Глава IV ПРЕЛЮДИЯ К СЛАВЕ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава IV

ПРЕЛЮДИЯ К СЛАВЕ

Отчет, адресованный Сенату Венеции в 1546 году послом Марино Кавалли, завершавшим третий срок пребывания во Франции, рисует на редкость выразительную картину состояния королевства и двора[288].

52-летний Франциск I держится благородно и величественно. Он крепок телом и духом. Природа наградила короля фонтанелью, благодаря которой он каждый год избавляется от скапливающихся в организме вредоносных жидкостей и, таким образом, способен прожить еще очень долго. Он много ест и пьет, а спит и того лучше и вдобавок помышляет об одних увеселениях. Любит изысканно одеваться, все его наряды отделаны галунами, вышивкой и драгоценными каменьями. Королевские колеты отлично скроены и блистают золотым шитьем. Рубашки — из тончайшего полотна и по французской моде виднеются сквозь прорези колета.

Насколько легко король выдерживает физические нагрузки, настолько умственная работа его тяготит, и почти всю ее он возложил на кардинала де Турнона и адмирала д’Аннебо. Однако «нет ни предмета, ни ученого труда, ни искусства, о коих он не мог бы рассуждать со знанием дела». Франциск I тратит на свое содержание 300 тысяч экю в год, из них 70 тысяч предоставляет королеве, хотя в прежние годы она имела 90 тысяч. Дофин, в свою очередь, получает доходы с Бретани и Дофинэ, что приносит ему 300 тысяч экю в год. Эти деньги он использует для оплаты 150 копейщиков личной охраны, содержания жены и детей, а также покрытия обычных и чрезвычайных расходов своего дома. Помимо трат на повседневные нужды король немало денег вкладывает в строительство: он уже возвел восемь великолепных дворцов и не намерен останавливаться на достигнутом.

Охота, включая довольствие, кареты, сбрую, собак, соколов и прочее, обходится более чем в 150 тысяч экю. Мелкие радости вроде пиров, маскарадов и прочих «подвижных игр» — в 50 тысяч экю. Одежда, ковры, личные подарки — во столько же; швейцарская, французская, шотландская стража — более чем в 200 тысяч экю; пенсии и подарки дамам — почти в 300 тысяч экю. По общему мнению, содержание короля вместе с его семьей, домом и королевскими дарами тем или иным лицам съедает полтора миллиона в год. Французский двор держит обычно 6–8, а то и 12 тысяч лошадей. Расточительство не знает границ, а путешествия увеличивают расходы по меньшей мере на треть, если считать мулов, кареты, повозки, лошадей, прислугу, причем все это требуется в удвоенном количестве.

Судя по личным качествам дофина, тот обещает дать Франции самого достойного короля за последние две сотни лет.

«Принцу 28 лет. Он весьма крепкого телосложения, но по складу характера несколько меланхоличен. Дофин необычайно ловок в обращении с оружием: быть может, не слишком блистает в обороне, зато держится mordicus[289]. Умом не очень скор, но именно такие люди часто преуспевают более прочих — так, поздние плоды осени лучше и долговечнее весенних и летних.

Дофин стремился неизменно сохранять опору в Италии и никогда не соглашался с отдачей Пьемонта. Из этих соображений он постоянно держит при себе итальянцев, недовольных тем, как идут дела у них на родине.

Деньги принц тратит разумно и достойно, женщинами почти не увлекается, видимо, довольствуясь женой. Что до беседы, то дофин превыше всего ценит общество вдовы великого сенешаля Нормандии, 48-летней мадам де Брезе. К ней он испытывает истинную привязанность, однако полагают, что в их отношениях нет ничего сладострастного, как если бы они были матерью и сыном. Утверждают, будто эта дама взяла на себя труд опекать, воспитывать и направлять дофина, побуждая свершать достойные его деяния. И это ей в самом деле замечательно удалось. Из пустого насмешника, не слишком привязанного к супруге, принц превратился в совсем иного человека. Избавился он и от нескольких других мелких недостатков юности. Он любит присутствовать при военных учениях, ибо все высоко ценят его отвагу, свидетельство коей он явил в Перпиньяне и Шампани».

