ПСИХОАНАЛИЗ ИСТОРИИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ПСИХОАНАЛИЗ ИСТОРИИ

Все, что мы наблюдаем в нашем историческом прошлом, проистекает из сознательной деятельности человека. Древний антропоид, убедившись однажды в действенной силе сознания, стал его использовать везде и всюду. Этот мощнейший инструмент позволил ему выжить и научил приспосабливаться к меняющимся условиям окружающего его мира.

С тех пор мало что изменилось — человек встал на сознательный путь развития окончательно и бесповоротно. Меняются лишь ближайшие цели и задачи, но все они в итоге подчинены одному — улучшению жизни. А потому, если индивидуальное сознание может быть непредсказуемым, то выбор общества в историческом масштабе всегда предопределен.

Сознание — категория психологическая. Это означает, что его функционирование и развитие подчинено определенным законам, которые наука уже описала или продолжает исследовать дальше. А потому в жизнедеятельности человека или общества тоже должны прослеживаться эти закономерности. То есть поступки людей не случайны, они подчинены определенной логике, и если бы это было не так, то такой науки как психология не существовало бы.

История и человеческая деятельность связаны нехитрой цепочкой: историческая действительность через накопленный общественно–исторический опыт попадает в индивидуальное сознание, а сознание уже является источником и регулятором деятельности. Из этого следует, что никакая деятельность невозможна, если в окружающем человека мире для этого нет никаких предпосылок. Например, нельзя не только сконструировать карету, но и даже родить идею подобного транспортного средства в обществе, в котором еще нет элементарной повозки. Каждому историческому времени соответствует свой уровень общественного сознания, и, наоборот, уровень сознания определяет конкретную эпоху.

В следах материальной культуры прошлого зафиксирован уровень развития индивидуальной и общественной мысли. Однако если мы будем воспроизводить по этим следам содержание сознания наших предков, то столкнемся с немалыми трудностями. Уровень сознательного отражения реальности при последовательном движении от ранних веков к более поздним будет скакать вверх–вниз. Историческое сознание то как будто засыпает, то вспыхивает вновь. С психологической точки зрения это никак необъяснимо.

Если мы пойдем от обратного, то есть восстановим логику развития культуры на основании психологической природы человека, то эта картина будет сильно противоречить традиционной истории. Как ни крути, психология и история вместе не уживаются, и для устранения конфликта надо либо пересмотреть основы психологии, либо переписать учебники по истории.

Для того чтобы поближе ознакомиться с возникшим противоречием, рассмотрим конкретные психические компоненты, которые интегрируются в сознание и через него управляют человеческой деятельностью. Речь пойдет о мотивах, потребностях и целях. Без них невозможно понять ни человека, ни его историю.

Человек с биологической точки зрения — животное. С этим, конечно, можно спорить, но факт остается фактом: вся система нервно–психической регуляции поведения, присущая животным, присуща также и человеку. Просто человек в этом плане — существо более сложное, и инстинкты, играющие у животных главенствующую роль, у него отступили на второй план, предоставив место осознанному выбору. Мышление — лишь более прогрессивный инструмент, позволяющий лучше и быстрее приспособиться к меняющимся условиям окружающего мира. Оно постоянно корректирует наше поведение, делает его социально приемлемым, позволяет решать сложные задачи. Но не оно определяет и направляет человеческую жизнь, а все те же инстинкты. Суть этого выражена в пословице: «Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше».

Подобная направленность человеческой активности вовсе не означает отсутствие у человека какой–либо духовной деятельности, просто эта деятельность реализуется им по мере обретения более или менее нормальных условий для жизневедения. Все культурно–историческое наследие, которым мы сейчас восхищаемся, было создано людьми, которым не угрожало в тот момент замерзнуть на улице, умереть от голода, быть настигнутыми опасными преследователями или свихнуться от постоянного стресса. Все эти Моцарты, Рафаэли, Пушкины или Эйнштейны создавали для себя комфортные, то есть нормальные условия, без которых их творческая самореализация была бы невозможна. Знаменитый философ, живущий в бочке, — это нонсенс, историческая шутка, но никак не реальность.

Человек в первую очередь стремится туда, где «сухо и тепло», где легче и удобнее жить, и происходит все это потому, что такова биологическая программа, доставшаяся ему в наследство от его животных предков. Инстинкты самосохранения, продолжения рода, поисковой активности — вот что лежит в основе выживания человеческого вида. Но, описывая человека, чаще говорят не об инстинктах, а о связанных с ними потребностях.

Американский психолог А. Маслоу первым обосновал иерархическую структуру потребностей человека:

1) физиологические потребности (в еде, питье, сне);

2) потребность в безопасности (физической и психологической);

3) потребность включения в положительную социальную среду (в общении, любви, причастности к группе…);

4) потребность в уважении и самоуважении;

5) самореализация.

Смысл иерархии состоит в том, что потребность актуализируется только тогда, когда удовлетворена предыдущая. Ничто невозможно, когда не удовлетворены физиологические потребности. Когда они удовлетворены, на первый план выступает потребность в защищенности (избежать опасности, укрыться в убежище, обеспечить завтрашний день и т. п.). Когда с этим все нормально, развивается следующий уровень потребностей: быть любимым, иметь хорошие отношения, быть принятым в определенном обществе и т. п.

