Король как воин

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Король как воин

Из всех обязанностей любого средневекового монарха роль воина являлась первостепенной. Очень немногие правители могли сочетать успешное правление с плохим полководческим талантом или незавидной военной репутацией. Сила божественного или юридического права на власть во многом зависела от практических способностей поддерживать это право силой, как продемонстрировали недавно опубликованные исследования. Келли де Вриз показывает, как военные власти могли вытеснять власти политические и как успех на войне мог привести к успеху в политике. Приводя пример восшествия на английский престол Гарольда Годвинсона в 1066 г., Келли де Вриз обнаруживает потенциальную слабость такого подхода, основанного на принципе «власть всегда права»: «Проблема военной состоятельности как основы средневекового правления заключалась в том, что крепкой властью обладал только более искусный в военном отношении монарх». Король, обладающий военной харизмой, оказывался в более выгодном и надежном положении. По наблюдениям Мэтью Стрикленда, «нет никаких сомнений в том, что одной из первостепенных функций короля, если не самой главной, оставалась роль полководца, и данное качество продолжало оставаться важной составляющей военно-политических успехов. Видимо, те же чувства руководили Макиавелли при написании его знаменитого „Государя“». Фортуна благоприятствовала государству или отворачивалась от него в зависимости от воинских способностей англо-саксонских королей. В книге Ричарда Абельса находим: «Монархи, которые не добивались успехов на поле брани или, как Этельред, и вовсе избегали битвы, обрекали себя на политический крах».

Как и все дворяне, король тоже воспитывался и обучался в воинском духе. Его конечной целью являлась защита королевства, и поэтому короли, ярко проявившие себя на войне, заслуживали восхищение своих подданных. Во многих случаях народное признание пережило века и дошло до нынешних дней. Так, например, в Англии Вильгельм Завоеватель, Ричард Львиное Сердце, Эдуард I, Эдуард III и Генрих V являют собой славные образы национальных полководцев Средневековья; и наоборот, образы Иоанна Безземельного, Генриха III, Эдуарда II, Ричарда I и Генриха VI внушают совершенно иные чувства. Успех на войне приносил и политический капитал; доверие таким королям и одновременно страх перед ними приводили к росту лояльности, увеличению доходов казны и поддержанию порядка в королевстве. Быть главой правительства означало не просто возглавлять исполнительную власть; все монархи средневековой Англии были так или иначе вовлечены в военную деятельность; и все они, за редким исключением, лично принимали участие в сражениях. Гарольд, Ричард I и Ричард III погибли на поле брани; Генрих I, Стефан Блуаский и Генрих VI едва избежали той же участи. Сэр Джон Фортескью, знаменитый английский юрист XV века, внимательно наблюдавший за политической ситуацией в стране, писал: «Слушай! Воевать и судить — удел короля».

Убедительное проявление военного искусства внушало уверенность подданным, поскольку указывало на то, что король способен сокрушить не только политических врагов, но нарушителей закона, поправших существующий порядок и справедливость. Ниже мы видим недвусмысленное восхищение Эдуардом IV, сражающимся в гуще битвы в 1471 г.: «Уверовав в поддержку Божью, в помощь Девы Марии и Святого Георгия, обретя твердость и мужество… наш король отважно, яростно и доблестно бросился на врага; исполненный праведного гнева, он бил, колол и рубил всех, кто попадался ему на пути». Стремление отличиться на поле брани было огромным, причем военный успех являлся необходимым условием: это вынуждало королей становиться безжалостными по отношению к своим врагам. Потребность в ратных подвигах выливалась порой в экстремальные зверства.