В общем и целом венецианский дипломат составил Генриху неплохой панегирик. Намек на скорое возвышение дофина столь же тактичен, как и строки, относящиеся к Диане: доклад Кавалли показывает, что дофину удалось скрыть любовную подоплеку своих отношений с нею. Оценил посол и улучшения, достигнутые усилиями вдовы великого сенешаля, в том, что касалось политеса и галантного обращения с супругой. Диана и впрямь оказала немало услуг Екатерине, будучи посредницей между нею и Жаном д’Юмьером, отвечавшим за воспитание маленьких принцев[290]. Он же в свое время заботился о сыновьях Франциска I, а потом стал камергером Генриха. Вполне естественно, что этому достойному дворянину последний поручил в 1546 году и воспитание собственных детей. Диана, смотревшая на д’Юмьера почти как на родственника (она называла камергера «мой союзник»), постоянно поддерживала с ним контакт.

Осенью 1546 года, когда гувернер вез в Роморантен маленького Франциска, герцога Орлеанского, и его сестру Елизавету, дети простудились, и их пришлось уложить в постель. Д’Юмьер написал об этом Диане, в то время вместе со всем двором пребывавшей на востоке Франции. Диана тотчас известила о болезни детей дофина и Екатерину, а также и Франциска I, которому передали мнение д’Юмьера, что принцам надобно подыскать более здоровую местность, «такую, как Ла Бурдезьер или иной замок в благоприятном климате, дабы избежать осложнений». Дети довольно быстро поправились, зато мадам д’Юмьер, в свою очередь, слегла, и ее супруг через Диану испросил дозволение вместе с воспитанниками вернуться ко двору 11 ноября. Дофин был разгневан: как смел гувернер вообразить, будто жизнь при дворе, кочующем из одной резиденции в другую, может быть для детей предпочтительнее житья в деревенском замке? Нет, принц и принцесса останутся в Солони и на берегах Луары.

У Дианы были собственные осведомители и гонцы. Путешествуя вместе со двором, она брала с собой личный штат: священника, врача, казначея, клерка, надзирающего за расходами. Сводный брат Дианы Жак де Пуатье проверял все счета вместе с секретарем. К ним еще надо добавить конюшего, двух пажей и трех лакеев. Все они скакали рядом, ибо Диана очень долго продолжала ездить верхом, или окружали карету, когда она, утомившись, пересаживалась в экипаж. Там вместе с хозяйкой ехали Жанна — не только горничная, но и портниха, а также карлики Шарль и Барб — последнюю во время поездки двора по Бургундии Диана приказала обрить наголо, очевидно, из соображений гигиены. Питанием ведали три мажордома, в чьи обязанности входили покупка продуктов и сервировка стола госпожи. Особый носильщик занимался перевозкой спинета, с которым Диана никогда не расставалась. Некоторые из слуг мадам де Брезе состояли и на королевской службе: так, ее казначей отвечал также и за строительный фонд короля, а интендант Шенонсо был одним из поставщиков хлеба в доме его величества[291].

Переписка Дианы показывает, что она вела множество дел, касавшихся крупных сановников королевства или ее собственных родичей. В зависимости от обстоятельств она бывала то милостивой и заботливой, то требовательной и жесткой мастерицей в вопросах крючкотворства. Диана бдительно следила за своим кузеном дю Бушажем и сестрами: разногласия с ними не колеблясь улаживала через суд, но и так же упорно добивалась для них бенефиций. Заботилась Диана и о благе королевства. Так, когда король, желая поощрить строительные работы в новом городе Гавре, на три года освободил тех, кто пожелал бы заняться там строительством, от уплаты тальи и налога на продукты, Диана предложила своей подруге Элен де Лонгваль принять финансовое участие в этом проекте и, более того, пообещала одолжить деньги, чтобы мадам де Лонгваль могла поддержать столь полезную финансовую операцию. «Буде королю понадобится большая сумма, — писала она, — я ему охотно предоставлю ее через вас»[292].

