Глава первая ГЕРАКЛ РЕВОЛЮЦИИ (МАЙ — ОКТЯБРЬ 1789)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава первая

ГЕРАКЛ РЕВОЛЮЦИИ (МАЙ — ОКТЯБРЬ 1789)

Как славно для Франции и для нас, что эта великая революция не стоила человечеству ни крови, ни слез… Мы можем надеяться, что напишем новую человеческую историю.

Из письма графа де Мирабо к своим избирателям, июнь 1789 года

I

Весной 1789 года Версаль напоминал собой растревоженный улей. Дни, которых так долго ждали, наконец настали; со всех концов страны прибывали те, кого избрал народ, чтобы привести в порядок финансы, после чего Франция естественным образом продолжила бы движение вперед.

2 мая король принял делегатов от третьего сословия; неизвестно, участвовал ли Мирабо в этом унылом шествии, отнюдь не способствовавшем поднятию престижа монархии. Депутаты смотрели на монарха, которого раньше почитали наравне с Богом, с некоторым разочарованием, самые вольнодумные признавались даже, что он показался им заурядным человеком. Весьма вероятно, что Мирабо, пророк новой эпохи, не унизился до того, чтобы выстаивать очередь в приемной дворца.

4 мая депутаты всех трех сословий двинулись торжественной процессией от прихода Богоматери до Версальского собора. Впереди шли депутаты от дворянства в ярких пестрых костюмах. Далее — духовенство в черных сутанах, с вкраплениями фиолетового и красного цветов — облачение епископов и кардиналов. Завершавшие шествие депутаты от третьего сословия, облаченные в судейские мантии, шли темной кучей. Самое исчерпывающее свидетельство об этом дне принадлежит дочери Неккера, госпоже де Сталь. Она писала: «Особенно заметен был граф де Мирабо. Никакое другое имя среди 600 депутатов от третьего сословия еще не прославилось. Мнение об его уме было серьезно преувеличено страхом, с каким относились к его безнравственности. Трудно было отвести от него взгляд: его огромная шевелюра выделяла его из толпы; складывалось впечатление, что его сила зависела от нее, как у Самсона; его лицо черпало свою выразительность в самой своей некрасивости, и всем своим видом он наводил на мысль о необузданной силе, но такой силе, какая должна быть у народного трибуна». Интеллектуалка, написавшая эти строки, смотрела в тот решающий день на заклятого врага своего отца; она была напугана его мощью, но надеялась, что дурная репутация уравновесит эту силу, сведя ее на нет. Вся драма последних месяцев жизни Мирабо как раз и заключена в этом противостоянии низости и величия.

В день, отведенный для торжеств, Мирабо знал, что он всего лишь статист среди 1200 избранников народа; но этот статист жаждал стать актером. Уже 2 мая, как будто свобода печати была дарована без всяких условий, депутат от Экса объявил о выходе первого номера «Журнала Генеральных штатов». Когда, гордо запрокинув голову, он шел по улицам Версаля, он был почти уверен, что те, кто на него смотрят, прочли его газету и поразмыслили над эпиграфом из Вергилия: «Novus nascitur ordo»[36].

В соборе Мирабо, не привыкший к христианской помпезности, выслушал необычную проповедь монсеньора де Ла Фара, епископа Нанси; сей богатый князь церкви поносил существующий порядок, не столько чтобы защитить народ, сколько чтобы самому укрыться от налогов, ибо стрелы, пущенные прелатом, метили прежде всего в налоговиков, неприятности с которыми он предчувствовал. В страхе перед будущими сборщиками налогов, монсеньор даже воскликнул: «Эти жалкие вымогатели творят свое варварство, прикрываясь именем нашего доброго короля, справедливого и отзывчивого монарха». В этот момент под сводами собора раздались аплодисменты и пробудили от сна задремавшего Людовика XVI. Мирабо отметил этот факт в своем отчете и кратко выразил суть епископской речи в довольно удачной фразе: «Франция, твоей воли достаточно».

На следующий день, 5 мая, Мирабо был готов сыграть политическую роль. Депутаты от третьего сословия, сбившись в покорное стадо, долго дожидались, пока церемониймейстер, маркиз де Дрё-Брезе, рассадит их по скамьям в зале Малых забав. В это время Мирабо внимательно перечитывал речь[37], которую он приготовил, чтобы произнести в подходящий момент во время первого заседания. Конечно, было еще неизвестно, возможно ли будет депутату от третьего сословия подать голос в первый же день, особенно в присутствии Людовика XVI. В самом деле, по протоколу, который было бы трудно соблюдать, депутаты от разночинцев могли обращаться к королю, лишь стоя на коленях, — сложно представить себе Мирабо в такой униженной позе. Войдя, в свою очередь, в зал, где решится судьба Франции, Мирабо был встречен робкими аплодисментами, быстро потонувшими в презрительном ропоте. «Он понял его смысл, — уверяет госпожа де Сталь, — но, гордо проходя через зал к своему месту, как будто готовился породить достаточно волнений в государстве, чтобы смешать ранги уважения, как и все прочие».

Это мнение сложилось постфактум; во время первого заседания Мирабо был замечен лишь по приходе; все остальное время внимание депутатов и зрителей было сосредоточено на других вещах.

После полудня вошел король в расшитом фраке, на его треуголке сверкал бриллиант «Регент»; за ним шла королева в серебряном газовом платье, усыпанном белыми блестками; позади следовали принцы крови и министры в роскошных костюмах.

Беглый луч солнца в последний раз сверкнул по позолоте аксельбантов, потом речь короля раскрыла двери новым событиям. Эта тусклая и благодушная, порой напыщенная речь вызвала аплодисменты; их удостоилось королевское величие, а не разочаровывающие слова монарха. Тот не затронул ни одного из вопросов, будоражащих умы; оставалось по-прежнему неизвестно, будут ли сословия заседать вместе и как станут голосовать.