Отношение современников к военной роли короля проявляется в сравнении и противопоставлении двух великих противников, например, английского короля Ричарда Львиное Сердце (1189–1199) и французского Филиппа II Августа (1180–1223). Более прославленный и яркий полководец из этих двоих, конечно, Ричард. Талантливый военачальник, он стал легендой еще при жизни. В «Истории Уильяма Маршала» начала XIII в. проводится мысль о том, что, хотя французские воины считались лучшими в Европе, тридцать английских рыцарей под началом Ричарда непременно взяли бы верх над сорока французскими. Средневековые хронисты почти единодушны, воздавая хвалу Ричарду Львиное Сердце: он был не только «самым победоносным» из королей, но также «благочестивым, на редкость милосердным и мудрым. Он поступал честно и справедливо по отношению ко всем и не мог допустить иного. Он обладал бесстрашием Гектора, благородством Ахиллеса, и по храбрости был равен Александру Великому и Роланду». Даже его мусульманские враги говорили, что «мужество, проницательность, энергия и терпение делали его самым замечательным правителем своего времени». Настолько громкой была слава о нем, что он часто являлся в видениях святых, нисходя к ним с Небес. Ричард Львиное Сердце был воплощением монарха-рыцаря, который вел за собой народ и войско, повсюду сокрушая врагов. Он отличался бесстрашием и заботился о своих подданных, был великодушен и беспощаден и в числе прочих государей Европы возглавил третий крестовый поход, приведя армию к стенам Иерусалима. Долгое время историки не жаловали Ричарда, особенно те из них, которые не углублялись в военную историю, и для них мерилом королевского величия служили административно-бюрократические итоги его правления. Однако во многом благодаря эрудиции Джона Джиллинджема точка зрения нынешних историков теперь гораздо ближе к точке зрения современников Ричарда (король-воин Эдуард III в настоящее время тоже проходит аналогичную «реабилитацию»).

По сравнению с Ричардом, Филипп II Французский значительно ему проигрывает. Несмотря на то, что за воинские успехи его звали «Августом» и «Завоевателем», современники относились к этому весьма скептически. Бертран де Борн, знаменитый воин и трубадур (а заодно одержимый психопат), ругает Филиппа за то, что тот «слишком мягок… охотится на воробьев и крошечных птичек, вместо того чтобы заняться исконно мужским делом и воевать». «Он совсем как ягненок», — сетует Бертран. Особенно едко о французском короле отзывались английские историки: «У Филиппа непривлекательные черты, [он] похотлив, циничен, подозрителен и скрытен; его нервное расстройство вызывает предрасположенность к коварным интригам; он повинен в жестокости и вероломстве. Это робкий, отнюдь не выдающийся воин». Филиппу явно не хватало военной харизмы, которую излучал тот же Ричард. И все же Филипп был не только величайшим из Капетингов, он был одним из наиболее значимых монархов в истории Франции. Свое прозвище он заслужил, значительно расширив королевскую власть во Франции, вытеснив англичан из Нормандии и разбив своих имперских врагов в сражении при Бувине в 1214 г. Эта победа надолго запечатлелась в истории и людской памяти. И словно в виде компенсации некоторые французские историки попытались неубедительно представить Филиппа в том же лучезарном свете, что и Ричарда. Но даже те, кто отмечает его «воинский талант», вместе с тем признают и присущие лично ему весьма непривлекательные личные качества, такие как «недобросовестность, осторожность, цинизм и подозрительность».