Иерархия потребностей как раз и объясняет, почему Пушкин или Рафаэль не создали бы своих шедевров, если бы находились в бедственном положении. Применительно к обществу этот закон проявляется, например, в том, что пока это общество борется за элементарное выживание, никакие науки и искусства развиваться не будут. С этой точки зрения рисунки первобытного человека на стенах пещер выглядят не так, как их трактует традиционная история. Действительно ли у пещерного обитателя не было более важных проблем, чем воспитание у себя и других эстетического чувства? Не появились ли эти рисунки намного позже, когда люди уже жили в домах и вели привычное хозяйство, а пещеры использовались как культовые места?

Когда существует потребность, то появляется и цель. Соединившись вместе, они рождают мотив — то, что лежит в основе любой человеческой деятельности. Мотивы может иметь как отдельный человек, так и группа людей, объединенных для достижения какой–либо цели. Немотивированных поступков не бывает.

Любые исторические персонажи, сообщества и даже государства можно рассматривать сквозь призму потребностей, целей и мотивов. Вся история, откуда бы она ни велась, хоть от Адама, хоть от Христа, — это все цепочки и переплетения мотивов. Войны, великие открытия, дворцовые перевороты, прекрасные творения — всегда и везде должен присутствовать мотив. Иногда мотивы понятны, иногда не совсем ясны, а зачастую они отсутствуют напрочь, что одним этим ставит под сомнение то, что рассматриваемое событие происходило в действительности. И чем дальше от нас в прошлое, тем труднее объяснить мотивацию живших тогда людей.

Традиционная история гласит, что в древности в разное время, в разных местах существовали довольно развитые государства. Египетское царство, Вавилон, Рим и другие. Все они выделяются двумя особенностями: во–первых, это локальный характер цивилизованности, а во–вторых, упадок, исчезновение самого государства. Действительно, однажды в какой–то момент возникает цивилизация, на основе которой складывается мощное государство. За его пределами живут отсталые народы, никаких других государств нет. Так продолжается несколько веков, а то и тысячелетий. Цивилизация остается локальным явлением, никоим образом не распространяется вовне. Государство, несмотря на высокий научно–технический уровень, не осуществляет экспансию, а окружающие народы ничего у него не перенимают, предпочитая жить в культурном мраке. Со временем государство по непонятным причинам зачахнет и исчезнет, но в другом месте возникнет новое, и вся история повторится.

С точки зрения психологии эта картина нелепа. Правильным можно считать лишь факт возникновения и формирования государства, поскольку людям с ним жить легче, чем без него. Оно лучше удовлетворяет их потребности в пище, в жилье, в предметах быта, необходимых для работы и отдыха. Государство защищает и дает уверенность в завтрашнем дне.

Но человек хочет жить лучше, а для этого государство должно обеспечить себя новыми ресурсами: сырьем, территориями, рабочей силой и т. д. Оно закономерно расширяется, и этот процесс может быть остановлен лишь в двух случаях: когда его новые территории достигли границ другого государства, способного остановить экспансию, или когда на этих территориях из–за дальности расстояний способность государства к осуществлению своей власти доходит до критического минимума. Никаких других причин остановки территориального расширения государства нет и быть не может. Моря, горы, пустыни и даже океаны — все это лишь вопрос времени.

Одна из основных потребностей живого существа — потребность в получении информации об окружающем мире. У животных она выражается в исследовательской активности, у человека — в любознательности. Что там за теми горами, за лесом, кто там и как живет? Целей для удовлетворения природного любопытства предостаточно. В любом государстве, на любой стадии его формирования таких людей много. Возвращаясь, они несут с собой массу информации о новых землях и их обитателях. Вслед за первопроходцами устремляются основные силы колонизации. Совершенствуются географические карты, средства коммуникации. В основе всей этой деятельности лежат мотивы, появление которых обусловлено природой человека, то есть их появление в обществе закономерно. А потому и описанный процесс развития государства является таким же закономерным и естественным.

Почему же мы часто не видим подобных процессов в прошлом? Почему, например, античные греки не колонизировали Европу? Ведь за несколько веков своего могущества они могли бы и должны были захватить не только ее, но и всю Африку с Азией в придачу. В Европе тогда шумели девственные леса, цвели ромашки на нетронутых плугом лугах. Редкие люди (так и хочется сказать — первобытные) объединятся в так называемые племенные союзы позже, а превратятся в грозную силу, сокрушившую Рим, вообще через тысячу лет. Вот они — ресурсы. Приходи и бери.

Вместо этого греки ведут бесконечные войны друг с другом за первенство на достаточно скромной по своим размерам территории. События мировой значимости разворачиваются на земле площадью всего в две Московские области. Ну, плюс еще разбросанные в море острова. Сотни лет вокруг этого района живут отсталые народы, которые с безразличием взирают на очаг цивилизации, на её технологические и гуманитарные достижения. И у греков, и у их соседей достаточно мотивов для сближения: одним нужны новые территории и их ресурсы, другим — продукты цивилизации, явно облегчающие жизнь и дающие преимущества перед другими соседями. Но обе стороны остаются равнодушными друг к другу, словно между ними выстроена стена. Не стена отчуждения, поскольку никакого отчуждения быть не может, а реальная каменная стена, препятствующая общению и культурному обмену.