Когда король закончил, он предоставил слово хранителю печатей, неловкому де Барантену. Министр выражался цветисто и неясно; вопрос о заседаниях по сословиям так и остался открытым. Потом целых три часа Неккер натужно жонглировал цифрами; если следовать логике его речи, выходило, что дефицита бюджета никогда и не было, так что непонятно, зачем созвали Генеральные штаты — без них можно было прекрасно обойтись.

Пробило уже шесть часов вечера; депутатов мучили заботы, связанные с продолжительностью заседания, открывшегося на заре. Так что Мирабо сам отказался от мысли попросить слова, в чем ему, вероятнее всего, отказали бы.

Остается только гадать, как приняли бы заготовленную им речь, в которой, в частности, говорилось: «Возглавляемые Вашим Величеством, мы — и только мы — имеем право определить форму заседаний, но сир, вы, несомненно, имеете право помешать тому, чтобы сей важный вопрос — должны ли сословия разделиться или остаться вместе? — был решен прежде, чем рассмотрен. А так и будет, сир, если вы допустите, чтобы мы с самого начала разделились. Естественное состояние всякого собрания — разумеется, соединение всех его членов; они обычно едины, пока не разделятся. Чтобы решить, что они разделятся, нужно, конечно, их объединить, но было бы более чем странно разделить их, чтобы узнать, останутся ли они вместе».

При всей своей справедливости, эти идеи были не новы; Мирабо уже излагал их почти в том же виде в «Письмах к Черутти», и непохоже, чтобы тогда они оказали воздействие на короля и его министров. Таким образом, будь эта речь произнесена в день открытия штатов, она вряд ли изменила бы намерения Людовика XVI и его Совета, к тому же эти намерения были слишком расплывчаты, чтобы их можно было атаковать в лоб. В самом деле, в последних числах апреля 1789 года король задумал изменить состав правительства, чтобы окружить себя людьми, решительно настроенными сохранить монархические институты в их неприкосновенности. Однако, предоставив депутатам право самим решить, будут ли они голосовать поименно или по сословиям, он продемонстрировал свою слабость. Эта нерешительность могла дать понять, что монархия ждет от Генеральных штатов некоего чуда — восстановления бюджетного баланса, притом чтобы никому не пришлось ничем жертвовать.

II

Не сумев ни произнести свою речь, ни включить ее в протокол первого заседания, Мирабо частично опубликовал ее в номере своего «Журнала Генеральных штатов» от 6 мая, дополнив ее комментарием, из которого следовало, что удобный случай был упущен.

Такая позиция не пришлась по вкусу Людовику XVI и его министрам. Было тотчас издано два королевских указа; первый напоминал, что печать несвободна; второй запретил газету Мирабо и пригрозил издателю санкциями.

Словно от камней, брошенных в воду, от этих указов разошлись круги в разные стороны. Собрание парижских выборщиков, завершавшее назначение депутатов, выразило протест против этих мер через печатный орган адвоката Тарже. Зато пресса, находившаяся на содержании у Неккера, яростно набросилась на Мирабо. Один памфлетист, назвав его «депутатом ада», закончил так: «Какой честный человек посмеет сидеть рядом с г-ном де Мирабо? У него одна система — постоянство в порочности».

Довольно ловко Мирабо обошел препятствия: заменил свою газету «Письмами к избирателям», которые выполняли ту же роль, но которые нельзя было запретить, поскольку каждый депутат имел право и даже был обязан отчитываться в своей деятельности перед избирателями. Тем не менее поведение правительства заставляло задуматься. Благодушие короля, возможно, было напускным; за раздельными заседаниями палат мог скрываться некий умысел; возможно, против представителей народа замышлялся переворот. В одном из личных писем, в середине мая 1789 года, Мирабо выразил свои опасения и выстроил альтернативный ряд: «Если бы у г-на Неккера была бы хоть капля таланта, он уже через неделю получил бы 60 миллионов от налогов, 150 от займов, а на восьмой день распустил бы нас; если бы у г-на Неккера была хоть капля характера, он стал бы кардиналом де Ришелье по отношению к двору и возродил бы нас; если бы у правительства было хоть немного ловкости, король объявил бы себя демократом, а мы, по сути, смогли бы стать второй Данией».

Похоже, что первое беспокоило Мирабо не менее двух недель; третье сословие погрязло в бездействии; хотя депутат от Экса был в нем первой головой, к нему все еще мало прислушивались. Он более властвовал над общественным мнением в стране, чем над собранием депутатов. «Письма графа де М. к своим избирателям» вызывали много шума; такие слова, как «Совершенно верно, что вместо того чтобы даровать народу свободу, ему выковывают цепи», обратили к Мирабо множество слушателей. Через несколько дней правительство подало в Парижский парламент жалобу на эти пасквили, но парламент не стал ее рассматривать, заявив, что здесь «нет мотива для разбирательства». Это значило негласно утвердить принцип свободы печати. Поняли это не сразу; преимущество, в котором находился Мирабо перед существующим порядком, не обеспечило ему немедленного главенства в Собрании. Однако успех склонил его к последней предусмотренной им возможности: поскольку король при поддержке духовенства и дворянства как будто собирался отказаться от немедленного голосования по налогам, ожидаемым от Генеральных штатов, а затем от их роспуска, не следовало ли предположить, что король, избавившись от двух первых сословий, решится править, опираясь единственно на народ, как в Дании со времен революции 1660 года? В таком случае у монархии будет прочный базис, который окажется еще надежнее, если она последует советам графа де Мирабо; если так, то частные интересы монархии совпадут как с интересами депутата от Экса, так и с общими интересами страны.

