, было маньчжурским.

Цели у него были, скажу прямо и заранее, провокационными и антирусскими. Результатом здесь могло стать только возникновение и развитие русско-японских трений, что на деле и произошло.

Иными словами, в интересах тех мировых антироссийских сил, для которых Витте в Европе старался рассорить Россию и Германию, он же в Азии стравливал Россию и Японию.

Причем, что интересно и в каком-то отношении даже забавно до грустного... Знаменитый в будущем геополитик Карл Хаусхофер, знаток Японии (в 1908 — 1910 годах он был там военным атташе Германии) и мировой ситуации вообще, оценивал Витте как проводника прогерманской линии в России, да и его дальневосточную политику ценил высоко.

Ловок был граф Сергей Юльевич на актерство и притворство — что и говорить!

Вообще-то вначале в Корее соперничали — как мы об этом уже немного знаем — Япония и Китай. Корея издавна считалась феодальным «леном» Небесной империи... Но в 1875 году Япония предприняла туда военную вылазку.

Всего двадцать лет назад Япония находилась в состоянии жесткой феодальной самоизоляции, режим которой длился к середине XIX века уже третий век.

Лишь под корабельными пушками эскадры американского коммодора Перри Япония была вынуждена открыть страну для внешнего мира.

Теперь уже японцы требовали от корейцев «открытия» страны методами классической «дипломатии канонерок». В апреле 1875 года три военных японских корабля впервые вошли в устье реки Ханган, на которой стоит корейская столица Сеул.

В 1876 году Япония навязала Корее неравноправный торговый договор, открывший дорогу уже договорам с Кореей Соединенных Штатов и Запада.

Корейцы — народ небольшой, но упрямый, независимый, себя уважающий. В 1882 году в Корее поднялось первое антияпонское восстание. Япония отступила.

В декабре 1884 года в Сеуле произошел прояпонский дворцовый переворот (провернули все это, конечно, сами японцы). Но все быстро закончилось тем, что население столицы напало на японское посольство и сожгло его, убив нескольких японцев.

Прояпонское правительство сбежало в Японию.

А в Корее возросло влияние вмешавшегося в ситуацию Китая. Во второй половине 80-х годов доля Японии в корейском импорте резко снизилась, зато доля Китая возросла.

Что же до России, то королевская Корея была не прочь пойти и под руку России (на правах чуть ли не присоединения!).

А вот Россия...

Я, уважаемый читатель, признаюсь, глазам своим не поверил, когда прочел, что к тому времени, когда 7 июля 1884 года в Сеуле был подписан первый русско-корейский договор о дружбе и торговле, Корея была единственной из сопредельных стран Востока, с которой Россия до этого не поддерживала никаких официальных, в том числе и дипломатических, отношений.

Это надо же!

Оказывается, мы «в упор» не замечали как раз то сопредельное (то есть имеющее с нами общую границу) государство, своевременное мощное покровительство которому могло бы придать нашей дальневосточной политике феноменально заманчивые и долговременные перспективы!

Александр Третий под авантюрный «тибетский» проект (о нем будет рассказано в свое время) отваливал два миллиона рублей. Николай Второй субсидировал постройку КВЖД.

А ведь не в Тибет, не в КВЖД, а в Корею надо было вкладывать русские силы и средства. В Корею России можно было идти — как сильной и дружественной соседке — еще тогда, когда коммодор Перри лишь подплывал к берегам Японских островов, а Муравьев только-только раскручивал амурские наши дела...

Мы могли идти в Корею еще даже до основания Владивостока в 1860 году, а уж после основания — тем более!

Тем не менее японцы опередили нас в «корейских» делах чуть ли не на десяток лет, хотя любви и доверия к ним у корейцев традиционно не было испокон веку.

И корейцы в 1884 году — через полгода после заключения договора с нами — показали, что совсем не склонны изображать из себя перед японцами, как кролика перед удавом... Пожалуй, свою роль тут играл и этот «свежий» русско-корейский договор.

Куда только Россию не совали на Дальнем Востоке всякие там витте и романовы — в Маньчжурию Северную, в Маньчжурию Южную... Но только не туда, куда нам надо было идти... То есть — в Корею.

Впрочем, и в Корею, как я уже говорил, нам надо было если и идти, то — вовремя... Скажем — в 1885 году, когда растерявшийся под напором обстоятельств и массы новых «торговых партнеров» и «друзей» Сеул выразил желание принять прямой протекторат России. Прямой протекторат! Добровольно! Это, по сути, был бы первый шаг к включению сопредельной Кореи в состав России — на правах широкой автономии при верховном праве России на защиту рубежей своего дальневосточного протектората.

Не решились...

Зато за шесть лет до этого русский военный министр Милютин (надо сказать, глубоко русский патриот, реформатор русской армии, но человек невеликого политического ума) не находил ничего более подходящего, как выдвигать русские войска к границе с Германией — к досаде и недоумению кайзера Вильгельма.

О непонимании этого и впрямь рациональным мышлением не понимаемого шага Вильгельм прямо говорил самому Милютину.

Не более понятным было строительство железных дорог на западе России — явно в целях быстрой переброски русских войск опять-таки к германской границе...

А если бы эти дороги да вести на русский Дальний Восток — по русской, естественно, территории?

А если бы эти бы войска да постепенно перебросить по ним туда же, на Дальний Восток, — так, для острастки горячих голов и для укрепления веры в мощь России голов трезвых и осторожных?

А если бы после первой же просьбы корейского короля да и ввести их в Корею и начать в Корее укрепляться прочно? У нас же была с ней пусть и узенькая, но сухопутная граница.

Причем и естественные «рокады» вдоль китайско-корейской границы были — реки Ялу и Тымынь... Было по чему совершать маневр войсками для защиты границ нового благоприобретенного протектората.

Вместо подобных решений и действий романовская Россия в 1888 году навесила на себя цепи первого французского займа, которым облагодетельствовали Отечество Витте вкупе с экс- и нью-бердичевскими банкирами («Новым Бердичевом» именовали Санкт-Петербург бывшие местечковые еврейские ростовщики, удачно перебравшиеся в русскую столицу)...

Россия ввязывалась в чуждые ее интересам европейские свары. А перспективная ситуация в Корее была отдана на откуп Японии.

18 апреля 1885 года Япония и Китай заключают в Тяньцзине конвенцию о равных, по сути, правах в Корее и об отказе от ввода туда войск сторон. Войска из Кореи взаимно отзывались, но могли быть введены туда вновь. «Равновесие» оказывалось, конечно же, неустойчивым.

В том же 1885 году Англия оккупирует порт Гамильтон на крохотных корейских островах Комундо в сотне километров от материка.

И Россия...

Нет, Россия Александра Третьего и Победоносцева не спохватывается... Она, уважаемый читатель, устами российского поверенного в делах в Китае Ладыженского, встретившегося с наместником столичной провинции Цин Ли Хунчжаном, заключает в 1886 году свое Тяньцзинское соглашение по Корее — устное. Тоже взаимно обязуясь не вводить в Корею никаких войск.

Китай за это обязался совместно с Россией добиться... от Англии эвакуации Гамильтона, что вскоре и произошло.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >