Глава 27

Глава 27

Пенстивен все ещё был слегка ошарашен этим предложением, когда они остановились перед распахнутой настежь дверью хижины Мерфи. В воздухе витали аппетитные запахи домашней стряпни, и вскоре откуда-то из недр жилища раздался обращенный к ним радостный возглас:

— Привет, парни! С приездом! Лошадей отведите в сарай. Там в ларе насыпан отборнейший овес. Сенца побольше подбросьте. Трава душистая, с диким овсом, сладкая, как сахар. Для голодного коня это такое же лакомство, что для нас, скажем, бифштекс. А потом заходите в дом, и я вас приятно удивлю. Ну, прям, как чувствовал, что вы сегодня заглянете ко мне!

Они отвели лошадей в сарай, где царили непривычные чистота и порядок. На нескольких прибитых к стене крючках была развешана хорошо промасленная сбруя. В воздухе приятно пахло сеном, сеновал был почти полон. Они расседлали и тщательно вытерли лошадей, после чего задали им корм и вернулись обратно в дом. Хижина была поделена перегородкой на две комнаты, большая из которых служила кухней, столовой и гостиной одновременно. Но как и в сарае, идеальный порядок царил и здесь.

Жирдяй Мерфи, невысокий толстячок, похожий на большую бочку, вышел навстречу гостям и стоя в дверях принялся сердечно жать им руки. У него было бледное, но чисто выбритое и умытое лицо. На нем были неопределенного цвета штаны, выцветшие от частой стирки и потертые на коленках; растоптанные шлепанцы на босу ногу; огромный живот перевешивался через туго затянутый пояс, которого, впрочем, было почти не видно под складками жира; некогда ярко-красная поношенная фланелевая рубаха была расстегнута у ворота, а закатанные до локтей длинные рукава обнажали могучие, волосатые руки, испещренные татуировками. Еще одна татуировка красовалась на груди — два еле различимых скрещенных флага.

Жирдяй Мерфи оказался человеком улыбчивым и радушным. Он усадил Пенстивена в кресло-качалку, стоявшее у стола, на котором были сложены старые газеты, потрепанные журналы и какие-то книги. Очевидно, этому уголку была отведена роль своего рода приемной.

— Молодой человек — гость, а гостю лучшее место, — объявил Жирдяй Мерфи. — Ты-то, Джек, свой человек. Сейчас посмотрим, что у нас тут. На плите жарится оленина. Вообще-то я гостей к ужину не ждал, но еды хватит на троих. Ага, даже если вы тоже привыкли есть так, как подобает настоящему мужику. Слушай, Джек, ты пока сходи в погреб, ладно? Там стоит миска с яйцами. Принеси её сюда. Если выпустить дюжину яиц на сковородку, то получится, черт побери, неплохое дополнение к мясу.

Да поживее, что ты там возишься! Еще могу угостить медом из собственных ульев. Держу пари, ничего подобного вы в жизни не пробовали. Пошевеливайся, Джек! Небось, уже давненько тебя никто так не потчевал. А как насчет ещё двух цыплят? Я могу разрубить тушки пополам и быстренько зажарить. К оленине у нас ещё будет картошка. Я её режу ломтиками, а потом высыпаю горкой и сверху накрываю мясом. Сок оленины стекает на картошку и придает ей особый вкус. Он просто-таки пропитывает её насквозь.

Он продолжал говорить без умолку, не обращая никакого внимания на то, слушает ли Крисмас его болтовню или нет. У него был глухой, раскатистый бас; и говорил он так громко, словно находился не у себя в хижине, а на корабельной палубе под порывами шквального ветра, который во что бы то ни стало нужно было перекричать.