Данные обстоятельства способствовали событию, которое могло бы иметь большое значение, однако осталось незамеченным; в то время о нем не узнал никто, кроме его действующих лиц, оно осталось без последствий; и все же оно проливает дополнительный свет на характер Мирабо и заслуживает упоминания.

Это событие произошло между 20 мая и 10 июня 1789 года — точнее установить невозможно. Почувствовав колебания третьего сословия и пересчитав, сколько в нем есть стоящих людей, Мирабо решил, что ближе всего к его взглядам стоит Малуэ — единственный интендант, заседавший в Штатах.

Малуэ долгое время прожил в Провансе, исполняя свои обязанности в Тулоне; он был одним из близких друзей госпожи де Мирабо, и, возможно, поэтому Мирабо неоднократно нападал на него в «Письмах к избирателям». Тем более примечательно, что он пожелал увидеться с ним наедине; встреча состоялась у дю Ровре, в присутствии еще одного женевца — Дюмона, оставившего в своих «Мемуарах» много ценных замечаний о Мирабо.

— Мне захотелось объясниться с вами, — сказал Мирабо Малуэ, — потому что, несмотря на вашу умеренность, я распознал в вас друга свободы, и возможно, я еще больше, чем вы, напуган брожением в умах и несчастьями, которые могут из-за этого произойти. Я не из тех, кто может трусливо сдаться деспотизму. Я хочу свободную конституцию, но монархическую. Я не желаю крушения монархии, и если заранее не принять мер, то в нашем собрании есть столько дурных голов, неопытных и возбужденных людей, столько неразумного сопротивления и резкости в обоих первых сословиях, что я, как и вы, опасаюсь сильнейших потрясений.

Честный Малуэ рассудил, что эти речи слишком разумны, чтобы не быть искренними. Он ответил, что тоже сторонник реформ и предоставления конституции, соответствующей пожеланиям народа, но что лично он сомневается в том, чтобы министры следовали четкому плану.

— Ну что ж! — ответил Мирабо. — Предложите им встретиться со мной и переговорить.

Малуэ согласился. Принимая во внимание натянутость отношений Мирабо с министрами, с которыми он хотел встретиться, задача ему выпала сложная; Неккер и Монморен неохотно приняли его предложение: оба подумали, что у них опять станут выпрашивать деньги.

В назначенный день Монморен уладил все так, чтобы не явиться на встречу; к несчастью, и Малуэ задержали в последнюю минуту; Мирабо оказался лицом к лицу с Неккером.

Все могло еще уладиться. Однако Мирабо явился не как проситель, а как представитель народа. Он собирался разговаривать, как сильный с сильным. Он открыто потребовал у премьер-министра изложить его планы. Неккер высокомерно ответил:

— У вас ко мне какое-то предложение? Я слушаю.

Мирабо отрезал:

— Мое предложение — пожелать вам всего хорошего.

Взял шляпу и вышел, не сказав более ни слова.

Через несколько минут после этой «беседы» Малуэ встретил Мирабо. Тот сказал только:

— Я больше не вернусь, но они скоро обо мне услышат.

События, произошедшие в период с 6 мая по 23 июня 1789 года, подтвердили правоту этих слов.

Ill

В речи, не произнесенной 5 мая, Мирабо заранее указывал на ошибку, которую совершали король и его министры, колеблясь по поводу столь важных вопросов, как разделение или соединение сословий, поименное голосование, условия проверки полномочий. При таких обстоятельствах (а в истории редко складывались ситуации сложнее этой) самой большой ошибкой было играть на двусмысленностях. Проницательные умы осознали это уже утром 6 мая.

В тот день депутаты узнали, что место, предназначенное для их собраний, будет готово к девяти часам утра. Зал Малых забав, где прошло первое заседание, отдали третьему сословию; депутаты отправились туда и сделали вид, будто находятся в общем зале заседаний трех сословий, нарочито дожидаясь прибытия привилегированных, чтобы приступить к проверке полномочий. Но депутаты от духовенства и дворянства собрались отдельно. Тем самым утверждался принцип посословного голосования, который давал преимущества привилегированным сословиям. К полудню разрыв стал очевиден, и, как писал в тот момент Мирабо, «замечательный случай был окончательно упущен». Было бы ошибкой полагать, что решение, принятое третьим сословием утром 6 мая 1789 года, ясно выражалось в повестке дня; депутаты продолжали выжидать; кое-какие вожаки, возможно, знали, чего хотят, не будучи уверенными при этом, удастся ли им добиться желаемого. Зрелище этого разношерстного сборища было удручающим. «Представьте себе, — писал Мирабо, — более пятисот человек, помешенных в один зал, незнакомых друг с другом, собранных из разных мест без руководителя, без иерархии, одинаково свободных, одинаково равных, никто не имеет права командовать, никто не считает себя обязанным подчиняться, все хотят, на французский манер, быть выслушанными, и никто не желает прислушиваться к другим».

Многочисленные зрители наблюдали эту картину. Беспорядок создал у них неблагоприятное впечатление. Мирабо закончил свою статью ободряющей фразой, обращенной к участникам: «Вы начали с хаоса; но разве мир зародился из чего-то иного?»

К почти ежедневным письменным выступлениям Мирабо присовокуплял устные; впрочем, в первые дни ему не удалось вдохновить своих коллег, которые, будучи подвержены общественному мнению, заранее не доверяли своему собрату. Однако депутаты прислушивались к его заявлениям, в частности, они вняли его мнению о том, что третье сословие не должно посылать делегатов, уполномоченных вести официальные переговоры с двумя другими сословиями.