Мотивы, проистекающие из системы основных потребностей, являются основополагающими для любого индивида или общества. По сути, они есть закон общественного развития. История же Древней Греции — это пример нарушения этого закона, что в реальности, конечно, быть не может, а потому свидетельствует о том, что нарушили его не античные греки в жизни, а историки на бумаге.

На излете своего существования греки наконец решили исправить ошибку и устремились покорять новые земли. Однако великий поход Александра Македонского лишь добавляет новые сомнения в достоверности античной истории.

Во–первых, поражает масштаб восточных завоеваний. Откуда у такой крошечной страны взялись такие ресурсы? И опять же — мотивация. Что толкнуло греков на такую грандиозную экспансию? Ведь сотни лет у них не было в ней никакой надобности. Во–вторых, удивляет однонаправленность этого мероприятия. С какой–то маниакальностью завоевание распространялось только на восток. В результате родина греков оказалась на самой периферии нового государства. В–третьих, остается непонятной та легкость, с которой были завоеваны фантастические по размерам территории. Ведь если все так просто, почему так долго ждали?

Все эти вопросы можно объединить в один: какова была цель этого похода? Это трудный вопрос. Считается, что здесь сыграла роль личность Александра. Однако какими бы ни были его способности, амбиции и мотивы, он не мог быть двигателем свершившихся завоеваний. И не потому, что нельзя было выступить в средствах массовой информации, устроить пропаганду своих идей и вовлечь народ в крупнейшую авантюру тысячелетия, хотя это тоже весомая причина, а потому, что двигателем истории является не личность, а общество. То есть у греческого государства должна была быть причина, но её не было. У французов и Франции времен Наполеона мотивация к завоеваниям была. И у немцев и Германии времен Гитлера тоже была. А у античных греков её не было. Это показывает как сама их история, так и результат восточных приобретений.

Греция ничего не получила и получить не могла. Историки ничего не сообщают нам о ее потребностях в каких–либо ресурсах, которые можно было добыть на Востоке. Все, что нужно для развития государства, можно было взять в слаборазвитой Европе. Если учесть, что Азия принадлежала грозным и воинственным персам, то необходимость восточной кампании удивляет вдвойне.

Считается, что на Востоке было много золота, и это богатство могло быть целью походов Александра. Однако ни целью, ни полученным результатом золото являться не могло. Потому что для государства оно ценно лишь как эквивалент денег, на которые можно купить необходимое. А у кого и что могла купить Греция, если она являлась единственным производителем материальных благ, а ресурсы, если надо, могла забрать и так?

Вразумительного ответа на вопрос о причинах и целях завоеваний Александра Македонского в исторической литературе найти невозможно. А то, что встречается, грешит полным отсутствием понимания потребностно–мотивационных причин деятельности исторических сообществ.

Возвышение Македонии началось при Филиппе, отце Александра. Страна находилась на задворках цивилизации, и для греков сами македоняне были отсталыми варварами. Известный специалист по античности пишет, что Филипп устал наблюдать, что его народ бывает бит во всех войнах и постоянно унижен. Так как воинов у Филиппа уже не осталось, он призвал с гор пастухов, сколотил из них войско и отправился покорять греков. Пастухи разбили профессиональные греческие армии и завоевали всю Грецию. Примерно так маститый ученый описывает исторический процесс (Шахермайр Ф. Александр Македонский. М., 1984). Видимо успехи Филиппа вскружили голову его сыну, и он завоевал полмира.

Но зачем же пастухи отправились на войну? Почему побросали свои отары, которые без них разбегутся, оставили свои дома и семьи, которым ничто не угрожало? Что забыли они на чужбине и о чем думали, когда видели перед собой стройные ряды одетого в металл противника? Никакая мотивация неспособна объяснить подобного поведения. Люди вдруг вышли за рамки своего традиционного мироощущения, уклада жизни, забыли о том единственном и дорогом, что у них есть, и вместо этого озаботились получением призрачного и непонятного богатства или вопросами геополитики. Это не психология, а фантастика.

Ну и самое невероятное это, конечно, то, что слабая армия слабой страны побеждает сильные армии более развитых соседей. Это стандартная ошибка, классика мировой историографии. Вся человеческая история от первых государств до позднего Средневековья пестрит подобными событиями. Причем в большинстве случаев это ключевые моменты истории. До и после этого периода такого не наблюдается.

На заре цивилизации, кроманьонцы, как объясняют ученые, вытеснили со всех пригодных для жизни ареалов своих отсталых современников — неандертальцев, что привело к вымиранию последних. Они ничего не могли противопоставить напиравшему на них противнику, который был более организован, использовал более совершенные орудия труда и оружие. Вполне естественный процесс с заранее предсказуемым результатом. Примерно то же самое происходило в совсем недавнем прошлом, когда европейцы колонизировали Африку и обе Америки. Сопротивление было, но пришельцы были носителями более развитой культуры, за их плечами стояли передовые технологии в области экономики, строительства, идеологии и, конечно же, военного дела. Участь аборигенов опять же была предрешена.

Эти явления настолько согласуются со здравым смыслом, что не требуют подробных объяснений, почему в результате все закончилось так, а не наоборот. Действительно, трудно представить себе индейцев, сначала разгромивших конкистадоров, а затем переправившихся через океан и захвативших Европу. Однако на огромном хронологическом пространстве, как уверяет нас шаманско–истори–ческий учебник, подобное случалось много раз.

