Небольшая прогулка по Парижу

Небольшая прогулка по Парижу

22 июня 1940 г.

Даже если бы кто-то из солдат сопровождения захотел раскрыть кому-нибудь цель его поездки, то рев моторов сделал бы разговор невозможным. Он рисовал себе Берлин в прозрачном свете летнего утра, уменьшающийся до размеров макета из бальзового дерева, и сосны леса Груневальд, спускающиеся в бездонное ущелье. Самолет вздымался на воздушных волнах и проваливался в воздушные ямы, и он подумал: как удачно вышло, что у него не было времени позавтракать. Внезапное изменение звука моторов навело на мысль, что самолет выровнялся. Если бы на такой высоте было окно, он мог бы в узоре улиц узнать бульвар Кёнигсаллее и даже точное место, где он оставил в слезах Мимину. На двух офицерах СС были знаки отличия, по которым он мог бы определить их звание, если бы в них что-нибудь понимал. Он коротко поцеловал ее, словно смущаясь присутствия незнакомых людей. Он не мог вспомнить, подумал ли он об этом, когда они расставались, или действительно произнес слова: «При диктатуре все возможно».

В самолете не было сидений, были просто деревянные скамейки вдоль бортов, как он предположил, для парашютистов. Он посмотрел на лица людей, сидевших в ряд до кабины пилотов. Он увидел свет, который шел из окна пилота, но весь вид ему загораживали корзинки для пикника и ящики с фруктовыми соками, которые на его глазах грузили на аэродроме в Штаакене. Не существует ли, спрашивал он себя, какая-нибудь малоизвестная военная традиция звать на пикник в честь победы скульптора, чтобы запечатлеть этот момент в камне? Пронзительный телефонный звонок в тихом доме в шесть часов утра вряд ли предвещал какое-то выдающееся поручение. С тех пор как он получил приказ посвятить всю свою будущую работу Берлину и считать себя – за исключением этого случая – свободным человеком, он привык мысленно представлять себе каждую скульптуру в своей мастерской в огромном масштабе, соответствующую победам и катастрофам. Шпеера, единственного друга, который мог бы объяснить ему, что происходит, не было в городе. Он знал только то, что сказал ему голос в телефонной трубке: «Господин Брекер. Это из гестапо. Вам приказано приготовиться к небольшой поездке. Машина приедет за вами через час».

Рев моторов заполнил уши и пронизал все его существо. Он находился в полусне приблизительно час. К этому времени они, вероятно, уже пересекли границу, если еще была какая-то граница. Утро было яркое и солнечное, так что мягкий свет из кабины пилота исключал восточное или южное направления. Никакой вывод нельзя было сделать по поведению или экипировке солдат, а несколько слов, которые прорвались сквозь оглушительный шум, ничего для него не прояснили. Казалось, он для них невидим в своей гражданской одежде. Он знал, что этот полет каким-то образом связан с невообразимо грандиозными и важными событиями. Должны были открыться новые обширные горизонты для художественных «сил», которые освободятся, когда чаяния людей больше не будут обмануты обскурантизмом современных художников. Где-то внизу были толпы людей и транспортные пробки длиной в сотню километров, в которых стояли автомобили с привязанными сверху матрасами, которые были средством защиты от пикирующих бомбардировщиков «Штука». (Он знал об этом больше по разговорам с друзьями по телефону, нежели из ненадежных радиосводок.) Сотни парижан вставали в очередь на автобус 39, отправлявшийся в Вожирар, и уезжали на нем в Бордо. Во дворах министерства пылали костры, а вдоль очереди из людей проходили баржи, груженные на набережной Орфевр кипами документов из архивов полиции. Лувр был тайно эвакуирован: он представил себе, что Венера Милосская дышит морским воздухом в Бретани или среди других предметов загромождает сырой коридор какого-нибудь замка в Оверне.

Прошло более двух часов, когда самолет начал крениться и спускаться по лестнице из облаков и ветра. Жара стала невыносимой, и это расстраивало его больше всего – это был тот самый дискомфорт, который явно противоречил обещанию фюрера о том, что его художникам никогда не придется жить на чердаках или испытывать материальные трудности.