Через несколько дней после этого выступления, 18 мая, он увлек за собой аудиторию, умоляя не порывать с двумя первыми сословиями: он говорил об особенностях дворянства и духовенства, и тут его политические взгляды зашли очень далеко. Мирабо был убежден, что дворянство, разрывающееся между придворной аристократией и провинциалами-ретроградами, окажется ни на что не способным, если предоставить его самому себе; напротив, состав депутатов от духовенства, более демократический, нежели аристократический, позволяет надеяться на союз этого сословия с третьим. Если такое случится, то либо дворянство исключит себя из нации, либо придется соединить три сословия в одно собрание. Соединение сословий — ключевая идея дебютировавшего на Собрании оратора. Именно для ее обоснования Мирабо произнес несколько неожиданную речь в защиту духовенства, сдобрив ее общеполитическими соображениями и завершив выпадом против Неккера.

Его не поддержали: нескольких слов, произнесенных пастором Рабо-Сент-Этьеном, депутатом от Нима, хватило, чтобы отмести предложения депутата от Экса. Рассмотрев предложение делегата-протестанта, собрание постановило, что представители третьего сословия должны договориться с представителями двух первых сословий о методе проверки полномочий. «Говорят, что, чересчур усердствуя, я погублю общее дело», — горько признался Мирабо Дюмону.

Однако неделей позже он взял реванш: 25 мая его предложение по выработке временного регламента собрания было принято подавляющим большинством голосов. Ему все же пришлось сцепиться с Мунье, депутатом от Дофине, который съязвил:

— Я не могу согласиться с нынешним мнением господина графа де Мирабо.

Тогда вмешался другой депутат и заметил, что «не следует постоянно упоминать о рангах и достоинствах в собрании равных людей». И вот тут Мирабо бросил фразу, произведшую большое впечатление:

— Я придаю столь мало значения своему графскому титулу, что готов подарить его любому желающему. Самый прекрасный мой титул, единственный, которым я горжусь, — титул представителя большой провинции и большого числа моих сограждан.

После этой реплики он поставил на голосование свое предложение о регламенте — оно было принято 436 голосами против 11. Чтобы просветить своих коллег, Мирабо предоставил в их распоряжение регламент английской Палаты общин; впрочем, произведение сэра Сэмюела Ромильи не было до конца понято французскими депутатами, которые впоследствии предпочли режим Собрания, а не двухпалатного законодательного органа. Против этого Мирабо поначалу не возражал. Его только с каждым днем все больше раздражало упорство дворян: 27 мая он посоветовал прекратить давать им авансы и ясно высказался за союз третьего сословия с духовенством, неизбежность которого доказал несколькими днями ранее. Возможно, к нему бы прислушались, но тут маневр короля поставил все под вопрос. Под давлением аристократов от духовенства Людовик XVI предложил депутатам от всех трех сословий возобновить через посредство своих комиссаров примирительные совещания в присутствии министра юстиции. Депутаты были уже готовы дать согласие, когда поднялся Мирабо.

— Что все это значит? — спросил он. — Проявление мужества, терпения и доброты со стороны короля, но в то же время — ловушка. Она расставлена рукою тех, кто неточно сообщает ему о положении дел и настроении умов, ловушка со всех сторон, ловушка друидов. Гибель, если исполнить желание короля, гибель, если ответить отказом… Пройдем же между двумя этими подводными камнями; мы, разумеется, примем предложение короля, но предварим совещания шагом, который раздавит интригу и обличит клевету…

До сих пор колебавшееся, Собрание последовало за Мирабо и приняло следующее решение: «после каждого совещания комиссары трех сословий будут составлять протокол». Однако депутаты отказались, как требовал депутат от Экса, послать королю обращение.

Мирабо-Бочка, депутат от лимузенского дворянства, громко потешался над полупровалом своего старшего брата: «Его мало слушают, хоть он и много говорит». Однако выступление Мирабо произвело столь сильное впечатление на депутатов, что они очень скоро выказали ему доверие. 1 июня он был избран заместителем старшины временного президиума. Председатель президиума — астроном Бальи — был избран за два дня до того депутатом от Парижа и сразу стал самым почитаемым членом Собрания третьего сословия. Теперь, когда у Собрания появились президиум и что-то вроде регламента, можно было вести работу более согласованно.

5 июня Мирабо добился принципиального решения о том, что делегация от третьего сословия отправится к королю, чтобы попросить о совместной проверке всех полномочий. Эта мера казалась тем более своевременной, что дворянство уже заявило об утверждении своей палаты, и духовенство тоже сильно продвинулось вперед.

Сдержанность короля происходила в основном от его природной нерешительности, обусловленной воздействием противоположных влияний. Остальное было вызвано домашними бедами: его старший сын, маленький герцог Нормандский, наследник французского престола, уже месяц тяжело болел; он скончался 4 июня в замке Медон. Людовик XVI каждый день ездил к нему туда; он воспользовался этим предлогом, чтобы отложить совещание, обещанное депутатам третьего сословия.

Мирабо, избранный в состав делегации, решил, что момент благоприятен для немедленных действий; 10 июня на заседании «общин», он вытолкнул вперед аббата Сьейеса. Тот, посовещавшись с коллегой из Экса, впервые взял слово: он потребовал послать последнее предупреждение дворянству и духовенству, а затем, каков бы ни был ответ, провести перекличку присутствующих и начать общую проверку полномочий депутатов всех сословий вне зависимости от их явки на заседания. Постановление Сьейеса было принято с одной поправкой: «предупреждение» заменили на «приглашение».