Падение Рима под ударами варваров, арабское завоевание Средиземноморья, нашествие гуннов на Европу — всего не перечислить. Лесные дикари, погонщики верблюдов, степные скотоводы и прочий люд, живущий на окраинах цивилизаций и ведущий примитивный образ жизни, вдруг становятся грозной военной силой, сокрушающей метрополии. Новые неандертальцы и кроманьонцы продолжают свою борьбу за место под солнцем, но победа остается за неандертальцами. Такая история неправдоподобна.

Дело даже не в том, что военная организация общества, экономически и культурно неразвитого, заведомо уступает в этом плане своему более развитому соседу. А в том, что сама идея подобной военной экспансии в таком обществе появиться просто не может.

Скотоводы–кочевники, населявшие азиатский восток в XII веке, вели сравнительно примитивный образ жизни. Не было не только государственности, но и каких–либо социальных институтов, поскольку в таковых не было нужды. Единственное, что было нужно представителю того общества, — уйти с семьей подальше от соседей, уйти туда, где есть свободные пастбища, способные прокормить домашний скот. Только так можно было вести хозяйство и выжить самим людям. Зеленые луга и здоровая скотина — вот их цели. Потому что они отвечают их потребностям.

Города и образ жизни их обитателей остаются чужды кочевнику. Это совершенно другой мир, мир сверхсуществ, имеющих вещи, потрясающих воображение. Любопытно, но непонятно, как можно в этом жить, и как это может накормить. А потому это не может удовлетворить его потребности и, следовательно, хоть как–то мотивировать на силовое присвоение материальных и культурных ценностей города.

Никакая одиозная личность, пусть даже среди кочевников и авторитетная, не сможет увлечь их общество идеями завоевания более развитых оседлых соседей. Чтобы выжить, они расселяются, а тут надо, наоборот, собраться. Никто не откликнется, ведь цель такого мероприятия довольно туманна, а перспектива голодной смерти очевидна.

Однако историки нас уверяют, что кочевники, оставив свои семьи, скарб и землю организовались в многотысячные армии и совершили уникальный по масштабам военный поход на запад. Ни русские дружинники, ни европейские рыцари не смогли дать отпор странному агрессору, который только жег, разрушал и убивал. Не создавая никаких колоний, не закладывая основ для будущей экономики, не делая ничего конструктивного для своего народа, это войско с маниакальной одержимостью дошло до центра Европы, а затем по таким же непонятным причинам откатилось назад, создав на полпути к дому государство Золотая Орда.

То ли тяжелая дань, собираемая на Руси, давала возможность существованию странному государству татаро–монголов, то ли, наоборот, их государственная машина сделала возможным сам сбор этой дани — в любом случае экономические основы завоеваний и новой жизни кочевников необъяснимы. Чтобы сделать эту историю более правдоподобной, ученые стали рисовать их воинов с вооружением и в доспехах, не уступающих лучшим образцам русского оружейного производства. А по науке управления государством безграмотные скотоводы даже превзошли русских, накапливавших этот опыт не одно столетие.

Однако ни вопрос о современном оружии, которое при отсутствии промышленности просто не может быть получено, ни вопросы о военном и управленческом искусствах, об экономике, которые при отсутствии необходимых институтов также не могут появиться, не являются основной причиной сомнения в достоверности этой истории. Хотя, в принципе, и этого уже достаточно. Дело еще в том, что оружие, технологии или науки, случайно став чьим–либо достоянием, сами по себе не мотивируют их обладателя на их применение. Не инструмент является причиной деятельности, а наоборот, деятельность, с ее мотивом и целью, рождает необходимый инструмент. А потому даже завалив оружием, учителями и учеными бедных кочевников, дождаться мало–мальского татаро–монгольского гнета на Руси было бы невозможно.

У отсталого народа неразвито все: экономика, науки, искусства, социальные отношения. Для того чтобы что–то развивалось, необходимы две вещи: наличие личностей с соответствующей мотивацией и готовность общества оценить достижения этих личностей. Обе эти вещи появляются на определенной стадии культурного развития, а именно тогда, когда удовлетворены базовые потребности: в еде, в защищенности. Лишь только тогда, когда они перестают быть актуальными, могут появиться новые потребности, например в эстетике или в абстрактном знании. Вот почему у монгольских подданных Чингизхана не было и не могло быть ни поэтов, ни художников, ни ученых.

Военное искусство здесь не исключение, и развиваться оно может только наряду с другими искусствами и науками. То есть для него справедливо все то, что написано чуть выше. Никак оно не может появиться раньше. Любые науки, в том числе и военные, развиваются людьми, у которых актуализирована потребность в самореализации. Согласно иерархии потребностей это ее самая последняя, высшая ступень. Это означает, что общество, в котором распространены мотивы самореализации и самоактуализации, уже достаточно развито. В Европе того времени такие общества были, а вот в глуши Забайкалья нет. Вот почему все военные достижения набежавших в Европу диких орд являются исторической выдумкой.

Когда сталкиваются интересы народов, стоящих на разных ступенях культурного развития, побеждать будет всегда более развитый. Не только потому, что он имеет во всем превосходство. А еще и потому, что менее развитый не является источником конфликта, он его не предвидит, а потому и не готов к нему. Он не видит тех реальных или потенциальных богатств, являющихся ценностью для его более цивилизованного соседа, живя в более скромном по своим притязаниям мире. А потому не он придет, а к нему придут.