Как могли два чрезвычайно удачливых воинствующих короля оставить столь противоречивое наследие будущим поколениям? Ответ на этот вопрос заключается в образе того или иного короля, рассматриваемом через призму рыцарства. Английский и французский монархи совершенно различались по своему характеру и внешности. Ричард был экстравертом, общительным, энергичным, щедрым, колоритным в лучших традициях рыцарствующего вождя, поддерживающего дружелюбные отношения с подданными. Французский король не только не обладал всеми вышеперечисленными качествами, но и был физически слаб, в отличие от атлетически сложенного Ричарда. Бледный, болезненный мальчик, превратившийся в полного, лысеющего молодого человека, никак не годился для героя рыцарских легенд. Дед Филиппа, Людовик Толстый, тоже был лысым и таким тучным, что и на коня мог взобраться только при помощи слуг, однако заслужил, тем не менее, почтение как воинствующий король. Образ Ричарда как открытого, честного воина и образ Филиппа как коварного деспота и своенравного правителя с чертами государя, описанного в трудах Макиавелли, носят упрощенный характер, но они, видимо, вполне отражают истину. В средние века качества первого ценились выше, чем качества второго, которые считались менее «рыцарскими», и поэтому тщетны все попытки ярых сторонников Филиппа изобразить его в том же свете, что и Ричарда. Французские королевские биографы Ригор и Гийом Бретонский дали Филиппу помпезное, с имперским подтекстом, прозвище «Август» и приравнивали его к самому Александру Великому, который яростно бросался в бой, намного опережая своих куда более робких воинов. Однако даже гиперболизированные описания воинской доблести Филиппа II Августа до определенной степени могли лишь соответствовать канонам рыцарской литературы, но не могли устранить очевидные различия между личностями и деяниями двух владык. По иронии судьбы именно принципы рыцарства заставили Ригора и Вильгельма соревноваться с древними авторами в манере и стиле изложения, вместо того чтобы показать сущность своего героя.

Престиж Филиппа серьезно пострадал во время третьего крестового похода. В отличие от распространенной точки зрения, этот поход организовал не только Ричард Львиное Сердце. Он и Филипп стали одними из предводителей этого грандиозного предприятия, что позволяет сопоставить контрастирующие стили двух полководцев и сформировать современный взгляд на них в боевой обстановке. Своими войсками они вместе командовали во время осады Акры на средиземноморском побережье, в самом начале похода. Здесь Ричард проявил жестокость, которую предстоит обсудить ниже. К лету 1191 г. силы крестоносцев осаждали жизненно важный портовый город уже почти два года. Первым сюда в апреле прибыл Филипп. Осажденный мусульманский гарнизон в Акре, с ужасом ожидая нападения двух самых могущественных христианских монархов, с большим облегчением наблюдал прибытие Филиппа в составе небольшой флотилии из шести кораблей. Однако следует отметить, что основные силы французов уже были собраны вокруг города. Ричард появился на шесть недель позднее на двадцати пяти кораблях, к которым потом подоспели и другие. Прибытие английского короля было встречено с нескрываемым восторгом. Филипп принялся сетовать на опоздание Ричарда, бранил за недостаточную преданность святому делу и вынужденную отсрочку штурма Акры. Ричард, конечно, опоздал, но у него были на то весьма уважительные причины: за тот промежуток времени между прибытием в Акру Филиппа и своим собственным он успел завоевать целое королевство, потопить мусульманскую флотилию с провизией, которая направлялась на помощь осажденным, и даже жениться! Как это характерно для такой яркой личности! Он привез людей с оружием и припасами, обнадеживающие вести недавних побед и красавицу-жену. (Свадьба с Бренгарией Наваррской состоялась в завоеванном Лимасоле на Кипре 12 мая. — Прим. ред.) Неудивительно, что все вокруг им восхищались. Как мог со всем этим сравниться педантичный и неуклюжий Филипп? Как всегда, он оказался в тени Ричарда. Именно так считали современники.

В Мессине на Сицилии, по дороге в Святую Землю, неожиданные обстоятельства потребовали от Ричарда, как это часто случалось, немедленных действий; надев доспехи, он повел за собой войско, чтобы немедленно подчинить себе непокорный город, и «взял его быстрее, чем любой священник успел бы отслужить заутреню», как восторженно написал один из хронистов того времени. А как отреагировал Филипп на столь неожиданный всплеск насилия? Тот же источник рассказывает, что «французы, не ведая о том, что предпримет их король, бегали кругами, разыскивая его; а тот выскочил из залы, где проходил военный совет, и укрылся во дворце». Неудивительно, что «король Франции завидовал успехам короля английского». Даже арабы уловили разницу между двумя монархами, и один из арабских хронистов пишет: «Король Англии был весьма могущественным среди франков, это был человек большой храбрости и духа. Он участвовал во многих битвах и проявил великий энтузиазм в войне. Его королевство и положение уступали владениям французского короля, однако богатство, слава и отвага были намного выше». Таковы отголоски далекой эпохи, дошедшие до наших дней. Теперь, как и тогда, некоторые исследователи продолжают сравнивать Филиппа с Ричардом, однако воинская репутация французского короля просто меркнет на фоне славы английского.