11 июня Бальи удалось передать королю «Обращение», составленное неделю назад; 12-го Людовик уехал на охоту[38], никак не ответив на просьбу третьего сословия. Тогда депутаты решили начать перекличку по бальяжным округам. Этот тактический ход сдвинул ситуацию с мертвой точки. В течение нескольких дней к третьему сословию присоединились двадцать депутатов от духовенства.

Во время переклички произошел инцидент: чей-то голос в зале воскликнул, что нужно вывести всех посторонних и что среди зрителей есть шпион, изгнанный из своей страны и перешедший на содержание к английскому королю; этот подозрительный тип постоянно делает записи; к виновному потянулись указующие персты. Им оказался не кто иной, как дю Ровре; он добросовестно вел стенограмму заседаний, чтобы публиковать отчеты о них в «Письмах графа де М. к своим избирателям». Перекрывая гвалт и водворяя порядок, Мирабо, великолепно импровизируя, восстановил спокойствие. Он представил дю Ровре как «одного из самых уважаемых граждан в мире» и как мученика за свободу; потом, увлекшись, набросал сжатую картину революций в Женеве и призвал Францию внедрить в жизнь провозглашенные ими принципы.

Зал зааплодировал; Мирабо имел большой успех, оставшийся без последствий, поскольку 15 июня, когда закончилась перекличка, он не сумел провести свое постановление о названии нового собрания.

— Не принимайте названия, которое пугает, — посоветовал он. — Подыщите такое, которое нельзя будет у вас оспорить, более мягкое, но не менее внушительное в своей полноте, которое подойдет во все времена, сохранится при любом развитии событий. Название «представители французского народа» останется неизменным, когда ваши принципы будут известны, когда вы предложите хорошие законы, когда вы завоюете народное доверие.

К нему не прислушались; большинство заранее поддержало название, предложенное двумя малоизвестными депутатами — Леграном и Пизоном дю Галаном, и поддержанное Сьейесом. Они предложили назвать депутатов Генеральных штатов от третьего сословия «Национальным собранием».

Прежде чем это предложение было вынесено на голосование, Мирабо снова взял слово; в ночь с 15 на 16 июня он произнес вторую речь, призывая к осторожности. Он считал, что лучший способ обречь революцию на провал — потребовать слишком многого. Он восстал против деспотизма собраний и отстаивал принцип королевского вето как гарантию свободы граждан.

Эти слова, которых от него никто не ожидал, были встречены враждебно; возможно, впервые кто-то прошептал: «измена». Однако мысль Мирабо соответствовала его глубокому убеждению; он в самом деле ненавидел деспотизм и узрел его зарождение в хаосе необузданного собрания. Речь закончилась так поздно, что депутаты разошлись, не проголосовав. На заседании 16 июня Мирабо снова поднялся на трибуну; он в очередной раз стал отстаивать свое название «представители народа», и дал последнему слову толкование, ставшее знаменитым:

«Меня хотели поставить перед неразрешимой дилеммой, говоря, что слово „народ“ означает слишком много или слишком мало: слишком много — „нация“, populus, слишком мало — plebs, сословие, отдельный класс, что никому не нужно. Опасались даже, что это слово может означать то, что латиняне называли vulgus, англичане называют mob, а дворяне, как знатные, так и простые, дерзко называют „сбродом“. Именно в этом и состоит преимущество слова „народ“, обладающего столькими различными значениями. Да, именно потому, что имя народа не слишком уважаемо во Франции, потому, что его с презрением произносят в покоях аристократов, именно поэтому мы должны… Разве вы не видите, — заключил он, — что имя „представителей народа“ вам необходимо, потому что оно привлечет к вам народ, эту внушительную массу, без которой вы будете лишь индивидуумами, слабым тростником, который переломают стебель за стеблем».

Тут поднялся ропот. Когда Мирабо захотел привести в пример своим коллегам «батавских героев, давших свободу своей стране и покрывших себя славой под именем гёзов» (нищих), оратора прервали громкими восклицаниями. Самые неистовые из его коллег обрушились на него, обозвав аристократом, мерзавцем, продажной шкурой и призывая покинуть зал. Он остался невозмутим; когда буря стихла, он холодно заявил:

— Господин председатель, я оставляю на вашем столе отрывок, вызвавший столько ропота и столь плохо понятый. Я согласен, чтобы все друзья свободы судили обо мне по его содержанию.

Затем он с достоинством вышел и отправился домой. К нему приехали Дюмон и дю Ровре. Он зачитал им несколько пассажей из обруганной речи и, нимало не огорчаясь, заключил:

— Они меня не напугали. Через неделю я буду силен как никогда. Они сами придут ко мне, когда их завертит буря, которую они сами вызвали. Не сожалейте о происшедшем этим вечером. Люди думающие увидят в моем постановлении глубокий смысл. А этих дураков, которых я слишком презираю, чтобы их ненавидеть, я все же спасу даже против их воли.

IV

«Через неделю я буду силен как никогда». Эти слова, сказанные 15 июня, оказались точным предсказанием, поскольку уже 23-го числа Мирабо занял место, навсегда сохранившееся за ним в веках.

Прошла одна из самых тяжелых недель в истории: утром 17 июня собрание третьего сословия, к которому присоединились кое-кто из представителей духовенства, 491 голосом против 90 провозгласило себя Национальным собранием по предложению Сьейеса, призвав народ прекратить уплату налогов, если Собрание будет распущено.

«Это голосование — сама Революция», — писала госпожа де Сталь.

