Глава 13

Глава 13

Я вздрогнул от неожиданности.

Эта сцена между мальчишкой и бандитом так поразила меня своей трогательностью, что я совершенно и думать забыл о присутствии шерифа. И вот теперь он стоял у костра, держа в обеих руках по револьверу, каждый из которых выглядел довольно грозно и убедительно.

Мальчишка вскочил на ноги и схватился за камень. Уотерс же лишь слегка подался вперед и выбил у него булыжник.

— Когда твоя карта бита, — мрачно сказал он, — не остается ничего другого, как встать из-за стола и освободить место. Зато теперь обо мне напишут в газетах, а это как раз тот самый шанс прославиться, о котором ты говорил, Чип!

Бедняга Уотерс. Он понимал, что проиграл, и находил в себе силы говорить об этом с улыбкой.

Я подумал, что у Чипа начались колики, так неожиданно он опустился на землю, не находя себе места от досады и беспомощного гнева, однако, неоспоримое преимущество, само собой, оставалось на стороне шерифа.

Тогда я сказал:

— Послушай, Таг. Ведь ты же можешь дать человеку шанс, если…

Шериф удостоил меня беглым взглядом.

— Дать этой скотине ещё один шанс? — прорычал он. — Дать этой подлой, мерзкой скотине ещё один шанс? Этому негодяю, из-за которого бедный пацан каждый вечер рискует своей шкурой, таская ему еду? Да его даже человеком назвать нельзя. Если бы в нем было хоть что-то человеческое, я бы, пожалуй, и отпустил его. Даже отдал бы ему собственного коня. Просто из-за того, что Чип, этот маленький гнусный воришка, такого высокого мнения о нем. Но только он не человек. Это же нелюдь какой-то, и я с удовольствием стер бы его в порошок прямо сейчас, не сходя с этого самого места.

Спорить же, насколько я понял, было бесполезно. Потому что в Таге проснулся истинный ирландец, а когда в душе ирландца просыпается гнев, то всякого рода мольбы и увещевания становятся совершенно бесполезны.

Оказавшийся рядом Чип тихонько толкнул меня.

— Ты бы мог помочь, Джо! — сказал он. — Это твой шанс. Просто навались на Тага сзади, а мы с Шефом сделаем все остальное!

И он обязательно расправился бы с шерифом, уж можете не сомневаться. Потому что он тоже был ирландцем!

Но бедняге Уотерсу все-таки пришлось отправиться в тюрьму. Он изо всех сил старался уверенно держаться в седле, чтобы не расстраивать Чипа; но я заметил, как у него дрожали плечи. Он был ещё слишком слаб.

Чип стоял рядом со мной, глядя вслед двоим удаляющимся всадникам. Он провожал их взглядом и без умолку говорил такие вещи, которые, пожалуй, никого на моем месте не оставили бы равнодушным. Ибо считается, что мальчик его возраста не должен знать таких слов и понятий, которыми запросто оперировал Чип, в самых витиеватых выражениях предрекая шерифу скорую и мучительную смерть.

Ну, в общем, в конце концов, всадники окончательно скрылись из виду, и тогда мы с Чипом отправились обратно в лагерь, сохраняя в пути скорбное молчание.

Мальчишка нарушил его лишь однажды, когда мы уже собирались лечь спать.

— Как ты думаешь, сколько стоит нанять самого лучшего адвоката, чтобы он защищал человека в суде? — спросил он у меня. — Тридцати долларов ему хватит?

Наверное, это было все, что Чипу удалось отложить на черный день!

У меня сжалось сердце. Я сказал ему, что, на мой взгляд, тридцати долларов должно хватить, но даже если этого вдруг и окажется недостаточно, что я обязательно помогу ему деньгами, да и ребята тоже скинутся.

— Нет, — решительно сказал Чип, укутываясь одеялом. — Он этого не одобрил бы. То есть, я хочу сказать, что Шеф никогда не согласился бы… чтобы для него собирали деньги, как для нищего.

Вскоре я уснул, и меня насилу растолкали, когда в небе забрезжил рассвет, знаменуя собой начало очередного дня в аду. Я огляделся по сторонам в поисках Чипа, но его нигде не было видно. Не объявился он и потом. Он ушел от нас, и я знал, куда. Чип отправился на поиски адвоката, который будь то за деньги или просто из жалости, согласился бы защищать его героя на суде.

Бедный Чип!

