Глава ХХХI

Глава ХХХI

Срочные послания от Клейтона ворвались в эту бодрую работу, приказывая подождать в Веджхе два дня и встретить «Нур эль Бахр», египетский патрульный корабль, прибывающий с новостями. Я был нездоров и ждал с еще большей любезностью. Корабль прибыл точно в срок, и высадился Мак-Рури, который дал мне копию длинной телеграммы — инструкции от Джемаль-паши к Фахри в Медине, исходившей от Энвера и немецкого штаба в Константинополе и содержащей приказ немедленно оставить Медину, эвакуировать войска массовым маршем сначала в Хедию, затем в Эль Ала, затем в Тебук и, наконец, в Маан, где будет утверждена новая станция снабжения и окопная позиция.

Это передвижение отлично подошло бы арабам; но наша армия из Египта была обеспокоена перспективой внезапного возникновения на фронте Беершеба двадцати пяти тысяч анатолийских войск с артиллерией много больше обычной. Клейтон в письме сообщал мне, что к этому расширению следует относиться с максимальным вниманием и сделать все возможное, чтобы захватить Медину или разрушить гарнизон, когда они выйдут. Ньюкомб был на передовой, энергично производя разрушение за разрушением, так что вся ответственность пала на меня. Я боялся, что сейчас можно было сделать мало что, так как новостям было уже несколько дней от роду, и эвакуация намечалась сразу же.

Мы честно изложили Фейсалу ситуацию, и сказали, что интересы союзников в этом случае требуют от арабов жертвы или, по меньшей мере, отсрочки немедленного продвижения. Он встал, как обычно, на позиции чести и мгновенно согласился сделать все, что может. Мы проработали наши возможные ресурсы и приготовились ввести их в контакт с железной дорогой. Шериф Мастур, честный, спокойный старик, и Расим, с племенами, пехотой на мулах и пушкой, должны были проследовать прямо в Фаджаир, первую хорошую водную базу на севере от вади Аис, чтобы держать наш первый отрезок железной дороги к северу от территории Абдуллы.

Али ибн эль Хуссейн из Джейды атаковал бы следующий отрезок путей к северу от Мастура. Мы дали указания ибн Маханне приблизиться к Эль Ала и следить за ней. Мы приказали шерифу Насиру оставаться близ Калаата и Муадхама и держать своих людей наготове для удара. Я написал Ньюкомбу и просил прибыть за новостями. Старый Мохаммед Али должен был двинуться из Дхабы в оазис близ Тебука, чтобы, если эвакуация настолько далеко зайдет, мы были готовы. Все сто пятьдесят миль нашей линии были бы, таким образом, окружены, в то время как сам Фейсал в Веджхе стоял бы наготове, чтобы принести помощь любому сектору, который бы в нем нуждался.

Мне следовало уехать к Абдулле в вади Аис, выяснить, почему он ничего не сделал за два месяца, и убедить его, если турки выступят, пойти прямо на них. Я надеялся, что мы может отвратить их от продвижения, делая столько мелких вылазок на этой протяженной линии, чтобы движение было серьезно дезорганизовано, и собрать необходимые склады продовольствия для армии на каждом главном этапе было практически невозможно. Армия в Медине, которой не хватало живого транспорта, мало чем помогла бы им. Энвер дал им указание поставить пушки и припасы на поезда, и заключить эти поезда в колонны, и вместе с ними маршировать вдоль железной дороги. Это был беспрецедентный маневр, и если мы выиграем десять дней, чтобы добраться до места, а они попытаются сделать подобную глупость, у нас будет шанс разбить их всех,

На следующий день я оставил Веджх, больной и непригодный для долгого марша, притом, что Фейсал в спешке, загруженный, выбрал мне в отряд странных товарищей. Там было четверо рифаа и один из меравийских джухейна в качестве проводников, и Арслан, сирийский солдат-слуга, который готовил хлеб и рис для меня, и, кроме того, служил арабам мишенью для острот; четыре аджейля, мавр и один атейби, Сулейман. Верблюдам, отощавшим на плохих пастбищах этой засушливой местности билли, приходилось идти медленно.

Проволочка за проволочкой задерживали наш выход до девяти вечера, и тогда мы неохотно двинулись: но я был намерен любой ценой выбраться из Веджха до утра. Так мы ехали четыре часа и заснули. На следующий день мы сделали два перехода, по пять часов каждый, и разбили лагерь в Абу Зерейбате, на нашей старой зимней стоянке. Крупный пруд уменьшился немного за два месяца, но был заметно более соленым. Еще две недели, и он стал бы непригодным для питья. Узкий колодец рядом, как сказали, предоставлял сносную воду. Я не стал искать его, так как нарывы на моей спине и тяжелая лихорадка делали болезненной тряску на верблюде, и я был утомлен.