Эта процедура косвенного займа напоминает нам, что Диана хорошо знала мир банков и банкиров. Среди последних итальянцы нередко перехватывали инициативу у французов. Финансисты «флорентийского происхождения» из Лиона Тома Гуаданьи и Антуан Гонди и в самом деле часто бывали при дворе. Гонди, сеньор де Перрон, женился на Мари-Катрин де Пьервив, предприимчивой особе родом из Пьемонта: в 1533 году она познакомилась с дофиной, когда та проезжала через Лион, и стала ее подругой. Екатерина, ценя деловые качества этой дамы, пригласила ее ко двору, чтобы поручить финансовый контроль над домом своих детей, а позднее передала надзор за строительными работами и возведением зданий.

Флорентийский банкир из Лиона Робер Строцци — двоюродный брат Екатерины Медичи и сын Филиппо Строцци, разбитого Комо ди Медичи под Монтемурло в 1537 году. Трое его братьев, изгнанных из Флоренции, нашли приют в окружении дофина и короля: старший, Пьеро, в 1541 году стал камергером его величества. Это был храбрый воин, отличившийся при осаде Люксембурга в 1543 году. Опытный моряк Леоне был мальтийским рыцарем и приором Капуанским. А Лоран, приняв постриг, получил епископство Безье.

Заняли прочное место при дворе и другие родственники Екатерины по фамилии Сальвиати. Джованни, сын Джакопо и Лукреции Медичи, стал епископом Олорона, а затем — Сен-Папу, где его впоследствии сменил младший брат Бернардо. Оба они удостоились кардинальского сана.

В отношениях с Екатериной Диана де Пуатье принимала в расчет все шире распространявшуюся моду на Италию и итальянцев, чье влияние Франциск I сделал главенствующим в искусстве, архитектуре и словесности. Вдове великого сенешаля приходилось подчиняться требованиям моды и радушно принимать новые лица — банкиров, артистов, художников и писателей — ибо они развлекали дофина.

Среди поэтов, посещавших их узкий круг, наиболее знаменитым был изгнанный из Флорентийской республики Луиджи Аламанни. В 1543 году он вторым браком сочетался с Мадаленой Бонайути, дамой, ведавшей одеванием Екатерины. В 1532–1533 годах поэт опубликовал в Лионе сборник любовной лирики, посвященный Франциску I. Дофину же он посвятил поэму о приключениях странствующего рыцаря «Gyrone il Cortese»[293]. Генрих был счастлив видеть, как там под другими именами воскресли герои «Амадиса Галльского». Зная его вкусы, итальянцы умело пускали в ход лесть: в 1542 году венецианец Габриель Джолито ди Феррари выпустил в его честь издание «Неистового Роланда» Ариосто; в 1543 году архиепископ Бенивента Джованни Делла Каза передал принцу каллиграфически выполненную копию манускрипта своего труда «Галатес, или Трактат о манерах», настольной книги для пажей. Сложные ритуалы придворных церемоний и турниры в промежутках между войнами воссоздавали фантастическую атмосферу куртуазных романов, порой сближая враждебные группировки, что, однако, не уменьшало напряженности в их отношениях.

Нравственные искания современности не могли остаться чуждыми Диане и Генриху, пусть внешне они и выказывали приверженность строжайшей ортодоксии. Конечно, глашатаи новой духовности, Маргарита Наваррская и Клеман Маро, вследствие их дружбы с герцогиней д’Этамп, были исключены из окружения дофина, но это не мешало принцу распевать переведенные на французский псалмы. Нравилось ему, впрочем, и слушать, как его капеллан Меллен де Сен-Желе, поэт традиционного склада, декламирует свои манерные стихи. Интересуясь античностью, дофин требовал, чтобы ему читали труды Лефевра д’Этапля, Гийома Бюде и Эразма. Высоко ценил он и Франсуа Рабле, который вопреки усилиям Сорбонны только что закончил шутливую эпопею «Гаргантюа и Пантагрюэль». Итак, атмосфера, окружавшая наследника трона, менялась. Любовь к Диане, привязанность к Екатерине, лесть придворных, удовольствие от спортивных состязаний, возбуждение интеллектуальных схваток, в которых блистали итальянцы, — все это в целом предваряло тенденции и вкусы грядущего царствования.