Картинка из школьного учебника, на которой монгольский воин лихо карабкается по штурмовой лестнице на крепостную стену русского города, может годиться лишь для художественной литературы. В реальности же кочевник, добравшийся до города, испытывал бы благоговение, стоя перед крепостными башнями — чудом и могуществом чужого народа. И ни по каким лестницам и стенам он не лазал бы. Это здесь только ему показали бы, что это такое, и как этим и много чем остальным можно пользоваться. Понял бы он не все, запомнил бы еще меньше — ведь в его жизни это вряд ли пригодится. Он поменяет принесенные с собой шкуры на уздечку для своего коня и уйдет обратно, унося с собой не желание вернуться и пограбить, а чувство уважения и страха. Это — психология.

Средневековые разрушительные нашествия азиатских орд — это прямое продолжение античных нашествий варваров. У тех картина та же — не имеющие государственности, малокультурные народы и племена без конца прорываются через границы империй, громят железные легионы, жгут, разоряют, уничтожают. Все та же немотивированная агрессия, и опять неандертальцы побеждают кроманьонцев.

Настоящее варварство в смысле уничтожения материально–культурных ценностей появилось относительно недавно. Оно возникло тогда, когда враждующие стороны осознали, что успех приносят победы не только на военном фронте, но и на идеологическом. А чтобы победила новая идеология, нужно уничтожить старую. И вот стали взрываться архитектурно–исторические памятники, религиозно–культовые сооружения, сжигаться книги и т. д. Варварство — это продукт цивилизации. И у варвара всегда есть мотив.

В отличие от цивилизованных, у настоящих, исторических варваров таких мотивов не было. Как не было и никаких других, определявших подобное поведение. Говорить о наличии какой–либо идеологии у народов, находящихся на малокультурном уровне развития, невозможно. Им нечего противопоставить цивилизации, а потому и нечего разрушать. Можно представить папуасов, закинутых по воле судьбы в какой–нибудь мегаполис, но невозможно представить, что бы они начали там крушить стеклянные витрины магазинов и ресторанов. Скорее бы это сделали культурные антиглобалисты.

В сознании историка античный варвар — это такой неандерталец с дубиной. Попав в Рим, он крушит ненавистные ему статуи и поджигает библиотеки, выражая свой протест против цивилизации. У психолога подобная картина может вызвать усмешку. Здесь виден перенос подростковой, бунтарской агрессии, ее мотивов самоутверждения на мотивацию целого народа. Но это неправильно. Во–первых, индивидуальное развитие человека и общественное развитие — это не одно и то же. Нет никакой связи между особенностями или этапами становления личности и явлениями, возникающими в обществе в процессе его окультуривания. А во–вторых, подросток, бьющий в электричке стекла и режущий в ней сиденья, прекрасно знает, с чем имеет дело, это часть его собственной культуры. Подведите к электричке неандертальца, и он упадет в обморок.

Цивилизованные варвары, уничтожающие элементы чужой культуры в идеологических целях, никогда не сжигают научные книги и не разрушают то, что имеет для них научную ценность. Знание — сила, поэтому научные достижения противника могут принести неоценимую пользу. Исторические же варвары сжигали и разрушали все без разбора. Мало того, что их агрессия была немотивированной, они еще и проявляли глупость, не имеющую аналогов в истории. Зачем сжигать мельницу, если она принесет пользу? Зачем сжигать библиотеку, где хранятся книги, описывающие, как эту мельницу можно построить? Фактически же все античное знание согласно официальной исторической версии было уничтожено варварами.

Варварские народы развивались по тем же законам, что и другие. Они также стремились к лучшей жизни, развивали хозяйство и усовершенствовали орудия труда, чтобы облегчить свою работу и быт. У них были потребности в новых средствах производства и знаниях, однако когда эти потребности можно было с лихвой удовлетворить, они от этого отказались.

Нечто похожее совершили и сами завоеванные народы. Ни о каком геноциде римлян со стороны варваров, ни тотальном, ни частичном, история не сообщает. А значит, с падением империи носители высокого античного знания и искусства продолжали жить и творить. Точно так же спокойно вели свое хозяйство и последние жители Древней Греции. Отчего же оба государства, хоть и в разное время, но встали на путь деградации?

В исторической литературе ясного ответа на закономерно возникающий вопрос нет. Вместо него распространено туманное рассуждение о некоем кризисе культуры и государственности. Изжившая себя система, заплывшая жиром империя — это скорее ближе к поэзии, но никак не к науке. Несколько конкретнее шаманов–поэтов выразились классики марксистской политэкономии, разглядевшие в тех далеких временах кризис производственных отношений. Согласно их теории рабский труд в античной Греции перестал быть эффективным, и экономика вследствие этого стала ухудшаться, что и привело в конечном счете к краху государства и вымиранию его жителей. Тоже логика та еще. Судя по всему, свободные и гордые граждане отказались работать, предпочтя постыдному занятию голодную смерть.