Задолго до рассвета мы выехали, и, переехав Хамд, заблудились среди ломаного рельефа Аганны, низкой холмистой местности. Когда рассвело, мы увидели путь и отправились к водоразделу по крутому спуску в Эль Хабт, замкнутую в холмах равнину, простирающуюся к Сухуру, гранитным горным шарам, которые виднелись на нашей дороге из Ум-Леджа. Земле придавал роскошный вид колоцинтис[62], побеги и плоды которого смотрелись празднично в утреннем свете. Джухейна сказали, что и листья, и стебли — отличная пища для тех лошадей, которые стали бы их есть, и они спасают от жажды на много часов. Аджейли сказали, что лучшее слабительное — верблюжье молоко в чашках, сделанных из кожуры, содранной с плодов. Атейби сказал, что тому легко идти, кто смажет ступни соком плодов. Мавр Хамед сказал, что из сушеной сердцевины выходит хороший трут. В одном они, правда, согласились все — что все растение в целом бесполезно и даже ядовито в качестве фуража для верблюдов.

Беседуя так, мы прошли Хабт, три приятные мили, и через низкий гребень попали на второй из меньших отрезков. Теперь мы увидели, что из гор Сухура две стоят вместе на северо-востоке, крупные серые полосатые груды вулканических скал, красноватые там, где были защищены от выгорания на солнце и ударов песчаных ветров. Третья, Сахара, которая стояла немного в стороне, была скалой в форме шара, которая пробудила во мне любопытство. Вблизи она больше напоминала огромный футбольный мяч, наполовину погребенный в земле. Она тоже была коричневого цвета. Южная и восточная стороны были довольно гладкими и целыми, ее ровная, куполообразная вершина была отполирована, светилась, и тонкие трещины проходили по ней и через нее, как простроченные швы; одна из самых необычных гор Хиджаза, где было множество необычных гор. Мы, мягко ступая, проехали к ней под слабыми струями косого дождя, странного и прекрасного в солнечном свете. Наша тропа вела между Сахарой и Сухуром по узкому перешейку песчаной земли, между крутыми голыми стенами. Его вершина была жесткой. Нам пришлось спускаться по грубой поверхности камней, в очень неудобной гористой местности между двумя наклонными красными рифами тяжелых скал. Вершина прохода была острой, как нож, и от нее мы отправились к бреши, наполовину загроможденной одним упавшим валуном, измолоченным знаками всех поколений тех племен, кто пользовался этой дорогой. Затем открывались заросшие деревьями пространства, собирающие зимой дожди, которые проливались с обледенелых сторон Сухура. Там и сям были гранитные обнажения и мелкий серебристый песок под ногами в еще сырых каналах стоячей воды. Водосток шел по направлению к Веджху.

Затем мы вступили в дикую путаницу гранитных черепков, сложенных как попало в низкие насыпи, между которыми мы бродили в поисках годного прохода для наших замешкавшихся верблюдов. Вскоре после полудня они уступили место широкой, поросшей деревьями долине, по которой мы ехали час, пока наши трудности не начались снова; так как нам пришлось спешиться и вести наших животных вверх по узкой горной тропе с ломаными ступенями скал, так отполированными проходящими ногами за долгие годы, что они были опасны в мокрую погоду. Они вели нас по крупному выступу гор и вниз, среди меньших насыпей и долин, и затем еще по одному скалистому зигзагу, сходящему в русло. Скоро стало слишком тесно для прохода нагруженных верблюдов, и осталась тропа для того, чтобы осторожно карабкаться по склону гор, а внизу был обрыв, и вверху тоже. После таких пятнадцати минут мы были рады достичь высокой седловины, на которой прежние путешественники сложили пирамидки в память и в благодарность. Такого же происхождения были пирамиды у дороги в Мастуру в моем первом арабском путешествии из Рабега к Фейсалу.

Мы остановились, чтобы добавить к их числу еще одну, и затем въехали в песчаную долину вади Ханбаг, большую, густо поросшую деревьями, приток Хамда. После ломаной местности, в которой мы были заперты часами, открытость Ханбага ободряла. Его чистое белое русло сворачивало к северу через деревья изящным изгибом под крутыми горами, красно-коричневыми, с обзором на милю вверх и вниз по течению. Там были зеленые сорняки и трава, растущие на более низких песчаных скатах, и мы остановились там на полчаса, чтобы дать нашим изголодавшимся верблюдам поесть сочного, здорового корма.