Обезглавливание пленных мусульман под Акрой

В том же духе происходила и осада Акры. Филипп платил своим рыцарям по три золотые монеты в месяц, а Ричард — по четыре. В результате Филипп потерял часть своих людей (а заодно и лицо): они перешли к Ричарду, — тем самым французский король еще сильнее усугубил свое положение. Один хронист, пылкий сторонник Ричарда, писал, едва сдерживая эмоции: «Короля Ричарда восхваляли здесь все и вся. Было объявлено, что он превыше всех. „Вот человек, прибытия которого мы так долго ждали, — говорили они (крестоносцы). — Прибыл самый выдающийся король на свете, более искушенный в ратных делах, чем любой христианин“… Все надежды возлагались только на Ричарда».

Все это, должно быть, возмущало Филиппа, который, будучи мастером осад, усердно и терпеливо руководил осадой Акры. Источники подтверждают, что Филипп по прибытии в Акру сразу сел на лошадь и поскакал осматривать город и его укрепления, чтобы решить, с какой стороны лучше штурмовать, и выяснить, где наиболее слабые места в обороне. Филипп лично руководил строительством осадно-штурмовых башен, метательных машин (одну из которых нарекли «Злым Соседом»), засыпанием рвов и рытьем подкопов при подготовке к штурму. Один из штурмов, предпринятых французами, едва не привел к взятию города, и мусульманам пришлось очень туго; однако наибольший урон врагу нанесла тогда именно бомбардировка. Мусульманские, французские и английские источники в один голос уверяют, что осадные машины действовали очень эффективно; гарнизон вынужден был яростно оборонять бреши и проломы под бесконечным градом стрел и камней. Стены трескались и крошились, что еще сильнее усугубляло тяжелое положение обороняющихся. Французские подкопы тоже играли не последнюю роль, облегчая будущий штурм, который (из-за отсутствия занемогшего Ричарда) все же не достиг успеха.

В конце концов, гарнизон, испугавшись, что будет весь истреблен при удачном приступе, который наверняка последует за еще одной сокрушительной бомбардировкой, капитулировал. Продолжатель хроник Уильяма Тирского, одного из ведущих историков того времени, подвел лаконичный итог операции: «Осадные машины французского короля проломили городские стены настолько, что стало возможным прорваться внутрь и вступить в рукопашный бой, в то время как слава и подвиги английского короля внушали мусульманам такой ужас, что они совершенно упали духом, поняв, что пришел конец». Успех в Акре стал, таким образом, результатом совместных усилий, причем Филипп внес серьезный и впечатляющий вклад в победу. Когда во время осады пришла весть о подходе армии Саладина, Ричард ускакал воевать с мусульманами, а Филипп продолжал бомбардировку города. Филиппу не суждено было затмить великолепного Ричарда, но его роль как удачливого предводителя крестоносцев должна была возвысить его в глазах современников. То, что этого не произошло, во многом обусловлено, как указывалось выше, отношением к рыцарскому поведению и чести.

Вскоре после взятия города (и своей доли трофеев) Филипп прервал свое участие в походе и отправился на родину. Этот неожиданный отъезд привел крестоносцев в смятение. Современники писали о «презрении и ненависти» и «безмерном позоре», о «постыдном и вопиющем» поступке французского короля и даже об «пугливых кроликах». Этот отъезд катастрофическим образом сказался на репутации Филиппа; для многих он попросту свел на нет его весомый вклад в падение Акры. По словам Ричарда Девиза, английский король был «обременен королем французским, [Филипп] висел на нем, словно кошка, к хвосту которой привязали тяжелый молоток». Несмотря на то, что основные свои силы он оставил в Акре, окончательный провал крестового похода, целью которого был Иерусалим, был и на его совести.