В начале 1547 года, как отмечал посол Марино Савалли, несчастья, войны, неурожаи и эпидемии оставили Францию. Генрих VIII Английский, выступавший то союзником и братом, то противником короля Франциска, внезапно умер. Получив известие об этом, французский государь, по свидетельству имперского посла Сен-Мориса, обрадовался: «Было замечено, что он громко смеялся и шутил со своими дамами во время бала». Но вскоре Франциск и сам заболел[294]. Король простудился 11 февраля, у него начался жар, а потом, когда приступы лихорадки стали терзать его реже, Франциск на носилках принялся выезжать на охоту то в один, то в другой замок. Он все больше слабел, но, не желая в том признаваться, не давал себе отдыха и продолжал в одиночку, не спрашивая совета дофина, принимать решения, от которых зависело будущее государства: так, Франциск распорядился продолжить строительство укреплений в Дофинэ и оснащение военных галер в расчете на новую кампанию против императора.

Король прибыл в Рамбуйе 12 марта, и у него, как это случалось время от времени, вновь начался абсцесс в промежности. Пришлось лечь в постель. Однако болезнь прогрессировала, и 20 марта духовник короля Пьер Дюшатель, епископ Макона, уговорил его собороваться. Дофин Генрих, которого в первые дни болезни король не пускал на порог, прибыл из Ане, куда удалился на время, так как Диана и Гизы настояли, чтобы дофин присутствовал у отцовского одра. Хирурги вскрыли нарыв. Ненадолго состояние больного улучшилось, но 29 марта последовало общее ухудшение. Франциск решился дать сыну последние наставления: позаботиться о королевстве и быть справедливым к народу; достойно обходиться с королевой Элеонорой и герцогиней д’Этамп, но не поддаваться влиянию женщины, как сам он уступал воле фаворитки. 31 марта около двух часов пополудни Франциск I отдал Богу душу. Сразу после этого новый государь, миновав приемную, где плакала Екатерина, отправил гонцов к вдове великого сенешаля Нормандии и коннетаблю Монморанси. Он назначил им свидание в Сен-Жермен-ан-Ле и сам поспешил туда же. Кроме того, Генрих поручил монахиням-фонтевристкам монастыря От-Брюйер принять 2 апреля набальзамированные останки короля и ларцы с его сердцем и внутренними органами. Тело Франциска I недолго пробыло в монастыре и уже 11 апреля было перевезено в Сен-Клу, резиденцию епископа Парижского, где оставалось до 21 мая, чтобы проследовать до Нотр-Дам-де-Шан в Париже, где его ожидали гробы сыновей: дофина Франциска, чьи останки привезли из Турнона, и герцога Карла Орлеанского, за которым послали в Бове. Тройное погребение в королевской усыпальнице Сен-Дени состоялось 24 мая 1547 года[295].

Пока тянулась неторопливая подготовка этих похорон, на вершине государственной власти произошла настоящая революция[296]. Генрих встретился 2 апреля в Сен-Жермене с Монморанси и два часа провел с ним тет-а-тет, называя «отцом и главным советником». Это уязвило Диану. Она хотела бы единолично управлять волей своего любовника. Но, как ни велика была досада, Диана поостереглась ее выказывать, сочтя опасным устраивать внутренние склоки, вместо того чтобы свести счеты с прежними царедворцами и поделить добычу. Зато ей показалось важным найти противовес непомерному влиянию коннетабля. Осуществить это можно было только одним способом — наводнив Королевский совет своими ставленниками и клиентами.

Для осуществления этой операции Диана поспешила заручиться поддержкой Гизов. Пока они вместе следили за агонией Франциска I, архиепископ Реймсский Шарль предложил способ избавить Генриха от неприятной перспективы нарушить данную отцу у смертного одра клятву не допускать в Совет лотарингских принцев. Достаточно было внушить Генриху, будто речь шла лишь о старом герцоге Клоде де Гизе, воине, обремененном полунемецким происхождением, а отнюдь не о его брате кардинале и утонченных сыновьях последнего, ставших истинными французскими принцами. А в один ряд с ними король мог бы поставить своего ненаглядного друга детства Жака д’Альбона Сент-Андре. Между сообщниками быстро установилось согласие.