Они так не наслаждались со времен Бир эль Вахейди, и, голодные, рвали траву, заглатывали, не жуя, откладывая время, чтобы на досуге переварить. Затем мы пересекли долину к крупному притоку, противоположному нашему входу. Эта вади Китан была тоже прекрасна. Ее галечная поверхность без разбросанных скал обильно заросла деревьями. Справа были низкие горы, слева крупные высоты, называемые Джидва, параллельные гребни крутого ломаного гранита, сейчас, когда солнце садилось в массивные берега облаков, предвещающих дождь, ярко-красного цвета.

Наконец мы разбили лагерь и, когда верблюды были разгружены и отведены пастись, я лег под скалы и стал отдыхать. Мое тело было измучено головной болью и высокой температурой, спутниками острого приступа дизентерии, который беспокоил меня в походе и дважды за день уложил меня в короткие обмороки, когда самые тяжелые отрезки подъема требовали слишком много от моих сил. Дизентерия этого вида на арабском побережье обычно обрушивалась, как удар молота, и давила своих жертв несколько часов, после чего крайние проявления проходили; но она оставляла людей на удивление усталыми и подвергала в течение нескольких недель внезапным нервным срывам.

Мои спутники проругались весь день; и, когда я лежал у скал, раздался выстрел. Я не обратил внимания, так как в долине были зайцы и птицы; но чуть позже Сулейман поднял меня и заставил последовать за ним через долину к бухте напротив в скалах, где один из аджейлей, из клана борейда, лежал камнем, мертвый, с пулей между висками. Выстрел был произведен, должно быть, с близкого расстояния, потому что кожа вокруг одной раны была опалена. Оставшиеся аджейли бегали вокруг, обезумев; и когда я спросил, что такое, Али, их глава, сказал, что Хамед, мавр, совершил убийство. Я подозревал Сулеймана из-за кровной вражды между племенем атбан и аджейлями, которая вспыхнула в Йенбо и Веджхе; но Али уверил меня, что Сулейман был с ним за триста ярдов в долине, собирая хворост, когда грянул выстрел. Я послал всех искать Хамеда и потащился назад к багажу, чувствуя, что именно сегодня, когда я был болен, можно было бы и обойтись без такого происшествия.

Лежа там, я услышал шорох и медленно открыл глаза — прямо на Хамеда, который склонился спиной ко мне над своими седельными сумками, которые лежали прямо за моей скалой. Я нацелил на него пистолет, а затем заговорил. Он положил свою винтовку в стороне, чтобы поднять вещи, и был в моей власти, пока не подошли другие. Мы провели суд сразу же; и через некоторое время Хамед признался, что они с Салемом повздорили, он вспылил и внезапно застрелил его. Наше расследование закончилось. Аджейли как сородичи убитого требовали крови за кровь. Другие поддержали их, и я напрасно пытался уговорить благородного Али. Моя голова болела от лихорадки, и я не мог думать; но даже будь я здоров, со всем красноречием, вряд ли мог бы я отмолить Хамеда, потому что Салем был хорошим другом, а его внезапное убийство — злобным преступлением.

Затем возник ужас, который заставляет цивилизованного человека бежать правосудия, как чумы, если у него нет в распоряжении несчастного, который послужит ему платным палачом. В нашей армии были и другие марокканцы; и дать аджейлю убить одного из мести значило поставить наше единство в опасность из-за ответной мести. Это должна была быть формальная казнь, и, наконец, в отчаянии, я сказал Хамеду, что он должен в наказание умереть, и взвалил ношу его убийства на себя. Возможно, они не посчитают меня пригодным для кровной вражды. По меньшей мере, месть не сможет пасть на моих приближенных, так как я иностранец и не имею рода.

Я заставил его войти в узкую лощину на уступе, сырое, сумеречное место, заросшее деревьями. Ее песчаное русло было изъедено струйками воды с обрывов от последнего дождя. На краю она была расколота трещиной в несколько дюймов шириной. Стены были отвесные. Я встал на входе и дал ему некоторое время отсрочки, которое он провел, плача на земле. Потом я заставил его подняться и выстрелил ему сквозь грудь. Он с криком упал на траву, кровь била струей через его одежду, и он извивался, пока не подкатился туда, где был я. Я выстрелил снова, но трясся так, что только сломал ему запястье. Он продолжал звать, но тише, теперь лежа на спине ногами ко мне, и я наклонился и застрелил его в последний раз в шею под челюстью. Его тело некоторое время сотрясалось, и я позвал аджейлей, которые похоронили его там, где он был, в лощине. Потом бессонная ночь тянулась для меня, пока, за часы до рассвета, я не поднял людей и не заставил их собираться, стремясь уйти подальше от вади Китан. Им пришлось подсадить меня в седло.