Глава 14

Глава 14

В тумане, совсем рядом, кто-то был, причем не один. Я шепотом попросил своих лошадок не подавать ни звука, Серый-то понимал меня с полуслова, а вот как насчет черной… Кони нервно запряли ушами, но, хвала Всевышнему, никак иначе себя не проявили.

Стук копыт приближался. Я достал из-за пояса револьвер, осторожно взвел курок. Так, ближе, ближе, не дальше чем в двадцати пяти-тридцати ярдах от меня. Только тихий перестук копыт, приглушенное ругательство — всадники проехали мимо меня в сторону Денвера. Я подождал еще несколько минут, затем убрал револьвер на место и поехал в противоположном направлении, сначала тихим шагом, потом легким галопом.

Конечно, может, те, кто промчались по тропе, не имели ко мне никакого интереса, но даже если и так, кто знает… времена тяжелые, индейцы на тропе войны, везде бродит немало желающих поживиться за счет одинокого путника. Нормальный человек никогда не выстрелит, прежде чем не убедится, в кого он стреляет, но ведь кругом полно желторотых — те, не думая, палят во все, что движется.

Когда туман начал рассеиваться, я замедлил шаг, чтобы осмотреться: холмы, стадо антилоп, поднявших головы, чтобы определить, что за существо нарушило их покой. Не торопясь, они удалились; не убежали, а просто растворились в пространстве.

Где-то в полдень я сделал короткий привал у Бокс-Элдер-Крик. Там хватало дождевых луж, и, напоив лошадей, я наконец-то соорудил костерок, сварил кофе и нормально поел. Я устроился на поляне, окруженной густой растительностью, под выступом скалы возле расщелины. Думаю, это полностью скрывало дым от костра.

Чтобы осмотреть все вокруг, не обнаруживая себя, достаточно просто встать, что я и сделал. Затем, успокоенный, вздремнул под лучами солнца, но уже через час-другой снова ехал по прерии, придерживаясь низин, время от времени меняя направление, чтобы случайно не угодить в заранее приготовленную засаду.

День разгулялся. Стало жарко и тихо. Вдали блестели и плясали тепловые волны, заманчиво звало к себе прекрасное озеро — мираж. Одинокий бизон на фоне синего неба. Гордый, с непомерно длинными рогами, вроде бы рядом, но я-то знал — совсем не рядом, а мили за две отсюда. Я пересекал земли, где миражи частое явление. Ничего нового. Видывали и не такое.

День катился к концу, от деревьев и возвышенностей потянулись длинные тени. Нигде вокруг ни души кроме одиноких бизонов, антилоп, других зверей. Но я чувствовал себя неспокойно. Мои враги стараются не пустить меня в Каролину, они уже знают, что попытка Делфины отравить меня не удалась, и теперь им надо успеть меня перехватить.

Кое-кто из их клана оставался там, на Востоке, и с ними легко связаться по телеграфу. Им сейчас пользуются и деловые люди, и пастухи. Они там, я знал это и, следовательно, чувствовал себя не очень уверенно. Поджидают меня там или стараются перехватить, это уж точно. Только так и никак иначе.

Я ехал по сильно пересеченной местности. Песчаные холмы, крутые овраги, скудная растительность… Но вот мне попалась ровная площадка со следами старых костров и разбросанными остатками полуобгорелого хвороста.

Отлично. Наконец-то можно спешиться и соорудить небольшой костерок, совсем маленький, только чтобы сварить кофе. Степь затихала, готовясь к ночи. Ни шороха, ни звука, кроме моих собственных шагов, случайного позвякивания стремян, легкого потрескивания разгоравшихся веток. Время от времени я внимательно посматривал на лошадей, доверяя их природной настороженности.

Кому, интересно, понравится, когда за ним охотятся?! Это вызывает ощущение злости, раздражения, постоянного беспокойства. Хотя именно такие чувства и нужны в моем нынешнем положении, поскольку любая расслабленность чревата неминуемой смертью. Кто за мной гонится, мне было ясно — безжалостные, беспощадные люди без малейших угрызений совести. Я стоял у них на пути, значит, меня надо убрать, стереть с лица земли, уничтожить пулей, острым ножом, смертельным ядом, не важно, — цель оправдывает средства. А если добавить к этому их абсолютную ненависть ко всему нашему роду, то убить меня доставит им истинное удовольствие.