Пенстивен же тем временем разглядывал обстановку комнаты, чисто вымытый пол с расстеленными на нем двумя или тремя козьими шкурами, уголок у плиты, где стена была увешана начищенными до блеска кухонными принадлежностями, большой обеденный стол, незатейливая сервировка которого состояла из вилок, ножей и оловянных мисок, а также картину на стене, изображавшую корабль под парусами, бороздящий просторы бушующего моря; на противоположной стене висела увеличенная фотография, с которой строго смотрела женщина с волевым подбородком и в насаженных на нос очках в массивной оправе.

Затем был, наконец, был подан долгожданный ужин, и за уставленным тарелками столом воцарилось деловитое молчание, изредка нарушаемое лишь позвякиванием ножей и вилок. Лилось рекой поданное к оленине виски собственного приготовления — великолепно выдержанное и прозрачное, как слеза. Пенстивен с такой жадностью набрасывался на еду, как будто до сих пор его морили голодом.

Затем настал черед завершающей чашки кофе, предваряемой десертом из разваренных и приправленных медом сушеных яблок, а также горячих, мягких булочек, щедро политых все тем же медом. Они неспешно допивали кофе, вальяжно откинувшись на спинки своих стульев и благосклонно взирая на окружающую действительность.

Пенстивен первым нарушил молчание, отдавая хозяину дань вежливости.

— А ты, наверное, уже давно здесь живешь? — поинтересовался он у Мерфи.

Это положило начало разговору.

— В эти края я перебрался лет четырнадцать назад, — ответил Мерфи, — но по-настоящему живу лишь последние три года.

Он показал пальцем на фотографию на стене.

— Потому что первые одиннадцать лет мне пришлось провести в её обществе, — продолжал Жирдяй. — И вот что я тебе скажу. Насладиться вкусом ключевой воды может лишь тот, кто до этого целый день, изнемогая от жажды, бродил по пустыне. А по-настоящему наслаждаться жизнью может лишь тот, кто её большую часть прожил с женой. Самое хорошее в женитьбе то, что без неё можно обойтись.

Он насадил на вилку небольшой кусок оленины и отправил его в рот, после чего ещё какое-то время задумчиво жевал, не сводя взгляда с фотографии. Затем указал на неё пустой вилкой, все ещё зажатой в руке.

— Я расскажу тебе, что это была за женщина, — сказал Жирдяй. — Видишь, какой у неё нос, очень смахивает на водорез, и это не спроста; а подбородок похож на трюм корабля, построенного в грозные сороковые, и это тоже своего рода примета. Она была создана для того, чтобы выстоять в любой шторм, и ей ничего не стоило превратить в сущий ад даже самый ясный и солнечный день. С ней не было никакого сладу. Вот уж воистину, не дал Бог свинье рог, а бодуща была бы!.. Эту стерву, мою жену, было хлебом не корми, дай только поскандалить. По любому поводу, а то и совсем без него. Как по-твоему, Джек, я терпеливый человек?

— Конечно, Жирдяй, — согласился бандит, с умиротворенным видом попыхивая сигаретой.

— Человек я терпеливый, — заявил Жирдяй Мерфи, грохнув кулаком по столу, отчего подпрыгнули и зазвенели тарелки, — и я терпел её целых двенадцать лет, одиннадцать из которых прошли вот в этом самом доме. Но очень скоро пришло время, когда небо мне показалось с овчинку, и жизнь стала не в радость. Она вставала с рассветом. Чуть просветлеет небо за окном, как она уже и сама не спит, и другим не дает. Эта дура была из тех клуш, вся жизнь которых сводится исключительно к хлопотам по хозяйству, но при этом ей почему-то претило заниматься этим в одиночку. И вот настал тот день, когда терпение мое лопнуло, и я велел ей проваливать ко всем чертям. Она тут же начала что-то протестующе вякать, но мне было уже все равно.

