Глава 11

Глава 11

Над горами пламенел закат, заливая алым светом их неровные зубчатые вершины. Ниже утесы были, казалось, густо покрыты бордовой краской, которая, стекая вниз, постепенно переходила в лиловую, а подножия гор кутались в фиолетовые тени. Поля вокруг сияли янтарем и изумрудом Их яркая раскраска как будто постепенно выцветала, линяла, и они становились дымчато-синими; с расцвеченного купола неба на землю незаметно спускалась серая пелена сумерек, затушевывая трепетные былинки и вздрагивающие цветы. Новорожденные звездочки молча смотрели на землю, предвкушающую сон, и, когда сгустившийся мрак поглотил тени, ветер утих, и даже паутинки застыли в неподвижности. Усталая природа ждала отдыха, и над полями воцарились мир и покой.

Но не было покоя в сердцах людей.

Дальше к югу сразу за изгородью ранчо «Ригал» ютилась чахлая рощица. Отсюда хорошо просматривалась дорога. Здесь, под деревьями, тесной кучкой жались друг к другу темные силуэты всадников, целая группа. Они кого-то ждали — безмолвно, неподвижно, только время от времени нетерпеливо била копытом лошадь да позвякивала сбруя.

Дорога, уходящая от этого места в обе стороны — на восток и на запад — была безлюдна, пустынна. При гаснущем свете дня она превращалась в размытую серую полосу.

Вдруг всадники насторожились: в сером мареве появилась какая-то точка. Она быстро увеличивалась, и скоро стало ясно: кто-то скачет. Сидящие в засаде подались вперед в своих седлах, в чьей-то жилистой руке зазмеилась кольцами веревка. И тут кто-то произнес гортанным голосом:

— Это не он!

Послышалось приглушенное ворчание, потом восклицания: всадник подъехал ближе, его узнали. Он перешел на шаг, всматриваясь в рощицу, и остановил лошадь там, где тень от деревьев падала на дорогу. Потом он наклонился в седле и крикнул через изгородь:

— Он поехал другой дорогой!

Он говорил по-испански, странно чеканя слова.

— Он пролез через изгородь, там, где дорога поворачивает на юг, и поехал напрямик. Я спрятался в рощице и все видел.

Раздался целый хор проклятий на двух языках. Но тут властный голос заставил всех замолчать:

— Неважно. Тем лучше для нас. Хорошо, что я оставил человека следить, когда он будет возвращаться в город… Ты все правильно сделал, — добавил он, обращаясь к всаднику на дороге.

Потом прозвучала отрывистая команда. Вся группа сорвалась с места и понеслась под глухой топот копыт Всадники скакали на северо-восток, где последние лучи заката высвечивали сереющие вершины гор Тинаха.

Одинокий Волк скакал через ранчо «Ригал», внимательно глядя по сторонам. Он отдавал себе отчет в том что дону Себастиану и его людям не очень-то понравится его поведение. Однако ему было известно, что хозяйский дом и другие строения остались намного южнее от его маршрута. В это время года и в столь поздний час шансы встретить ковбоев дона Себастиана были невелики. Ну, а если уж так случится, что все-таки обнаружат, можно будет оправдаться тем, что он в этих местах человек новый. Такое оправдание, безусловно, будет принято, хотя и без особого восторга.

Помимо желания сократить путь, Хэтфилдом двигало любопытство: ему хотелось воочию увидеть это таинственное огороженное ранчо. Хотелось узнать, нет ли, кроме явного и подчеркнутого стремления к уединенной жизни, какой-то скрытой причины, заставившей дона Себастиана пойти на такие издержки.

В голове Хэтфилда начинала приобретать очертания версия, объясняющая зловещие события в долине Тинаха, построенная на хрупком фундаменте мелких совпадений, на которые менее проницательный человек не обратил бы никакого внимания. Формально говоря, его логические построения выглядели искусственными, в их основе отсутствовал конкретный побудительный мотив, но многолетний опыт рейнджерской службы подсказывал ему, что, когда имеешь дело с преступным миром, здравый смысл и логика не всегда играют главную роль.

— Когда человек ненавидит другого человека, его мысль сбивается с прямой дороги и начинает плутать и вязнуть самым непостижимым образом, — размышлял он. — Если человек кого-нибудь ненавидит, или чувствует себя обиженным, невозможно предсказать, что он может сделать и как. Или если человеку очень хочется чего нибудь такого, на что он не имеет права, если он чем-то уязвлен, тогда, как ни бейся, невозможно объяснить его поступки логически, просто не за что зацепиться. Остается только ждать и полагаться на удачу

Последние лучи заката угасли, и только багровая кайма еще чуть светилась по верхнему краю ночных облаков. Над горами по-прежнему висело то странное туманное облако, которое Хэтфилд заметил накануне. Покуда он, нахмурившись, всматривался в него, последний неясный серый свет померк над облаком. И в том, как свертывались, умирали, таяли его остатки, было что-то зловещее и угрожающее. И вновь Хэтфилда посетило чувство, что это злобный дух гор бродит вокруг, как призрак, покинув свое пристанище, чтобы посеять семена жестокости, вдохнуть ненависть в сердца людей-актеров, играющих трагедию на сцене здешних лугов… При этой мысли рейнджер усмехнулся и, передернув плечами, попытался сбросить с себя это наваждение, но ему не удалось полностью избавиться от состояния подавленности и беспокойства, вызванного столь мрачной фантазией. У человека, за которым всю жизнь ходит по пятам опасность, развивается сверхъестественное, необъяснимое шестое чувство, которое предупреждает его о надвигающейся угрозе. Сейчас этот неслышный для окружающих сигнал тревоги звенел в мозгу Хэтфилда, и он ехал, насторожившись, готовый ко всему, не упуская из виду мельчайших деталей окружающего его враждебного мира.