Ни одно из объяснений поступка Филиппа не сыграло ему на руку. Лучшее, чем могли воспользоваться его сторонники, — это подозрение о переговорах Ричарда с Саладином, его болезнь и страх быть отравленным (Филипп в этом смысле был параноиком, страшно опасаясь любого намека на покушение). Недуг, которым он страдал, нашел отражение в источниках; но то, что он оставил грандиозное предприятие из-за выпадения волос и ногтей, едва ли могло помочь позитивному восприятию Филиппа в качестве военачальника. Зато когда заболел Ричард, он велел поднести себя на носилках к стенам города, чтобы произвести символический выстрел из арбалета и тем самым взбодрить своих воинов. Подобные эпизоды делали Ричарда Львиное Сердце героем, сравняться с которым не мог никто.

В качестве прочих объяснений неожиданного отъезда Филиппа II Французского приводились его ревность по отношению к Ричарду и неприятие его заносчивости. Истинная причина, признанная рядом историков, едва ли может считаться более уважительной; это был чисто политический шаг, продиктованный возможностями, которые открывались перед французским королем на родине, в то время пока Ричард находился в Святой Земле. Каким бы антирыцарским этот поступок ни выглядел, все же это было мудрое признание со стороны Филиппа, что Ричард как полководец намного лучше него; хотя до возвращения Ричарда Филипп добился кое-какого прогресса в военном отношении. Даже один из ярых сторонников Ричарда, оставивший воспоминания о третьем крестовом походе, вынужден был смягчиться: «И все же не стоит полностью очернять французского короля. Он приложил немало усилий при штурме города. Он оказывал помощь и поддержку огромному количеству людей, и само его присутствие способствовало более успешному завершению столь великого начинания».

Сильная сторона Филиппа заключалась в осознании собственных слабых сторон и признании силы соперника. Если бы Филипп пошел на поводу у традиции, проявил бы исконно рыцарский характер и сошелся бы в поединке с Ричардом, хронисты наверняка с восторгом и во весь голос пели бы славу ему, Ричарду и рыцарству в целом. В военном отношении для Франции это обернулось бы катастрофой, потому что со стороны это выглядело бы как единоборство страдающего ожирением пуделя с мускулистым английским питбультерьером. Заведомо неравный поединок длился бы недолго. Ричард понимал это и годами, на всем протяжении англо-французского конфликта, безжалостно дразнил Филиппа, вызывая того на бой.

Ричард Львиное Сердце стал воплощением воинствующего монарха: его слава и величие ослабляли решимость врагов, лишали их мужества; его лидерские качества вдохновляли подчиненные ему войска и привлекали на его сторону многих других людей. Все с точностью до наоборот выглядело в отношении Филиппа, которому мешал его менее агрессивный характер. Но было ли так на самом деле? Ясно, что послужной список Ричарда говорит сам за себя. Но каких бы преимуществ он ни добился на воинском поприще, все они сведены на нет в связи с его гибелью в бою при осаде Шалю-Шаброля неподалеку от Лимузена в 1199 году. Последствия для его королевства и всей империи оказались крайне пагубными — Ричарду наследовал безвольный и малосведущий младший брат Иоанн. Попытки заново оценить Иоанна в позитивном смысле, взяв за основу его эффективную бюрократию, и несколько обелить его незавидную репутацию, встретили твердый отпор у ведущих историков. Иоанн, за свои поражения получивший прозвище «Мягкий меч», был никудышным полководцем и плохим королем. Он обладал рядом малопривлекательных черт того же Филиппа Французского и, подобно ему, избегал непосредственного участия в сражении. Важное различие между ними заключалось в том, что Филипп вникал в военное дело, а также осознавал ценность таких качеств, как последовательность, решительные намерения и умение управлять людьми. Иоанн был всего этого лишен, и в результате терпел от Филиппа одно поражение за другим. За пять лет, в течение которых Иоанн находился у власти, начиная с 1199 года, Филиппу удалось воплотить в жизнь давнюю мечту французских королей — присоединить Нормандию. Но он не остановился на этом и добился выдающейся победы в битве при Бувине в 1214 году.