Что можно сказать о мотивации людей того времени? С точки зрения психологии речь идет о существах, не имеющих ни к нам, ни к нашему животному миру никакого отношения. Это инопланетяне с совершенно чуждыми нашему миру инстинктами и поведенческими законами, со своей логикой жизни, понять которую мы бессильны. В результате шаманских камланий появилась новая раса людей, заполнившая почти все историческое пространство. Но куда же эти народы делись, и от кого тогда произошли мы сами? Ну а если все–таки речь идет о людях нашего мира, наших предках, то такая история никак не может считаться достоверной и целиком является плодом человеческой фантазии.

С давних пор и до сегодняшнего дня некоторые одиозные исследователи будоражат наши умы рассказами о населявших нашу Землю в далеком прошлом различных сверхлюдей, титанов, атлантов и прочих немыслимых существ. Человек любит сказки, и современные атлантоведы заполняют книжные прилавки необходимой литературой. В ней авторы с удовольствием и на полном серьезе поведают нам, какие расы жили здесь сотни тысяч лет назад. Однако нет никакой нужды искать другие человеческие виды в таком далеком прошлом. Они прекрасно живут на страницах привычных для нас учебников по истории.

Помимо мотивационно–потребностной составляющей психики человека важную роль в его развитии играет интеллект. Мотивы и потребности очерчивают перед человеком круг целей и выстраивают их по порядку приоритетности. Само же их достижение осуществляется при помощи интеллектуальной деятельности. При помощи интеллекта человек постоянно развивает, улучшает то, что уже было сделано, а творческая сила интеллекта позволяет взглянуть на мир по–другому, открыть что–то новое и создать то, чего еще не было. Благодаря интеллекту, человек придумал и создал бумагу, книгопечатный станок, ноутбук и даже науку историю — все то, что дало возможность написать эти строки.

Несмотря на то что с определением того, что такое интеллект, затрудняются даже профессиональные психологи, интеллект — это то, что у человека было всегда. При этом, по большому счету, интеллект был одним и тем же. И тогда, когда человек представлял Землю, лежащую на трех китах, и тогда, когда он отправился в космос. Связывать последнее с развитием интеллектуальных способностей было бы неправильно. Интеллект не менялся. Интеллект — естественный инструмент, такой же, как человеческая рука, которая, оставаясь неизменной, сотворила все, от кирпича до микропроцессора. Мы же не считаем, что у нас появился сотовый телефон, потому что человек со времени изобретения обычного телефона поумнел. Научно–техническое развитие происходит просто благодаря лишь самому факту наличия у человека интеллекта. И это развитие, следовательно, было всегда, когда существовал человек.

Я специально подробно расписываю, казалось бы, очевидные истины, но делаю это только потому, что историки просто отказывают в существовании интеллектуальных способностей у человека в прошлом. У них получается, что люди обладали какими–то начальными умственными задатками, позволяющими вести образ жизни на уровне добывания еды, чтобы не умереть с голода, и созданием простейших вещей. Это было бы нормальным, если бы дело касалось начального периода цивилизации, но такая картина растянулась на тысячелетия. Такое впечатление, что человек что–то делал только из желания доказать себе, что он отличается от животных и, создав первичную культуру, успокоился и впал в интеллектуальную спячку.

Даже если не привлекать к рассмотрению древние цивилизации, последней из которых был Древний Рим, и которые вместе со своими достижениями куда–то провалились, а ограничиться периодом европейской истории, начавшейся в раннем Средневековье, то мы увидим, как жизнь буквально остановилась. Тысячу лет до самого Возрождения культура оставалась неизменной, причем она была не на нулевом уровне, а уже относительно развитой, но по каким–то причинам это развитие остановилось. Древняя история, которую мы все знаем, это в основном история войн, поэтому отсутствие прогресса очень хорошо заметно на примере употреблявшегося оружия.

Меч, лук со стрелами и копье — вот главное оружие, которым пользовались люди от первых веков христианской эры до наступления Нового времени. Рыцари времен короля Артура имели то же военное снаряжение и выглядели так же, как и при императоре Карле V, хотя одни жили в середине первого тысячелетия, а другие — в середине второго. Тысяча лет интеллектуального паралича — в это невозможно поверить, и этого просто не может быть! Да за это время луки можно было бы снабдить лазерными прицелами, а воинов одеть в кефларовые бронежилеты, пересадив их с коней на самоходную технику тридцать третьего поколения. И это я еще, пожалуй, поскромничал. Если по научно–техническому развитию эпоха императора Карла примерно соответствовала временам короля Артура, то реальную картину того, что такое тысяча лет, можно получить, если прибавить этот срок к веку Карла. Получится середина третьего тысячелетия, и вряд ли даже самые дерзкие фантасты смогут представить то, до каких высот дойдет человечество к этому времени.

С ручным огнестрельным оружием ситуация не намного лучше. Появившись якобы на полях сражений в XV веке, оно и через двести лет не смогло вытеснить традиционные латы и меч всадника, оставаясь примитивным и неэффективным. И даже еще через двести лет тяжеловооруженная конница оставалась грозной силой. В Бородинском сражении Наполеон, взбешенный тем, что его солдаты не могут взять важнейшую Курганную высоту или, иначе, редут Раевского, бросает в бой своих gens de fer — железных людей, как он называл кирасир — одетых в броню всадников. Стальная лавина, пущенная в карьер, буквально смела последних героев этого бастиона, что и решило, по словам Наполеона, исход всего сражения.