Ночью 2 апреля они расчистили себе поле деятельности. Тех, кто служил Франциску I, с благодарностью отправили на покой. Кардинал де Турнон, адмирал д’Аннебо, Николя де Лонгваль, Жильбер Байяр и многие другие, обязанные возвышением герцогине д’Этамп, лишились должностей, а некоторые угодили в тюрьму.

Параллельно в Деловой, или Малый, совет, истинное правительство королевства, вошли коннетабль де Монморанси, старый кардинал Иоанн Лотарингский, граф Франсуа д’Омаль и его брат архиепископ Реймсский, отец и сын Сент-Андре, граф Клод д’Аркур, зять Дианы Робер де Ла Марк и ее кузен Жан д’Юмьер. Канцлер Франсуа Оливье представлял там магистратуру. Секретари ведомства финансов Гийом Боштель и Клод де Л’Обепин лишь вдвоем остались от старого состава Совета, в то время как два принца королевской крови — Генрих д’Альбре, супруг тетки короля Маргариты, и Антуан Вандомский — получили всего-навсего почетные назначения.

Частный совет, в котором обсуждались административные вопросы, составили кардиналы Бурбон, де Ферраре и дю Белле, старый герцог де Гиз и епископ Суассонский. К ним присоединились кардинал де Шатийон, племянник Монморанси, герцог Неверский, сводный брат Вандома, Филип де Коссе-Бриссак и герцог д’Этамп, который попал в большой фавор за то, что усадил жену под замок где-то в Бретани.

Непрерывность работы обоих Советов помимо Боштеля и Л’Обепина должны были обеспечить два новых государственных секретаря — фаворит коннетабля Монморанси Жан дю Тьер и Ком Клосс де Маршомон, личный секретарь Генриха II.

Основанное на амбициях противостояние Гизов и коннетабля, оспаривавших друг у друга влияние в Советах, могла не без удовольствия поддерживать в равновесии Диана. Современники считали, что она на равных делила власть с Монморанси. Вот мнение Клода де Л’Обепина: «Как мы видим на небосводе две величайшие звезды — солнце и луну […], так Монморанси и Диана в полной мере владели абсолютной властью в сем королевстве: первый — над Короной, вторая — над Персоной»[297]. А «Мемуары» Таванна добавляют: «Коннетабль был кормчим и хозяином корабля, у руля коего стояла мадам де Валентинуа»[298]. Ее положение в государстве иллюстрирует и другой образ: Диана была как бы осью весов, чаши которых являли собой Гизы и коннетабль.

Но пока этим трем могущественным силам пришлось договориться, дабы извлечь выгоду из своего положения у кормила власти. Разумеется, дела королевства при всем его процветании шли отнюдь не блестяще. Франциск I, вынужденный тратить огромные суммы на военные расходы, содержание двора и строительство, увеличил размер тальи с 2 миллионов 400 тысяч экю в 1515 году до 4 миллионов 600 тысяч — в 1545-м, но так и не сумел погасить дефицит. Так что приходилось делать займы под имущество столицы и ренты ратуши. Десятина, уплачиваемая духовенством, мгновенно истощалась. Незадолго до смерти Франциск вынужден был продать алтарные украшения и даже серебряную решетку, поставленную вокруг гробницы святого Мартина Людовиком XI. Тем не менее он так и не сократил расходы на содержание двора, и новый монарх тоже не собирался этого делать[299].

Склонный к щедрости Генрих II не только не думал урезать и экономить, но и раздавал своим друзьям имущество и должности, отобранные у прежних царедворцев[300]. Монморанси, вновь утвержденный в звании коннетабля и великого мажордома, как губернатор Лангедока получил 100 тысяч экю жалованья по недоимкам и 25 тысяч экю годовых. Его племянник Одэ де Шатийон, уже бывший архиепископом Тулузским, заимел епископство Бове, а вскоре и кардинальскую шапку. Другой племянник. Гаспар де Шатийон-Колиньи, стал генерал-полковником от инфантерии.