Мирабо на заседании не присутствовал. Зато там было отмечено непривычное присутствие королевского хранителя печатей; Барантен даже держал в кармане ответ, который Людовик XVI наконец-то удосужился дать третьему сословию на просьбу, поданную Бальи 11 июня. Раз министр юстиции не огласил ответ короля до голосования, значит, у него были на то веские причины, которые он скрыл от потомков. Можно предположить, что Барантен счел благоразумным обострить ситуацию до крайности. Возможно, он заключил, что бунт депутатов от третьего сословия поставит короля перед необходимостью распустить Генеральные штаты.

Мирабо, должно быть, разделял эту точку зрения.

— Какая жалость! — сказал он Дюмону. — Они воображают, что все кончено, но я не удивлюсь, если их прекрасный декрет приведет к гражданской войне!

Король и его Совет поняли, что им придется немедленно отреагировать. Четыре-пять дней после 17 июня и правительство, и Собрание потратили на обсуждение линии поведения. Эти два параллельных и направленных друг против друга течения в конце концов слились, вызвав взрыв.

Вероятно, первым побуждением королевской власти было отменить решение третьего сословия как незаконное; то же самое относилось к голосованию по налоговым вопросам, в результате которого существующие налоги были продлены до того момента, когда Генеральные штаты придут к согласию с королем, чтобы установить modus vivendi.

Похоже, что Неккер, переговорив с Малуэ и убедившись, что остановить волнения будет не так-то просто, посоветовал разработать программу уступок. Король, вероятно, согласился с премьер-министром, если только давление со стороны его братьев и королевы не склонило в противоположную сторону его вечно колеблющуюся волю.

Пока он находился в опасной нерешительности, поведение депутатов усугубило положение. 19 июня духовенство с небольшим перевесом голосов решило присоединиться к третьему сословию; меньшинство дворян, с одобрения герцога Орлеанского, утвердило принцип этого воссоединения. Вероятно, что такая позиция окончательно подтолкнула короля к сопротивлению; но тогда Неккер за ним не пошел.

Решение утвердить абсолютную власть путем проведения «королевского заседания», возможно, было принято 19 июня, поскольку утром 20 июня депутаты не были допущены в Зал малых забав, который был закрыт под предлогом ремонта. Тогда «общины» собрались в Зале для игры в мяч (Jeu de раите) и по предложению депутата Мунье принесли клятву не расходиться до тех пор, пока не будет выработана конституция Франции.

Мирабо присутствовал при этой знаменитой сцене и тоже дал клятву, однако без всяких комментариев. Его тревожило объявление о заседании в присутствии короля, он опасался серьезных последствий. «Вот так королей и возводят на эшафот», — пророчески сказал он Дюмону.

Королевское заседание было назначено на 22-е; в тот день граф д’Артуа счел остроумным арендовать Зал для игры в мяч, чтобы там нельзя было собраться; Национальное собрание провело заседание в церкви Святого Людовика. Представители духовенства присоединились к третьему сословию; несколько дворян, оставив своих собратьев, заняли место рядом со своими коллегами. Депутатам сообщили, что королевское совещание перенесено на завтра, 23-е. Мирабо посоветовался с Бальи по поводу того, как себя вести. Оба решили, что депутаты останутся в зале после ухода короля, даже если монарх прикажет разделить сословия, что заранее становилось невозможным, поскольку воссоединение уже почти произошло.

Заседание 23 июня прошло в атмосфере замешательства и натянутости. Возможно, ни один монарх не держал абсолютистские речи таким надменным тоном, как Людовик XVI. Король резко раскритиковал проявившийся раскол, затем возвестил чтение двух заявлений, в которых содержалась его основная воля.

В первом король потребовал у депутатов разделиться на три сословия, которые будут заседать по отдельности, с оговоркой, что, «с согласия монарха, они могут проводить совместные заседания». Людовик выразил неудовольствие деятельностью «общин» и отменил их постановления, принятые 17 июня.

Во втором заявлении говорилось, что король не допустит ни ограничения своей власти, ни ущемления прав привилегированных сословий, из чего ясно следовало, что привилегированные сословия, частично лишившиеся налогового иммунитета, сохранят преимущества, которые делали их ненавистными народу, в частности, феодальные права и доступ к военным чинам и важным административным должностям.

Часть дворянства и часть духовенства зааплодировали решениям короля, Мирабо со своей скамьи два или три раза надменно и неодобрительно бросил в их сторону: «Тихо, тихо там!», что оборвало рукоплескания.

Король снова заговорил и так закончил свою речь:

— Повелеваю вам, господа, немедленно разойтись, и пусть завтра поутру каждый явится в зал, отведенный для его сословия, чтобы продолжить заседания.

После этого повеления король удалился; дворянство и прелаты последовали за ним. Кюре и депутаты третьего сословия остались сидеть на своих скамьях, они не собирались расходиться.

Мирабо поднялся и воззвал к депутатам, и без того напуганным его дерзостью:

— Господа, сознаюсь, что только что услышанное могло бы явиться спасением для отечества, если бы дары деспотизма не были всегда опасны. Что это за оскорбительная диктатура? Силою оружия, осквернением национального храма — вот каким образом повелевают вам быть счастливыми! И кто отдает вам приказания? Ваш же уполномоченный, который должен принимать их от вас, господа, ведь мы облечены неприкосновенностью исполнителей политической миссии; от нас, наконец, от которых двадцать пять миллионов человек ждут верного счастья, ибо это счастье должно быть добровольно дано и принято всеми. Но свободу ваших заседаний сковывают. Военная сила окружает Генеральные штаты! Где же враги нации? Неужели Каталина у наших ворот? Я требую, чтобы вы, призвав все свое достоинство, всю свою законодательную власть, свято и ненарушимо хранили вашу клятву; а она не позволяет нам расходиться раньше, чем мы создадим Конституцию.