Брюли-де-Пеги, Бельгия, 21 июня 1940 г., 11.30

Он называл его Вольфсшлухт, что означает «Волчье ущелье». Там было несколько приятных пешеходных маршрутов на опушке леса и за деревней, жители которой были выселены. Это место напоминало ему район Линца в Верхней Австрии. Во временном конференц-зале, оборудованном в доме священника, где на стенах были развешаны карты Северо-Восточной Франции и Бенилюкса, теперь пахло кожей и лосьоном после бритья. Вольфсшлухт был его домом вот уже почти три недели. В то утро после события, которое эксперты в один голос назвали самой великолепной победой всех времен, была развернута карта Парижа, и с того момента он больше ни о чем не говорил.

Он с нетерпением ждал этого не один год. Он посылал архитекторов и планировщиков, чтобы они вели наблюдения и делали записи, но его собственная поездка оставалась заветной мечтой. В молодости он сосредоточенно изучал карты улиц и запоминал планы зданий и памятников. Он научился большему, чем мог бы узнать от упрямых профессоров, которые считали диплом, полученный в возрасте семнадцати лет, величайшим доказательством художественных заслуг. Каждая деталь осела в его памяти, и, когда он приступил к окончательным приготовлениям, он был рад обнаружить, что она все еще удивительно свежа и точна.

Он был убежден, что знает Париж лучше, чем большинство его жителей, и, вероятно, мог ориентироваться в нем без гида. Путеводитель Бедекера ничему не мог научить его. Он сам определил состав группы в поездке: Гислер, Брекер и Шпеер; его пилот, водитель и секретарь; кинооператор Френц, фотограф Хоффман, начальник по работе с прессой Дитрих и генерал Кейтель, который попросил взять с собой генерала Боденшатца, врача и трех адъютантов. Бывший помощник военного атташе Шпайдель должен был присоединиться к ним в аэропорту. Они полетят на «кондоре» (немецкий четырехмоторный дальний многоцелевой самолет-моноплан периода Второй мировой войны. – Пер.) и пересядут в шестиколесные автомобили «бенц» с откидным верхом. Он сам возглавит эту поездку, которая будет полезным уроком для них всех. Он часто, содрогаясь от негодования, думал о тех скучных Reisefuhrer[14] и смотрителях в синей униформе, которые отпускали глупые шуточки и были обеспокоены только соблюдением мелких ограничений: не трогайте экспонаты, не наступайте на паркет, стойте между веревками…

Шестью неделями раньше он удивил всех, сказав, что войдет в Париж вместе со своими художниками, и сделает это через шесть недель. Для него было источником огромной гордости и удовлетворения то, что теперь он может таким беспрецедентным образом приветствовать этот – несмотря на его глупую воинственность и большое количество южан и евреев – великий Kulturvolk[15].

Он знал, что парижане по-прежнему считают его маляром и парикмахером, потому что еще не могут заставить себя увидеть в нем защитника Парижа. Со временем все это изменится. Если бы Черчилль настоял на своем, то на каждом углу шли бы бои и один из самых красивых городов мира был бы стерт с карты просто потому, что какой-то пьяный журналист, подстрекавший к войне, разработал план невероятной глупости, от которого правительство, будучи слишком трусливым, не смогло его отговорить. Барон Осман позаботился о том, хотя, очевидно, он имел в виду и что-то еще другое, чтобы современная армия могла войти в Париж и занять ключевые позиции в нем за несколько часов. Естественно, в городе, которому было две тысячи лет, были свои недостатки, но любая работа, доведенная до конца королями и императорами, представляла собой ценность как пример: хирург мог изучать рост злокачественной опухоли и узнать что-то из этого, но что он мог сделать с сожженным трупом?

В десятый раз за это утро Адольф Гитлер водил пальцем по карте вдоль перпендикулярных улиц Парижа. Когда он посмотрел на часы, было уже почти пора обедать.