Эпоха меча и лука не просто чрезмерно растянута, она и в таком виде всячески мистифицируется. Видя, что картина получается странная, «шаманы» всячески пытаются отодвинуть верхнюю границу этого периода от нас подальше в прошлое, представляя все так, будто уже в XVI—XVII веках никаких рыцарей не было. Это не так, и в качестве примера того, как деформирована история вооружения средних веков, посмотрим, как обстояло дело на Руси.

Я останавливаюсь на истории русского оружия, поскольку она опять же показывает, что никакого развития в военном деле на протяжении многих веков не существует. Странные интеллектуальные способности и, следовательно, странная невозможная психология.

Любой желающий может пойти в Оружейную палату и посмотреть там на кольчугу воеводы Шуйского. Прославленный своими подвигами П. И. Шуйский водил в ней полки Ивана Грозного против врагов Московского царства. Это — XVI век. После гибели Шуйского эта кольчуга была подарена Иваном Грозным легендарному Ермаку за успешную войну с ханом Кучумом, в которой атаман отправился на дальнейшее покорение Сибири. Рядом с кольчугой Шуйского находятся и другие экспонаты, дающие представление о том, как выглядели наши воины в ту эпоху: шлемы, латы, холодное оружие. Здесь, кстати, можно увидеть искусно сделанный щит князя Федора Мстиславского, после смерти которого в 1622 году он поступил в царскую казну. В ее описи того времени он отмечен как самый древний.

Образ тяжеловооруженного русского дружинника относится именно к этому историческому времени, а не к мифическим X—XIII векам. Русские витязи и богатыри, ставшие впоследствии героями былин и сказаний, — современники Ивана Грозного, а то и более позднего времени. И само устное народное творчество появилось лишь в XVI—XVII веках, а потому и его произведения записаны ранее этого времени быть не могли. Культурных памятников русского фольклора эпохи до Смутного времени практически не существует, это говорят сами искусствоведы и историки. То есть его тогда просто еще не существовало. А подлинность тех единичных произведений, вроде «Слова о полку Игореве», подвергнута сомнению многими учеными.

Возникнув в XVII веке, фольклор естественным образом отразил события современности и совсем недавнего прошлого. Видеть в его персонажах героев той Древней Руси, которую так живописно рисуют нам историки, — полный абсурд. Да и не нужно их там искать, они живут и участвуют в событиях, отнесенных историками к тому же XVII веку. Не было никакого богатыря Ильи Муромца или его прообраза из русской древности, ставшего героем наших былин. Зато был, например, Илейка Муромец, приведший свой отряд на помощь Ивану Болотникову, попавшему при осаде Москвы в трудное положение, и тем спасший его тогда от разгрома.

Исходя из психологии человека и образуемых им сообществ, нет никаких оснований утверждать, что изобразительное художественное творчество появилось намного раньше литературного. Если потребность в последнем возникла в России в XVII веке, то и потребность зарисовать происходящие события появилась тогда же. Ну не было таковой даже в XIII—XIV веках, и некому было изобразить, как бьются русские воины на Чудском озере или Куликовом поле! Все эти картинки — рисунки художников более поздних времен, которые «вооружали» своих героев современным оружием. Так и получилось распространенное и закрепленное в учебниках по истории мнение, что одетые в железо русские воины — это дружинники князя Игоря или Дмитрия Донского. А оказывается, что это воины, состоящие на службе у Ивана Грозного или Михаила Романова.

В области военного дела в эпоху Грозного вырисовывается, казалось бы, странная картина. С одной стороны, ратники, в кольчугах и с мечами, с другой — стрельцы, в кафтанах и с ружьями. Это, казалось бы, воины разных эпох и в одно время они существовать не могут. Доходит до того, что русские воины времени Ивана Грозного чаще представляются стрельцами, такими же, как были при Петре I, а в последующее время Смуты — классическими древними дружинниками с мечами и щитами. Конечно же, так быть не могло, и так как Смута ближе к нам по времени, чем царствование Ивана, то и наши знания о том времени, соответственно, более достоверны. Поэтому следует признать, что стрельцы в своих кафтанах появились не до, а после Смутного времени.

Наряду с ними существовали и воины старого образца. Стереотип, выросший на почве не естественной, а искусственно созданной истории, утверждает, что с появлением огнестрельного оружия индивидуальная железная броня исчезает из вооружения, так как не защищает от пули, становится обузой и теряет свой смысл. Это неправильно. Вот какую картину можно было наблюдать на улицах Москвы в 1606 году. «Впереди шествовала пехота с ружьями. За ней ехали всадники, с ног до головы закованные в железные панцири, с копьями и мечами» (Скрынников Р. Г. Василий Шуйский. М.. 2002. С. 145). Здесь описано вступление поляков, сопровождавших Марину Мнишек, в Москву. Как видим, классические рыцари спокойно и без лишнего шума въехали в XVII век. Все правильно, XVI и XVII века — это и есть их время.

Во–первых, ручное огнестрельное оружие того времени было еще достаточно примитивным, а потому не являлось главным средством ведения боя. Отряд стрельцов носил лишь вспомогательную функцию, а главной ударной силой, решающей исход сражения, по–прежнему оставались вооруженные железом воины. Да и пробивная сила этих самопалов была не ахти какая, и железный доспех мог вполне защитить если не от ранения, то хотя бы от смерти.