После такого изложения клятвы, произнесенной в Зале для игры в мяч, депутаты от третьего сословия остались сидеть на своих местах, однако большинство все еще пребывало в нерешительности. Была половина первого, присутствующие проголодались; рабочие уже суетились, снимая драпри и переставляя скамьи, чтобы привести зал в обычный вид.

Возможно, тем бы все и кончилось, если бы не вошел обер-церемониймейстер де Дрё-Брезе, в шляпе и с намерением проверить, ушли ли депутаты. Исторически не подтверждено, что он действовал по официальному приказу и должен был кого-то к чему-то принудить. Однако присутствующие набросились на него, велев ему обнажить голову; это было против протокола, поскольку Дрё-Брезе по своей должности представлял короля. Он бурно запротестовал, возможно, даже грубо, а потом, обратившись к председателю Бальи, спросил:

— Сударь, вы слышали, что сказал король?

Бальи, мирный ученый, не созданный для политических баталий, наверное, внутренне терзался. Он не ответил прямо и вполголоса спросил у своих коллег:

— Мне кажется, что собравшаяся нация не может получать приказов.

Тогда заговорил Мирабо со своей скамьи. Его слова были естественным продолжением его речи, прерванной появлением Дрё-Брезе, но на сей раз она была адресована конкретному человеку, представителю короля:

— Да, сударь, мы выслушали декларацию о намерениях, внушенную королю. Не вам, кто не имеет здесь ни места, ни голоса, напоминать нам о его словах… Если вам поручили вывести нас отсюда, вам придется применить силу, поскольку заставить нас покинуть наши места можно лишь с помощью штыков.

Воодушевленные таким ответом, депутаты хором закричали:

— Такова воля Собрания!

Дрё-Брезе довольно хладнокровно возразил:

— Я могу признать г-на де Мирабо только депутатом от округа Экс, а не выразителем воли Собрания.

Затем обер-церемониймейстер, словно не принимая во внимание этот инцидент, снова обернулся к Бальи; тот твердо заявил:

— Сударь, Собрание решило провести заседание после выступления короля; я не могу распустить его раньше.

— Таков ваш ответ, о котором я мшу сообщить королю?

Бальи кивнул, Дрё-Брезе машинально вышел, пятясь, словно склоняясь перед суверенным народом, а Мирабо насмешливо бросил ему вслед:

— Если появятся штыки, мы сбежим.

Бальи рассудительно ему заметил, что о штыках речи не было. Сьейес поправил положение, сказав:

— Сегодня мы являемся тем же, что и вчера; начнем заседание.

Мирабо попросил слова; вспомнив о годах, проведенных в королевских тюрьмах, он предложил такое постановление:

— Сегодня я благословляю свободу за то, что она дала столь прекрасные плоды в лице Национального собрания. Закрепим наши достижения, объявив неприкосновенной личность депутатов Генеральных штатов! Это не значит проявлять опасения, это значит действовать с осторожностью; это тормоз грубым наветам, сыплющимся на нас в адрес короля.

Бальи не поддавался; Мирабо добавил:

— Если мое постановление не будет принято, и вы не издадите декрет, сегодня же ночью шестьдесят депутатов будут арестованы, и вы в первую очередь.

Начали голосовать; 493 голосами против 34 депутаты объявили тех, кто осмелится их преследовать или арестовывать за убеждения, «подлыми изменниками нации, повинными в тягчайшем преступлении».

В первый раз после открытия Генеральных штатов предложение Мирабо было принято почти единогласно. Но, еще не зная того, он добился большего: в один миг он определил свое окончательное место в Истории.

V

Не будь Мирабо, обратили ли бы штыки в бегство депутатов третьего сословия, взбунтовавшихся против повеления абсолютного монарха? В этом один из сложнейших вопросов истории Франции. Однозначного ответа дать нельзя; штыки были наготове, но собирался ли король пустить их в ход?

Если верить свидетельству депутата д’Андре, после ответа, данного Дрё-Брезе, «двум-трем эскадронам личной охраны был дан приказ идти на Собрание и порубить его, если это потребуется для его роспуска». Группа депутатов от дворянства, в частности, герцоги де Ларошфуко, де Лианкур и де Крийон, маркиз де Лафайет и сам автор воспоминаний якобы встали между войсками и Собранием и преградили дорогу солдатам, не позволив перерезать представителей третьего сословия; командир отряда, заявив, что у него приказ, все же смешался и послал к королю за подтверждением; тогда Людовик XVI якобы решил отозвать гвардейцев.

Существует другая, не столь величественная версия, согласно которой Людовик XVI сразу ответил де Дрё-Брезе:

— Они хотят остаться? Ну и черт с ними, пусть остаются.

Было это часом раньше или часом позже, ясно одно: король не решился разогнать, а тем более перебить представителей третьего сословия «силой штыков». Ему претил такой образ действий, который, возможно, восстановил бы его власть. Даже сопоставляя самые противоречивые свидетельства, приходится заключить, что хотя при дворе была экзальтированная группа, намеревавшаяся решить проблему силой, ни у короля, ни у его министра не было кровавых замыслов.

Мирабо это знал лучше других; его обращение, возможно, было более продуманным, чем могло показаться, и было адресовано не королю, а этой самой крайней группировке, вознамерившейся верховодить при дворе. Через три дня король, в совершенном противоречии со своим выступлением 23 июня, приказал объединить три сословия. Он обратился с просьбой к оставшимся депутатам от духовенства и дворян соединиться с третьим сословием — решение, с которого, вероятно, было бы лучше начать.