Брюли-де-Пеш, 22 июня 1940 г., 14:00

К нескрываемой радости своего так называемого друга, Арно Брекер был явно взволнован. Пилот направил самолет к земле и остановился как раз вовремя, чтобы коснуться взлетно-посадочной полосы, как раненый гусь, садящийся на озеро Тойпиц. Служебная машина, за рулем которой сидел молчаливый рядовой, отвезла его в местность, заросшую лесом и вереском, обитатели которой то ли убежали, то ли были выселены. Он увидел накрытый стол в покинутом фермерском доме. Он слышал звуки, издаваемые домашним скотом, и увидел корову, жующую простыню. Он ничего не знал, пока автомобиль не проехал перекресток, где стоял недавно поставленный столб, указывающий на Брюли-де-Пеш, и даже тогда не стал осведомленнее.

Служебная машина остановилась перед небольшой церковью и несколькими деревянными гаражами, помеченными буквами О. Т., что означало «Организация Тодта». Группа улыбающихся офицеров вышла поздороваться с ним. Среди них он узнал архитектора Германа Гислера и человека, которого называл своим другом. Лицо Альберта Шпеера представляло собой улыбку во весь рот, как у школьника.

– Ты, должно быть, поражен, – сказал Шпеер. Это была скорее констатация факта, нежели вопрос.

Брекер внезапно почувствовал, насколько он обессилен. Он взглянул на Шпеера и вспомнил, насколько тому пришлось увеличить лоб и придать жесткость рту.

– Почему ты не велел кому-нибудь все объяснить мне? Мне пришлось оставить Мимину. Она была в ужасном состоянии… Что происходит?

Шпеер сделал паузу для пущего эффекта, прежде чем ответить:

– Ты в Бельгии, и это штаб командования! Ты такого не ожидал, не так ли?

Пришел ординарец, чтобы провести их в дом священника, и, прежде чем они оказались у двери, Брекер увидел его – обычная простая форма странно выглядела на его балетной фигуре, а руки были похожи на руки заклинателя змей. В голове промелькнула мысль, что сам Адольф Гитлер является частью хорошо продуманного розыгрыша. Он пожал Брекеру руку и придержал ее, как отец, встречающий дома сына. Голубые глаза, глядя в которые каждый человек из тридцатитысячной толпы мог сказать: «Фюрер смотрел прямо на меня», были прикованы к лицу Брекера. Гитлер все еще тряс его руку, медленно кивая, словно подтверждая первоначальное мнение: господин Брекер способен выполнить это задание. Затем он дотронулся до его локтя и отвел в сторону.

– Извините, что это пришлось делать в такой спешке. Все шло согласно плану и именно так, как я ожидал. Начинается новый этап.

Он говорил как актер, изображающий товарищеские отношения или какую-то сложную форму двуличия.

– Париж всегда приводил меня в восхищение. Теперь его ворота открыты. Как вам известно, я всегда хотел посетить столицу искусств вместе со своими художниками. Можно было бы устроить парад победы, но я не хотел причинять еще большую боль французскому народу после его поражения.

Брекер подумал о своих парижских друзьях и кивнул.

– Я должен думать о будущем, – продолжал фюрер. – Париж – это город, с которым сравнивают другие города. Он будет вдохновлять нас на то, чтобы пересмотреть планы реконструкции наших главных городов. Как старый парижанин, вы сможете разработать маршрут, который будет включать все основные архитектурные точки города.

Пришло какое-то срочное сообщение для фюрера, и аудиенция закончилась. Брекеру предоставили размещаться в гостевом домике. Он помылся и побрился, а затем пошел прогуляться в лесу. Мысль о том, чтобы увидеть Париж после стольких лет, будоражила, но он знал, что это будет похоже на посещение старого друга в больнице. Когда он возвратился с прогулки, ему сказали, что, так как фюрер не желает, чтобы его видели разъезжающим по захваченному городу с гражданскими лицами, им всем придется носить военную форму. Брекер выбрал лейтенантскую фуражку и плащ, который скрывал его серый костюм. Они хорошо сидели на нем, но в них он чувствовал себя недостаточно рослым.