Гизы, которым благодаря Диане досталось имущество, отнятое у бывших фаворитов (Марше — у графа де Лонгваля, Медон — у кардинала Антуана Сангэна, дяди герцогини д’Этамп, Дампьер — у Жана Дюваля, казначея Ссудных касс), тоже отхватили лакомый кусок.

Немало выиграл и Франсуа Лотарингский: его графство д’Омаль стало герцогством и пэрией, к этому присовокупилось губернаторство в Нормандии, Дофинэ и Савойе, что делало его равным по положению первому принцу крови Антуану де Бурбон-Вандомскому. Шарлю Лотарингскому в июле была обещана кардинальская шапка, и с тех пор он носил имя кардинала де Гиза. Помимо контроля над судебными делами он получил несколько аббатств и возможность взимать доходы с церковного имущества. Жаку д’Альбону Сент-Андре отошли многочисленные должности, без счета земель, а вскоре и громадные губернаторства Лионское, Овернское, Бурбоннэ и, наконец, жезл маршала Франции. Коннетабль, д’Омаль и Сент-Андре поделили между собой доходы с двух церковных десятин, составлявшие 600–800 тысяч ливров.

По сравнению с ними королеве достались крохи — всего лишь рента в размере 200 тысяч ливров. Еще король оставил ей доходы с имущества, унаследованного от Булонского дома, в том числе графств Овернского и Лорагского. Впрочем, Екатерина добилась и кое-каких милостей для своих кузенов Строцци: Пьеро стал генералом итальянской инфантерии, Леоне — командующим галерами, а Лоран — епископом Безье.

Дары, принесенные королем Диане, полностью соответствовали ее высочайшему положению при новом дворе[301]. Прежде всего это самые прекрасные драгоценности Короны, к которым присоединился и брильянт стоимостью 50 тысяч экю, с боем вырванный у мадам д’Этамп[302], замок Лимур и парижский особняк бывшей фаворитки на улице Сент-Антуан, а в 1553 году — и герцогство д’Этамп[303]. Подтверждены были ее права на доходы с имений Ане, Ножан-ле-Руа, Бреваль и Моншове[304]. В 1552 году Диане была оказана неслыханная милость: по традиции при каждой смене царствования все должностные лица должны были платить «за подтверждение», и на сей раз плоды этого чрезвычайного налога (по Брантому — 100 тысяч экю, по Сен-Морису — 300 тысяч экю) вручались Диане де Пуатье[305]. Получала она и часть налога на колокольни, на что Рабле намекнет в истории о том, как Гаргантюа подвесил на шею своей кобыле парижские колокола[306]. Этот налог сильно ударил по духовенству, после того как оно выплатило в качестве «дара милосердия» четыре десятины, что составляло 1 миллион 260 тысяч ливров или 20 процентов своего годового дохода. Патентные письма от 11 марта 1552 года[307] уточняют, что король, дабы не обременять более прелатов, установил эту таксу «на производство звонницы колоколен нашего королевства» из расчета 20 турских ливров на каждую колокольню. Епископам надлежало создать комиссии, которые бы способствовали распределению и уплате налога таким образом, чтобы «сильный поддерживал слабого». В первый год после этого 26 829 колоколен королевства принесли 536 580 ливров. Точно неизвестно, ни какая часть попала в руки Дианы, ни получала ли она ее ежегодно, ибо налог на колокольни, задуманный как временная мера, стал постоянным и вскоре начал приносить почти миллион ливров ежегодно.

Но это не все. Во Франции существовало множество «неопределенных земель», то есть тех, что не имели бесспорного владельца и чья принадлежность могла оспариваться через суд. Диана присвоила право пользоваться ими, равно как и имущество, конфискованное у протестантов или отнятое у евреев. Бенефиции она передала Франсуа д’Омалю, а тот, в свою очередь, — Жану Бурбону, графу д’Энгьену. Таким образом, Диана без особых хлопот сумела выступить благодетельницей как Гизов, так и Бурбонов, при этом сколотив столь мощную финансовую собственность, что при всей своей скрытности могла соперничать с самыми богатыми людьми своего времени[308].