Сколько их, трудно сказать. Но достаточно. Я же был совсем один, и никого рядом.

Вода вскипела. Я бросил туда кофе, подождал минутку, затем добавил несколько капель холодной воды, чтобы осадить гущу, хотя в принципе это не имело значения.

Несколько раз я вставал, внимательно оглядывал округу. Тишина, лошади спокойно пасутся, довольно пощипывая траву… Серый вдруг резко поднял голову, уши встали торчком…

Я быстро забросал костер песком, торопливо сделал большой глоток горячего кофе, встал, тревожно оглядываясь.

Вроде бы ничего.

Но жеребец продолжал прясть ушами, глядя куда-то на юг, пофыркивая расширившимися ноздрями.

— Смотри повнимательней, — прошептал я ему.

Взяв винтовку, я поднялся выше по склону, по-прежнему держа кружку с кофе в руке. Допью, что бы ни происходило. Я не праздновал труса и глубоко осознал, что со мной не шутят.

Не заметив ничего подозрительного, я вернулся назад, снова наполнил кружку, выплеснул из кофейника жижу, почистил его песком, уложил в дорожную сумку. Затем оседлал коня и продолжил путь.

У моей мамы не могло быть глупых детей, поэтому я проехал по оврагу полмили, прежде чем решил выбраться из него на открытую равнину. Более того, несколько раз натягивал поводья и останавливался — осмотреться, прислушаться, принюхаться.

Высоко в небе светила звезда — одинокий фонарь в окошке одинокой вдовы. Заметно похолодало, с западных склонов гор потянуло свежим ветерком. Лошади нетерпеливо пофыркивали, наверное, им тоже надоела тягучая неопределенность нашего положения. Я повернул на восток и медленно поехал навстречу наступавшей ночи.

Заходившее солнце причудливо подсветило облака багровым светом, пронзив их оранжевыми стрелами лучей. Я останавливался не только для того, чтобы проверить, нет ли погони. Нет, мне невольно хотелось насладиться окружающей красотой; даже когда тебе грозит беда, надо уметь ценить время, уметь растягивать простые, естественные радости, столь щедро даримые нам матушкой-природой.

Нестись куда-то сломя голову или жалеть время на то, чтобы чувствовать, любить, наконец, просто быть, — это обкрадывать самого себя. Так считал мой папа, и его взгляды разделял Луи Дюпай, который, несмотря на свой абсолютный практицизм, в душе оставался глубоко сентиментальным человеком.

Через Додж-Сити проходила железная дорога. И я решил воспользоваться ею, надеясь, что паровоз быстро доставит меня куда надо.

После наступления темноты мы еще с час продолжали двигаться вперед, прежде чем я начал присматривать местечко для ночевки.

Луна уже светила вовсю, когда я наткнулся на огражденный деревьями ровный участок с отличным ручьем и даже небольшим чистым озерцом. Лошади не показывали никаких признаков тревоги, и я смело въехал в чье-то владение, естественно, держа револьвер наготове. Чем черт не шутит…

Так, загон для лошадей, покосившийся амбар, а за ним домишко, обложенный снаружи камнями. Серый и черная, пофыркивая и прядя ушами, отправились к озерцу на водопой, а я стал внимательно оглядываться вокруг.

Ни запаха костра, ни свежего навоза, ни недавно нарубленных веток… Я бесшумно подошел к дому, постучал в дверь. Не дождавшись ответа, поднял щеколду, осторожно вошел внутрь…

Все спокойно. Ни запаха, ни звука. Можно зажечь спичку. Лежанка, очаг, стол, кухонная утварь, на стене пришпиленный гвоздем листок бумаги.

Я зажег свечу и поднес ее к записке.

«Всем, кто сюда пришел!

Это место принадлежит мне. Будьте здесь как дома. Там, под деревьями, похоронены моя жена и наш сыночек. Я не могу жить один. Уезжаю на родину поискать себе другую женщину.

А. Т. Т.

P. S. Если увидите где цветы, положите букетик на могилки. Она была хорошей женой. Делала все, что могла».

У очага лежали приготовленные дрова, пол был чисто выметен.