Он позвонил Мимине, которая ничего не знала, а потом сел за стол в своей комнате и составил список памятников, которые он должен был передать в штаб фюрера. В шесть часов он вышел из гостевого домика во взятой напрокат одежде и пошел ужинать в столовую вместе с другими офицерами. Было необычное ощущение, когда солдаты приветствовали его, когда он проходил мимо. Когда он вошел в столовую, одетый как офицер, походкой гражданского человека, из-за стола фюрера раздались взрывы хохота.

Ужин подавали солдаты в белых куртках. Тем, кто не хотел разделить с фюрером вегетарианскую пищу, приносили мясо, но единственными напитками были вода и фруктовый сок. Когда наступила ночь, они услышали раскат грома. Вскоре они разошлись спать. Гроза прошла, и единственными звуками снаружи были гудение генератора и топот сапог караульного.

Он все еще лежал без сна, когда в три часа утра пришел ординарец будить его. Он натянул свою форму и вышел в темноту. Час спустя он уже снова был в воздухе, пытаясь вспомнить маршрут, который передал в штаб, и вместо этого вспоминал первые дни своего пребывания в Париже в 1927 г.: квартирная хозяйка повела его в Галери Барбес, чтобы купить двухспальную кровать (она настаивала на двухспальной), а на ежегодном студенческом «балу четырех искусств» красивая негритянка вовлекла его в дискуссию о Ницше. Он подумал о своей маленькой мастерской в Жантильи, что в двадцати пяти минутах езды на метро от кафе Монпарнаса, где собаки смешанных пород охраняли огороды и курятники.

В «кондоре» имелись и кресла для сидения, и иллюминаторы. Когда солнечный свет начал окрашивать поля, он взглянул вниз и увидел овец и коров, но больше никаких признаков жизни. Вереницы беженцев с ручными тележками и колясками тянулись на юг. Вокруг себя он слышал веселые разговоры и думал, почему он является, по-видимому, единственным человеком, который знает, что они отправились с опасной миссией.

Париж, воскресенье 23 июня 1940 г.

5.45. Огромное облако дыма, заполнявшее собой улицы на протяжении нескольких дней, – из которого, как говорили, на южное побережье Англии выпал дождь с сажей, – наконец ушло. Оно появилось и исчезло безо всякого объяснения и унесло с собой из Парижа всю жизнь. Казалось, город готовился к большому событию, на которое никто не был приглашен. Двое часовых у Могилы Неизвестного Солдата всматривались в низкий утренний туман на Елисейских Полях и не видели ничего, что двигалось бы, за исключением флагов со свастикой и серых голубей.

В десяти километрах на дальнем конце улицы Ла-файет со стороны Ле-Бурже появилась машина. За ней следовала другая, а за той еще три автомобиля, образуя небольшую свиту из пяти седанов. Кожаный верх на них был откинут назад, и, когда машины громыхали по булыжной мостовой, головы пассажиров в них подпрыгивали абсолютно синхронно.

Это была бесконечная улица в пригороде, выдающая себя за авеню, без какой-либо точки назначения. Здания по обеим сторонам усиливали шум моторов. Все они казались пустыми, их окна были либо закрыты ставнями, либо замазаны синей краской. В одной из машин стоял человек с кинокамерой. И хотя утренняя дымка все еще стелилась по земле и город показал еще только свои очертания, день обещал быть идеальным для съемки.

Когда они проезжали контрольно-пропускной пункт, были отданы громкие команды. Фюрер сидел рядом с шофером во второй машине вместе с Брекером, Гисле-ром и Шпеером, которые разместились на задних сиденьях. От самого аэропорта он хранил молчание, и, когда Брекер отрывал взгляд от убегающих назад дверей домов и переводил его на человека, сидящего на пассажирском сиденье, он видел, что фюрер сидит сжавшись, почти съежившись в своем сером кителе. Казалось, призрачное зрелище угнетает его. Брекер подумал, что это признак его необыкновенной чувствительности и безошибочной способности сосредоточиваться на самом важном и предавать остальное забвению.