Однако уже очень скоро я и думать забыл о Уотерсе и его злоключениях. Да и остальным тоже стало не до него. За завтраком я рассказал ребятам о событиях предыдущей ночи, и их реплики, отпускаемые по ходу всего повествования в адрес шерифа, не отличались особым изяществом и благопристойностью.

Только босс сидел молча, склонившись над чашкой кофе, задумчиво размешивая в нем так называемый сахар и наверняка в душе проклиная все на свете. И тем не менее вслух он не произнес ни слова, и я бы даже сказал, что вид у него был весьма довольный.

Но очень скоро он забыл о Уотерсе. Так же, как и я. Так же, как и все мы, по мере того, как день шел своим чередом, и мы почувствовали на собственной шкуре, что мальчишки больше нет среди нас!

Я утверждаю, что мы почувствовали это, потому что все с самого начала пошло наперекосяк.

Когда закончился запас нарезанной проволоки, то пришлось вызвать из кухни повара и задействовать его на этой нехитрой операции, приставив к машинке для резки проволоки, на которой до него так споро работал Чип. Теперь же идилии пришел конец. Отрезки проволоки вылезали из агрегата с явной неохотой, по одной за раз, и весь этот процесс сопровождался таким душераздирающим скрипом и металлическим скрежетом, что жара начинала казаться ещё в сто раз невыносимей, и хотелось пойти и удавиться.

В конце концов, повар бросил работу и подошел к конуре, возле которой босс перевязывал очередной тюк, где этот самый повар взгромоздился на весы и выступил с короткой, но проникновенной речью; он открыто заявил, что работа в хлеву, который здесь почему-то назывался кухней, с самого начала была величайшим унижением для его человеческого достоинства, а поэтому он надеется, что заставил нас достаточно пострадать и откровенно сожалеет о том, что не может устроить нам ещё более жестоких козней; по его словам выходило, что мы были не иначе, как сборищем вонючих бродяг, а босс — самым большим придурком и раздолбаем изо всех, кто когда-либо встречался ему на жизненном пути; в заключение он так же выразил пожелание, чтобы все мы отправлялись к черту вместе со своей проволокорезкой, что же до него самого, то ему это все надоело, и ноги его больше здесь не будет!

Вообще-то никто и не думал его задерживать, лишь один железный крюк, которым босс вытаскивал тюки, метнулся ему вдогонку, просвистев у самого уха.

И мы все с большим сожалением констатировали, что бросок пришелся мимо цели.

Вскоре после этого меня заставили слезть с площадки для подачи сена и поставили нарезать проволоку. Что ж, сказать по совести, проволокорезка представляла собой довольно примитивное, но в высшей степени своенравное устройство. До того, как попасть к нам, машинка — как, впрочем, и все остальные орудия труда, которыми располагало наше хозяйство — уже успела побывать где-то в употреблении, отчего крепеж узлов механизма был сильно расшатан, и затянуть гайки покрепче уже не было никакой возможности. Некоторые детали держались буквально на честном слове, другие же и вовсе были безнадежно погнуты, так что для меня и по сей день остается большой загадкой, каким образом мальчишке удавалось так ловко с ней управляться. Я старался изо всех сил, но все проволоки у меня получались разной длины и прочности. Они либо натягивались так сильно, что ломались при первом же ударе пресса, или же, наоборот, провисали, извиваясь длинными черными змейками.

Но хуже всего было то, что я никак не мог заставить нормально работать рычаг, с помощью которого отсекалась проволока, отчего практически каждый её отрезок выходил из-под моих рук с загнутыми, перекрученными концами, что доводило работника, заправляющего их в пресс, буквально до белого каления, а шеф ругал меня последними словами всякий раз, когда ему приходилось перетаскивать к штабелю очередной тюк.

Что и говорить, день выдался на редкость неудачный.

К тому времени, как наступила пора первого завтрака, у меня было уже столько недоброжелателей, что я счел за благо тихонько удалиться в сторонку, где в полном одиночестве съел свой чернослив, сгрыз сухарь, запил все это кофе, и даже не решился сходить за добавкой.

Место повара занял работник, прежде трудившийся на подаче проволоки и согласившийся испытать себя на новом поприще лишь при условии, что первый же недовольный его стряпней и вслух заявивший об этом займет его место. И ещё он заверил нас в том, что жалобы с нашей стороны гарантированы!

Короче, утро выдалось совершенно безрадостное, и нас не воодушевляла даже мысль о скором обеде.

А тут в довершение ко всему снова объявилась эта девчонка.