После этого Диане оставалось лишь увенчать свое могущество приобретением престижного имения: таковым стал замок Шенонсо, полученный ею от королевских щедрот в июне 1547 года[309]. Этот очаровательный замок, перестроенный финансистом Тома Бойе в 1513 году и переданный его сыном Антуаном Франциску I в 1535 году в счет уплаты долгов, принадлежал с тех пор Короне, чьей неотторжимой собственностью считался по королевскому указу от 30 июня 1539 года. Поэтому Генрих, желая как-то оправдать свой дар, вспомнил о выдающихся заслугах великого сенешаля и о том, что покойный король, «нынешнего государя достопочтенный сеньор и отец, да помилует его Господь, обремененный тяготами и великими войнами до самой кончины, не успел воздать Луи де Брезе достойной награды». Эту награду Генрих II предназначил своей «дражайшей и любимейшей родственнице, вдове великого сенешаля». А чтобы уберечь Диану от требований вернуть часть королевского домена, в документ был вписан пункт, позволявший ей оспаривать договор, заключенный в 1535 году между Франциском I и Антуаном Бойе, наследником Тома. В случае, если бы оказалось, что доходы от имения не достигают базовой оценки стоимости при его передаче, то есть 90 тысяч ливров, мадам де Брезе могла оспорить состоятельность первоначальной сделки.

Успокоенная на сей счет, 3 июля Диана принесла вассальную клятву как владелица замка Шенонсо, а потом, выждав несколько лет, аннулировала сделку от 1535 года, благодаря которой Шенонсо стал частью королевского домена, вынудила Бойе забрать замок и выставить на продажу, чтобы в 1555 году приобрести его за 50 тысяч ливров, которые, естественно, выложил король.

Оставалось обеспечить надежный альянс с Гизами, и он был торжественно скреплен браком между Луизой де Брезе и Клодом Лотарингским, маркизом де Майенном, а в недалеком будущем — и графом д’Омалем, после того как его старший брат станет главой семьи. Церемония состоялась 1 августа 1547 года. Насчет этого брака Франсуа д’Омаль советовался с племянником коннетабля Колиньи, и тот дал неопределенный ответ, «что, мол, больше ценит немного доброй славы, чем много богатства». Но несмотря на подобную сдержанность, Гизы решились сделать шаг навстречу и, таким образом, привлечь на свою сторону всемогущую Диану. Впрочем, супруг, молодой Клод де Гиз, был уступчивым и хорошим мужем, снискав тем благосклонность и дружбу королевской любовницы. С тех пор итальянские послы среди важнейших событий придворной жизни отмечали, что Шарль Лотарингский, архиепископ Реймсский, обедает за столом Дианы и оба они вместе с Франсуа д’Омалем составляют нечто вроде тайного совета. Диана относилась к ним почти как к сыновьям, в которых хороший дом всегда нуждается, для того чтобы обрести величие[310].

Собрав за несколько недель внушительную добычу, Диана все еще не была удовлетворена. Ее притягивала государственная казна, над которой она во что бы то ни стало хотела заполучить контроль. После смерти казначея Ссудных касс Жана Дюваля Диана добилась назначения на эту должность одного из своих ставленников — Андре Блонде: теперь она каждое утро могла узнавать о поступлениях, тратах, сделках и судебных процессах, чреватых штрафами и конфискациями[311].

Так, мало-помалу истинные рычаги власти попали в ее руки. Через своих ставленников и союзников мадам де Брезе участвовала в политических спорах, постоянно беседуя с монархом, следила за выполнением намеченных ею планов, умела извлекать из этого немалые прибыли, ибо каждый, зная о влиянии фаворитки короля, старался найти к ней подход. Однако Диана была не из тех женщин, кого удовлетворяет закулисная власть, она хотела во всей славе предстать перед глазами всего мира и занять надлежащее место, то есть высочайшее в королевстве, ибо и сам новый монарх склонялся перед нею.