Я вышел на улицу, снял с лошадей поклажу и седла, отвел их в загон. Затем вернулся в дом и лег спать. Несколько раз просыпался — тишина. Только где-то далеко в степи выли койоты. Женщина, которая здесь жила, наверняка страдала от одиночества. Мужа ведь часто и подолгу не бывало дома — добыча, пропитание, охота, работа…

Рассвет я встретил на ногах. Быстро согрел себе кофе, оседлал жеребца, вывел лошадей из загона, привязал их к столбу. Затем приготовил дров для очага, подмел пол. Плотно закрыв дверь, пошел к могилкам. Обе на низеньком холмике под большим развесистым дубом, на обеих засохшие цветы, положенные разными людьми.

Рядом росло множество неизвестных мне желтых и красноватых цветов, я собрал букет и положил на могилы, сняв шляпу, молча постоял, потом вскочил в седло и поехал своим путем.

На записке стояла дата двухлетней давности. Интересно, добрался ли этот парень домой? Нашел ли себе другую женщину? Мне хотелось, чтобы он сюда вернулся. А если нет, то кто-нибудь еще рано или поздно обоснуется на этом месте. Нам с папой частенько встречались сгоревшие хижины таких же вот поселенцев, их разбитые повозки, ухоженные и неухоженные могилы, а иногда даже кости. Их поток нельзя остановить. Всегда найдется кто-нибудь еще. Ни самые дикие индейцы, ни даже армия не в силах сдержать неистребимую страсть людей к новым дорогам, новым далеким краям, вечное желание увидеть, как восходит солнце над их собственной землей…

Индейцы — прекрасные воины. Они тоже когда-то явились сюда ниоткуда, чтобы отнять у других территорию и пожить, как им хочется. Пушки и стрелы могут остановить солдат, но не женщин и мужчин с детьми и скарбом, которыми движет мечта.

Три дня спустя я въехал в Додж-Сити и направился прямо к Биллу Тилгмену, местному шерифу.

— Отгони лошадей на пастбище, — посоветовал он. — Там они будут в полной безопасности.

— Тилгмен? — поинтересовался я. — Мой папа знавал каких-то Тилгменов там, на Востоке. Один из них Тенч Тилгмен представлял Вашингтон во времена Революции.

— Наш родственник, — подтвердил он.

Я сидел на корточках перед его креслом на террасе.

— Меня зовут Кирни Макрейвен. Еду на Восток оформить право на собственность, завещанную мне папой. Кое-кто гонится за мной, чтобы не допустить этого. Мои родственники, хотя и далекие. Не хочу создавать вам проблем, но если они здесь объявятся, мне придется за себя постоять.

— Сколько ты пробудешь в городе?

— Уеду первым поездом. Утром.

— Можешь уехать сегодня вечером, если я это устрою?

— Чем скорей, тем лучше.

— Моя политика, мистер Макрейвен, — не разрешать проблемы, а не допускать их. Уедете сегодня же вечером.

— Они говорили…

— Я знаю, что они говорили, знаю, что они могли бы сказать, но я так же знаю, что завтра утром на Восток отправляется еще один человек. Чтобы сохранить в моем городе мир и покой, мистер Макрейвен, надо избавиться от причин. И побыстрее.

— Поэтому я и пришел поговорить прежде всего с вами. Это ваш город, и у меня нет желания стать проблемой.

— Что ж, спасибо. — Он встал. — Оставь лошадей и возьми с собой что надо. С ними все будет в порядке, я прослежу.

А что мне надо? Скатка и дорожная сумка. Я перекинул их через плечо, вынул из седельной кобуры винтовку и пошел за ним в дом. Через несколько минут мне нашлось место в вечернем поезде.

— Могу я угостить вас хорошим ужином, шериф? — предложил я. — Очень вам обязан.

— Нет, слишком много дел… Но все же спасибо. — Он направился к выходу из дома и вдруг остановился. — Макрейвен… эти люди… как они выглядят?

— Те, которых я знаю, худые, высокие. Предпочитают длинные черные сюртуки и черные шляпы. Удлиненные неулыбчивые лица, всегда ходят вместе.

Когда поезд тронулся, я откинулся на подушки сиденья как король. Комфорт есть комфорт. Последнее, что я увидел в окно, — это как трое всадников въезжали в город. Трое высоких худых мужчин в длинных черных сюртуках.

Они проехали рядом и даже не повернули голов посмотреть на пыхтевший поезд.

Может, это были они?