То есть, Мэриан Рэй снова приехала к нам, и мы поначалу даже обрадовались её появлению; она же первым делом спросила нас о Чипе. И пока мы судорожно соображали, что ответить, и как сказать, она продолжала развиваться свою мысль, объявив, что он самый замечательный мальчик на свете, и что её отец собирается приехать специально для того, чтобы встретиться с ним и попытаться убедить его в необходимости цивилизованного существования.

Затем все выразительно уставились на меня, и тогда мне пришлось выйти вперед и рассказать о событиях прошлой ночи. Вообще-то, я догадывался, что ни к чему хорошему это не приведет, однако никто из нас не мог предположить заранее, что все окажется так плохо.

Когда я закончил говорить, она холодно сказала:

— А вы все это время стояли рядом и спокойно глядели на то, как этот неотесанный мужлан, возомнивший себя вершителем правосудия, арестовывает бедного больного парня?

Я лишился дара речи. У меня просто не было слов. Чувствовал я себя в этот момент ужасно, и, надо думать, мой вид был лучшим тому подтверждением.

Удостоверившись в моем полнейшем разгроме и поражении, она переключила внимание на Ньюболда, обрушив на него всю мощь своей артиллерии. Ее улыбка была очаровательна.

— Но ведь если Чип отправился выручать из беды друга, — проникновенно проговорила она, — то я уверенно, что вы обязательно поможете ему, и ничто вас не остановит!

Ньюболд расправил плечи и взмахнул рукой, указывая на пресс для сена. Под порывами легкого ветерка с земли поднимались клубы сенной трухи и пыли, и можно было подумать, что агрегат дымится.

— Мэриан, даже если бы сам ангел Господень спустился с небес, — сказал он, — и вострубил бы мне об этом в самое ухо, то я все равно не ушел бы отсюда до тех пор, пока не управился бы со всей работой! Вот так!

Девушка же лишь покачала головой.

— Ах, зачем вы так, — проговорила она, — ведь я же знаю, что за вашей суровой внешностью скрыта чувствительная душа! Вы же отлично знаете, что несчастный маленький Чип — бедняжка! — обязательно попытается проникнуть в тюрьму, чтобы освободить из неё своего кумира — и сам наверняка окажется в колонии для малолетних преступников. Но вы ведь не допустите этого! Я просто уверена, что не допустите!

И она одарила Ньюболда лучезарным взглядом. Лицо его исказилось, словно от удара в челюсть, и он сделал два стремительных шага навстречу ей. На нем было ничуть не меньше пыли, чем на самом прессе, а на плечах его линялой фланелевой рубахи красовались белые разводы от высохшего пота.

— Мэриан, — сказал он, — не надо так со мной разговаривать. И вообще, с какой стати мы с вами должны волноваться и переживать из-за какого-то там Уотерса? Мое мнение о нем вам известно. Так какое мне до него дело?

Он был серьезен. Мы же стояли, потупившись и сосредоточенно разглядывая собственные руки. Было совершенно очевидно, что Ньюболд оправдывался перед ней, и слышать это было в высшей степени непривычно.

— Какое мне дело до Уотерса? — неожиданно вскинулась девушка. — Да ровным счетом никакого — если не считать того, что он нездоров. Мне он совершенно безразличен — но ведь бедный маленький Чип просто обожает его. Я же склонна доверять человеку, завоевавшему доверие такого парня, как Чип. Но я уверена, что вы передумаете. Медлить нельзя. Мне всегда казалось, что вы самый замечательный, самый великодушный человек на свете, и я знаю, что не ошиблась в вас. Я просто не могла ошибиться!

Ньюболд наставил на неё указательный палец, словно в руке у него был пистолет.

— Так, значит, вы хотите, чтобы я бросил все дела и вытащил того бродягу из тюрьмы? — тихо уточнил он.

— И-мен-но! — отчеканила она голосом школьной учительницы.

— Моя работа здесь! — сказал Ньюболд. — И я никогда не брошу её. Ни ради Уотерса. Ни ради мальчишки. — Он явно начинал заводиться, вплотную приближаясь к кульминационному моменту всей своей речи. — Ни даже ради вас.

Девушка отшатнулась от него.

— Теперь я понимаю, — печально качая головой, проговорила она. — Что ж, полагаю, мне следует поблагодарить вас за откровенность. Сегодня я увидела ваше истинное лицо. Вы казались мне решительным, мужественным человеком. Теперь же я вижу, что ошибалась — вы просто обыкновенный скотник!