Я сгреб её барахло, связал все это в один большой узел и закинул в повозку. Затем дело дошло до самой Марии. Правда, эта затея стоила мне нескольких прядей выдранных с корнем волос и расцарапанной рожи, но я ни минуты не сомневался в том, что будет ещё и на моей улице праздник. А потом я отвез её в город, и она всю дорогу чинно сидела на своем месте. Тогда я сказал, что повозку со всеми причиндалами она может забрать себе, после чего выпряг одну из лошадей и уехал обратно сюда. Мария же так и осталась сидеть на переднем сидении повозки, рассказывая толпе зевак о том, какая я сволочь. Но так или иначе домой я добрался без приключений. Мария же после того случая меня больше не беспокоила, так что я даже не знаю, где она и что с ней.

Сами знаете, как здорово бывает после долгого трудового дня вернуться домой, ощущая приятную усталость во всем теле, и потом целый вечер ничего не делать, а лишь сидеть в кресле у печки, вытянув ноги, покуривая трубку, попивая виски, и чувствуя себя свободно и легко. Вот и с Марией у меня получилось примерно так же. Я даже в некотором смысле благодарен ей за то, что она прожила целых двенадцать лет под одной крышей со мной, потому что теперь могу по-настоящему радоваться жизни, каждому её дню. Я могу запросто обойтись без хлеба, намазанного маслом и джемом. И вообще, никто мне не нужен. Просыпаясь по утрам, я просто говорю себе: «Я один,» — и на душе становится легко, а мир кажется ещё прекрасней!

Посвятив таким образом гостей в историю своей семейной жизни, он с облегчением вздохнул и плеснул себе в стакан ещё выпивки.

Джон Крисмас встал из-за стола.

— Послушай, Жирдяй, ты ведь не будешь возражать, если мы одолжим у тебя на пару дней двух лошадей?

— Конечно, не буду, — ответил хозяин. — Выбирай любых. Ко мне тут на днях заезжал помощник шерифа, парень по имени Истерлинг, и очень интересовался, откуда у меня в загоне такие лошади. Я ему сказал, что лошади это мои, и что почти всех их я сам вырастил. Тогда он захотел купить какую-нибудь из них для себя, но я сказал, что держу их не на продажу, а просто так, для удовольствия. Он уехал, и похоже, обиделся на меня. А может быть и заподозрил чего.

— Пусть подозревает, сколько влезет, — сказал главарь, — но только в следующий раз, когда он снова припрется сюда, ты все-таки продай, что ему приглянется.

— А откуда мне знать, какую цену просить?

— В этом загоне нет ни одной лошади дешевле четырех-пяти сотен долларов, — ответил бандит. — А серый мерин потянет и на всю тысячу.

— Ты что, выложил за него такие деньги? — ошеломленно спросил Жирдяй.

— Я заплатил все полторы, — сказал Крисмас, — но он с тех пор как будто чуточку сдал.

— Если он снова вернется, — с сомнением покачал головой Жирдяй, — и я заломлю такую цену якобы за свою собственную лошадь, то он просто решит, что я тронулся умом, свяжет и отправит в дурдом.

Крисмас и Пенстивен направились к двери.

— Чуть не забыл, — сказал Крисмас, — мне недавно в Денвере встретился один парень. Так вот он сказал, что должен тебе десять долларов, отдал их мне и просил с тобой расплатиться. Вот, держи.

— Спасибо, — поблагодарил Жирдяй. — Счастливого пути, парни. Приезжайте снова. А то мне даже о Марии не с кем поговорить. Удачи.

Они вышли в ночь.

— И много в этих краях таких, как он? — спросил Пенстивен.

— Не очень, — ответил Джон Крисмас, качая головой. — С холостяками легче всего иметь дело. Дома старых бобылей и одиноких поселенцев заменяют мне и гостиницы, и почтовые станции. С женатыми я не связываюсь, потому что даже если муж человек вполне надежный и умеет держать язык за зубами, то нет никакой гарантии, что дура-баба не растрезвонит о том, что видела на всю округу. А вот и загон. Ты возьмешь серого мерина, о котором я говорил. Меня же вполне устроит вон тот гнедой.