Эти дни были отмечены мощными уличными беспорядками, началом бунтов. Мирабо не желал их, он оставался монархистом и не одобрял неистовства народа; он оставался верен своей программе: бороться с деспотизмом, будь он тиранией одного человека, злоупотреблениями группы или всемогуществом собрания. Верность глубоким принципам логически объясняет его поведение в тот период; только поверхностным умам его поведение могло показаться переменой или отступлением. Нужно было одновременно защищать монархию и сохранять благоволение народа; с этого момента Мирабо оказался невольником двойной необходимости, которая в конечном счете помешала ему исполнить свое предназначение.

Уже 27 июня, когда все три сословия впервые заседали вместе, Мирабо подошел к одному депутату от дворянства и сказал:

— Вы что, уже не узнаете старых друзей? Вы еще ничего мне не сказали.

Этот депутат, в бумагах которого содержится самое необычайное свидетельство о первых восемнадцати месяцах французской революции, тогда звался графом де Ламарком. Младший сын в одном из самых известных семейств Европы — немецком роде Аренбергов, — он родился в 1753 году, вырос в блестящем обществе, потом получил в наследство от деда по материнской линии, графа де Ламарка, владения во Франции. Вот так получилось, что один из знатнейших подданных Священной Римской империи год командовал гарнизоном в Юзесе, а потом явился к французскому двору, обладая титулом герцога и пэра. Близкий знакомый Ноайлей, Мерси-Аржанто и Безенвалей, герой романтических приключений, проживавший обычно в красивом особняке в предместье Сент-Оноре, в котором теперь находится посольство Великобритании, Ламарк был выдающейся личностью, высоко котирующейся в высшем обществе.

За годы, непосредственно предшествовавшие созыву Генеральных штатов, Ламарк близко сошелся с двумя людьми, которым предстояло сыграть важнейшую роль в дальнейших событиях: герцогом Орлеанским и Лафайетом.

Именно в конце этого периода граф де Ламарк и встретился впервые с Мирабо. Инициатором встречи был интендант из Марселя, известный благодаря своей административной деятельности и литературному творчеству, — знаменитый Сенак де Мейян, один из самых проницательных свидетелей тех смутных времен. В 1788 году он устроил ужин у принца де Пуа, чтобы свести Мирабо и Ламарка в присутствии виконта де Ноайля и супругов Тессе.

Мирабо сначала произвел неблагоприятное впечатление на Ламарка. Тот нашел его некрасивым, вульгарным, неестественным, дурно одетым; несколько пошловатых острот, отпущенных во время ужина, только усилили это впечатление. Затем перешли в салон, и Сенак де Мейян завел речь о политике. Мирабо поддержал ее столь блестяще, что Ламарк отозвал его в сторонку. Он заговорил с ним о Германии. Тогда Мирабо, долгое время там проживший, проявил такие познания, что его собеседник был окончательно покорен.

Начались частые встречи, во время одной из них Ламарк отвел Мирабо к герцогу Орлеанскому. Непохоже, чтобы принц понравился будущему трибуну; по меньшей мере, Мирабо неоднократно уверял Ламарка, что герцог Орлеанский не внушает ему доверия и что ему претит действовать в союзе с этим человеком.

Предвыборная кампания 1789 года разлучила Мирабо и Ламарка; последний, хоть и не француз, был избран депутатом от дворянства в округе Кенуа. Прозаседав в палате второго сословия до конца июня, он увиделся с Мирабо, чье имя теперь было у всех на устах, лишь на общем собрании.

Ламарк заверил Мирабо, что рад встрече и что надеется найти время для частых бесед с ним.

— С таким аристократом, как вы, мне всегда будет легко найти общий язык, — ответил Мирабо, приняв приглашение на ужин на следующий день.

Немного спустя оба сидели за накрытым столом.

— Вы сильно недовольны мною, — сказал Мирабо, испытывая такое чувство, будто его подвергают остракизму.

— Вами и многими другими.

— Если так, вам следует начать проявлять недовольство теми, кто живет во дворце. Корабль государства попал в страшнейшую бурю, а у руля никого нет.

Мирабо повел целую обвинительную речь против Неккера и отсутствия у него четкого плана.

— Но вы-то чего хотите добиться, раздувая огонь в самом Собрании и вне его?

— Судьба Франции решена, — живо ответил Мирабо, — слова «свобода» и «налоги, одобренные народом», разнеслись по всему королевству. Теперь уже из всего этого не выпутаться без создания правительства, более или менее напоминающего английское.

Он добавил, что не его вина в том, что дворяне-монархисты отвергли его из соображений личной безопасности. Да, он вынужден был стать вожаком народной партии.

— Пришло время уважать людей, исходя из того, что у них есть вот тут, во лбу, меж двух бровей, — сказал он наконец.

Ламарк, задумчиво его слушавший, сделал попытку доказать своему гостю, не в силах найти оправдание его революционным речам, что его замечательное красноречие не возместит того зла, какое он приносит стране.

— В тот день, когда королевские министры согласятся беседовать со мной, я покажу, что предан делу короля и спасению монархии.

Когда друзья прощались, Мирабо, энергично сжав руку Ламарка, высказал пожелание:

— Я бы хотел, чтобы мы могли чаще встречаться вот так, накоротке.

Сильно пораженный этим разговором, Ламарк долго над ним размышлял. Он оценил опасности, которым подвергалось правительство, и первостепенную роль, которую был призван сыграть Мирабо; сказал себе, что было бы не лишено смысла примкнуть к этой сильной личности во имя порядка, и решил внимательно наблюдать за ним, чтобы увериться в том, что его словам можно доверять; а затем следовало найти наилучший способ его использовать.

Несколько дней спустя Ламарк снова пригласил Мирабо на ужин, но на сей раз в компании нескольких важных гостей, включая герцога д’Аренберга, своего старшего брата, и герцога де Лозена, старого завсегдатая Общества тридцати.