Во–вторых, в кафтаны одевали стрельцов вовсе не от ненадобности в железном доспехе, а из–за того, что последний был в дефиците, и в первую очередь в него одевали тех, кто столкнется с противником «лоб в лоб», а не тех, кто будет стоять поодаль, стреляя из ружья или из лука. В результате же из–за разницы в вооружении создалось впечатление, что воины меча и воины ружья должны воевать в разные эпохи, и «шаманы» отправили первых на несколько веков назад, убедив себя и всех остальных, что такая картина логична.

То, что броня была действительно в дефиците, историкам должно быть известно. В книге–путеводителе по Оружейной палате, рассказывается о том, что кольчуга — это очень сложный в производстве вид защитного вооружения. На изготовление одной кольчуги у мастера уходило два года. Отсюда вытекает логичная мысль, что их было мало, но вместо этой мысли, которую можно было бы и не высказывать, в книжке изложена другая. Написано, что, несмотря на такие временные затраты, кольчуги стоили относительно недорого. Как это понимать? Не может такое трудоемкое и, главное, необходимое изделие стоить дешево. Мастеров было немного, их ценили и уважали, да и железо, из которого делалось оружие, на дороге не валялось. Да и сам ремесленник должен получить за свой труд столько, чтобы в течение следующих двух лет мог обеспечить жизнь себе и своей семье.

Зачем же добавлена в книге такая нелепица? Описывается вооружение, сложности его изготовления, приводятся соответствующие иллюстрации и вдруг — бац! Все это, оказывается, недорого. Чтобы понять уместность и смысл книжной фразы о дешевизне подобного продукта, надо принять во внимание, что есть человеческое мышление, а есть историческое. Историкам, естественно, присуще последнее. Поэтому у них и логика соответствующая. Историческая. Изготовление кольчуг или цельнометаллических лат, как и другого металлического оружия, велось на протяжении многих выдуманных историками веков. На Западе счет идет от античности, мы в этом плане поскромнее — только с IX века, со времен Рюрика. Но ведь и предки Рюрика не на палках дрались. За все это время Русь должна просто наводниться таким оружием — оно очень медленно приходит в техническую негодность, исключительно по причинам ржавления при плохом хранении, а морально так вообще не устаревает. Достал из сундука дедовскую кольчужку и можешь идти воевать. И не надо ждать два года.

Поэтому в эпоху Грозного кольчугой никого не удивишь, а уж если ты её все же сделал, то дорого не продашь. Вот такая логика. А то, что при таком подходе все кольчужные мастера уже давно бы померли с голоду, в расчет не берется. На самом деле с голоду, конечно же, никто бы не умер, поскольку ремесленник просто не занимался бы изготовлением того, что не пользовалось бы спросом. Это, однако, ничего не меняет, и история про дешевые кольчуги от этого менее глупой не становится.

Историки, наверное, были бы рады выдать кольчугу Шуйского за кольчугу, например, Юрия Долгорукого, который красуется в ней – пойди их отличи — в виде памятника в центре Москвы. Всем было бы хорошо. Но вот беда — в кольчуге есть металлическая пластина с именем Шуйского.

Я не случайно заговорил именно о кольчуге Шуйского, хотя рядом с ней в музее выставлены доспехи более позднего времени. Кольчатый доспех имеет разновидности: юшман, бахтерец, байдана и т. д. Эти виды кольчуги отличаются друг от друга величиной колец, плотностью их вязки, вставкой металлических пластин, комбинированным сочетанием готовых защитных элементов и т. п. Перед нами — развитие доспеха, его эволюция от примитивной формы к более совершенной. И что мы видим? Все это умещается в небольшой период времени.

Кольчуга Шуйского из представленных кольчатых доспехов является самым простым доспехом как по сложности изготовления, так и по своим возможностям. Сделана из колец одинакового размера, довольно грубая работа, никакого искусства. Если учесть, что в ней воевал лучший полководец Ивана Грозного, значит, лучше тогда ничего и не было. И для Ермака Тимофеевича, присоединившего к владениям царя новые земли, нужна была достойная награда. И это был действительно «царский» подарок.

Более совершенные доспехи появились позже. Байдана Бориса Годунова, бахтерец царя Михаила Федоровича, юшман боярина Никиты Романова… Все они отличаются более искусной работой и техническим совершенством и датированы началом XVII века. И дело не в том, что эти доспехи делались лучшими мастерами для лучших людей и, как можно подумать, как подарочный, парадный вариант, а потому и были сделаны более искусно. А в том, что в них реализованы идеи по развитию доспеха в сторону большего удобства и лучшей защиты. Эти их свойства, с одной стороны, говорят, что они были сделаны вовсе не для праздничных показов и соответствовали реалиям своего времени, а с другой, — что они показывают прошедшую за полвека эволюцию доспеха.

На первом фото изображена кольчуга Шуйского, а на следующем — бахтерец Михаила Романова, сделанный для царя в 1620 году. Заметно, что улучшилось и искусство изготовления шлема.

Получается, что более пяти веков русские оружейники снабжали воинов кольчугами типа той, которая была у Шуйского, являя этим пример полного отсутствия интеллектуальной творческой деятельности, а затем вдруг очнулись и включились в процесс гонки вооружения. Это, конечно же, нелепость. И сама гонка вооружения — это важнейший психологический мотив, сопровождающий человека всю его историю. Ну, или с того момента, как появились противоречия между сообществами, будь то племенные союзы или государства.