Будь Ричард жив, то весьма спорно, пала бы Нормандия или нет. Нежелание Филиппа Августа подвергать себя риску во время крестового похода, надо признать, сослужило ему в итоге неплохую службу, а безрассудная отвага Ричарда принесла ему щедрые дивиденды, однако, в конце концов, привела к гибели. Иоанн не только растерял все, чего добился Ричард, но едва не отдал английскую корону в руки французов в 1216 году, а Франции изрядно помогли и военные достижения Филиппа, и стабильность его правления. В битве при Бувине — сражении, которого он старался избежать, — Филиппу угрожала серьезная опасность, после этого он доверил военные походы своему сыну Людовику (будущему королю Франции Людовику VIII), прозванному за смелость в бою Львом. Несмотря на свои военные успехи, Филипп все же больше полагался на слова, а не на поступки. Короли ревностно оберегали образ, который создавали, и Филипп в этом смысле не был исключением, но попытки изобразить его в стиле Ричарда весьма неубедительны. Так, Гийом Бретонский описывает весьма неправдоподобный эпизод, как Филипп закусывает губу, сгорая от нетерпения броситься в битву. Удерживают короля от столь опрометчивого поступка только мудрые советы членов его свиты. Советники предупреждают государя о безрассудности и пагубности такой отваги: «Ступай… а мы пока сдержим врага. Наша смерть — небольшая потеря, но в тебе таится надежда и слава всего королевства; ведь пока ты в безопасности и добром здравии, Франции нечего бояться». И Филипп с превеликим удовольствием воспользовался таким советом, можно нисколько не сомневаться. Каким бы робким и даже малодушным ни казался такой поступок, но все же королю благоразумнее по возможности избегать опасности: долгое и стабильное правление Филиппа доказало ценность и состоятельность такого подхода.

С воинской точки зрения Ричард и Филипп демонстрировали разительные отличия. В этом отношении Ричард был намного более проницательным, и, что касается полководческого искусства, то ему не было равных. Но завоевания Филиппа служат наглядным подтверждением эффективности методов последнего. Общим у них было, наверное, глубокое понимание природы войны и того, как следует воевать, а также главных качеств, необходимых безжалостному и решительному вождю для достижения его целей. Это проявилось в том, как сурово обошелся Ричард с гарнизоном Акры, а Филипп — с мирными жителями из гарнизона Шато-Гайар во время своего завоевания Нормандии. Если дело касалось жестокой расплаты, то эти два короля были под стать друг другу. Узнав, что Филипп истребил большой отряд валлийских наемников, английский король Ричард Львиное Сердце велел сбросить трех французских пленников с башен Шато-Гайара, еще пятнадцати — выколоть глаза, а одному оставить один глаз, чтобы он смог привести своих ослепленных товарищей к Филиппу. Тот в долгу не остался и ответил в той же манере: «так, чтобы никто не мог усомниться, что силы и храбрости у него не меньше, чем у того же Ричарда», — как повествует Гийом Бретонский. Один пытался устрашить другого; причем милость проявлять никто не спешил, поскольку это могли счесть за признак слабости. Как и в сфере преступлений и наказаний, милость ценилась только тогда, когда раздавалась экономно; на войне к ней тоже прибегали, однако слишком милостивого правителя могли понять превратно и приписать его мягкость недостатку решимости и силы. Королю-воину надлежало поступать так, чтобы его боялись, а не уповали на его доброту. Поэтому подтекст войны был весьма и весьма пугающим.