Луна, похожая на гигантский апельсин, медленно преодолевала пологий подъем в восточной части неба, заливая прерию янтарным светом, и от этого резче проступали черные тени. Бледно золотое сияние разливалось вокруг, обегая с двух сторон клочок зарослей чепараля, плотно сбившихся в начале небольшого подъема, чуть левее того места, где должен был проехать рейнджер. Внизу, под кустами, мрак был густой и непроглядный.

В этот момент в зарослях едва слышно звякнула сбруя. Звук был тихий, едва слышный, но для Хэтфилда, все чувства которого были обострены, этого было достаточно. В следующую долю секунды едва он успел, подавшись всем телом в сторону, пригнуться к седлу, над головой просвистело лассо, мастерски брошенное из кустов Бросок и впрямь был хорош, и если бы не этот металлический звук мгновение назад, то сейчас плечи рейнджера стянула бы тугая путля. Но теперь веревка лишь чиркнула Хэтфилда по руке и довольно сильно хлестнула гнедого по боку. Тот взвился и возмущенно захрапел. Одинокий Волк, мгновенно оценив обстановку, дал коню шпоры.

— Извини, приятель, — шепнул он ему.

Затем быстро выхватил револьвер из кобуры под мышкой — и выстрелы загрохотали часто, как барабанная дробь. Свинец буквально изрешетил кусты. Брошенное лассо Хэтфилд посчитал достаточным основанием для такой реакции.

В кустах раздались крики, проклятия и длинный пронзительный вопль страдания. Темную стену кустарника расцветили вспышки выстрелов. Вслед мчащемуся прочь всаднику полетел град свинца. А затем за спиной у него раздался частый топот множества копыт — началась погоня. Низко пригнувшись к голове лошади, сосредоточив все внимание на кочках и рытвинах, которые неслись ему навстречу, Хэтфилд проклинал злой случай, который оставил его без великолепного рыжего красавца Голди именно сейчас, когда он был так нужен.

«С ним бы мы шутя ушли от этих мерзавцев, — бормотал он себе под нос. — А этот конь для быстрой скачки не создан. Да, тут уже не до шуток».

Выстрелы Хэтфилда, неожиданно полыхнувшие прямо в лицо всадникам, сидящим в засаде, ошеломили их, и рейнджер получил фору. Но они быстро преодолели миг растерянности, и теперь расстояние между преследователями и Одиноким Волком быстро сокращалось: их лошади были явно лучше, чем его гнедой. К удивлению Хэтфилда, после нескольких выстрелов ему вслед, сделанных, видимо, инстинктивно, преследователи прекратили огонь. На скаку перезаряжая свой «Кольт», рейнджер гадал, что бы это могло означать. И приходил к неутешительным выводам.

— Похоже, они уверены, что достанут меня. Похоже, гонят туда, куда им надо, — бормотал он, а глаза его рыскали вдоль и поперек по равнине, залитой лунным светом. Впереди под этим ясным сиянием проступали темной полосой деревья и кусты, протянувшиеся неровной, кое-где прерывистой линией с севера на юг. Глаза Хэтфилда сузились, когда он присмотрелся к этой полосе растительности. Она могла бы означать реку, но блеска воды не было видно. Может, там крутой берег, трудно спускаться. Наверное, этим и объясняется странная уверенность преследователей.

— Ну, что же, дружище, похоже, придется тебе показать, как ты умеешь прыгать, — сказал рейнджер гнедому. — Не хватало, чтобы нас остановила какая-то грязная лужа!

К счастью, он вовремя понял, что находится впереди. Черная пасть Каньона Дьявола разверзлась буквально под носом у гнедого. Хэтфилду удалось осадить коня на волосок от пропасти. Надо скакать вдоль кромки Каньона, стараясь укрыться среди разбросанных там и тут кустов и деревьев.

— Понятно, почему они не слишком торопятся, — пробормотал он. — Знают, что мне некуда деться.

Гнедой, повинуясь руке седока, лихо развернулся на с то восемьдесят градусов. Но в этот момент все четыре его копыта оказались на гладкой глянцевой поверхности гранитной глыбы, окаймляющей кромку Каньона. Конь поскользнулся, будто стреноженный, и рухнул набок.

Изловчившись, Хэтфилд каким-то чудом успел выхватить ногу из-под падающего коня. Но при этом потерял равновесие, его выбросило из седла, и он пролетел несколько ярдов.

Перед глазами у него заплясал круговорот огней, он услышал какой-то рев, и сквозь этот шум смутно донеслись стук копыт и торжествующие вопли преследователей. А мгновение спустя все — и огни, и крики — поглотила холодная мгла…