Перемирие еще должно было вступить в силу. В любой момент из одного из тысяч окон снайпер мог целиться из пулемета. Возможно, маршрут был выбран таким, потому что ни в какой другой части Парижа нельзя было проехать так далеко в сторону центра, не минуя что-нибудь, представляющее интерес. Мимо промелькнули километра три жилых домов, прежде чем над крышами вдруг вырос задний фасад Оперы.

Внезапно Брекера озарило, что это не тот маршрут, план которого он составил, и что фюрер, вероятно, изучил тот документ, который он передал на рассмотрение в Брюли-де-Пеш, и отверг его. Они приблизились к зданию Оперы сзади между двумя угловыми домами и проехали вдоль восточной стороны, словно желая застать его врасплох. Свернув на пустую площадь, они увидели двух немецких офицеров, которые ожидали их на ступенях. Фюрер выскочил из машины и вбежал в здание.

Внутри горели все лампы. Золотые отражения плясали на мраморе и позолоте, отчего пол выглядел предательским, как лед. Седовласый смотритель повел их наверх по монументальной лестнице.

Человек, который сидел минуту назад в машине сгорбившись, был почти неузнаваем: фюрер буквально трясся от возбуждения.

– Замечательные, единственно прекрасные пропорции! – кричал он, размахивая руками, как дирижер. – И какое великолепие!

Смотритель молча стоял рядом в ничего не выражающем оцепенении человека, у которого вот-вот случится сердечный приступ.

– Вообразите, – сказал фюрер, – дам в бальных платьях, спускающихся по этой лестнице между рядами мужчин в ливреях. Мы должны построить что-то вроде этого в Берлине, господин Шпеер! – На вершине лестницы он обернулся и обратился к людям, которые еще поднимались по ней: – Не придавайте значения блеску Прекрасной эпохи (условное обозначение периода европейской истории между 1890 и 1914 гг. – Пер.), и эклектичности архитектуры, и излишествам барокко, и у вас по-прежнему будет театр с его собственным особым характером. Его архитектурное значение состоит в его прекрасных пропорциях.

Они вошли в зрительный зал и подождали, пока смотритель включил свет и пробудил сказочное зрелище. Фюрер развернулся на каблуках, вбирая в себя великолепную сцену целиком, и воскликнул, обращаясь к пустым креслам в зале:

– Это самый прекрасный театр в мире!

Он шел впереди с таким напряженным видом, с каким его всегда показывали в кинохронике. Смотритель едва поспевал за ним. Они увидели гримерные и зал для репетиций, который, к удивлению Брекера, напомнил фюреру о картинах Эдгара Дега. Несколько минут они постояли на сцене, болтая между собой или слушая фюрера. Казалось, он знал здание Оперы в мельчайших деталях. Брекера попросили сказать смотрителю, что они хотят посмотреть президентский зал для приемов. По какой-то причине Брекер затруднился сформулировать вопрос по-французски, и, когда он наконец подобрал слова, смотритель выглядел озадаченным и ответил, что его не существует. Но фюрер, уверенный в своем знании, продемонстрировал лишь легкое нетерпение и стал настаивать на том, чтобы увидеть этот гипотетически существующий зал. И тогда смотритель в конце концов вспомнил, что действительно в Опере был императорский зал для приемов, но после реконструкции его не стало.

– Теперь вы видите, насколько хорошо я здесь ориентируюсь! – воскликнул фюрер. Затем с заразительным смехом он добавил: – Господа, полюбуйтесь на демократию в действии! Демократическая республика не обеспечивает своего президента залом для приемов!

Когда они выходили из здания Оперы, фюрер приказал одному из адъютантов дать смотрителю банкноту в пятьдесят марок. Мужчина вежливо отказался от чаевых. Тогда фюрер попросил Брекера сделать это, и смотритель снова отказался взять деньги, сказав, что он всего лишь выполнил свою работу. Снаружи вниманием фюрера на минуту овладела знаменитая скульптура Карпо «Танец», шокировавшая буржуазное общество Второй империи, – дородные нимфы скачут вокруг Бахуса, бьющего в бубен. Несмотря на следы черной краски, придававшей им вид смеющихся жертв убийцы с топором, можно было отчетливо увидеть перламутровые каменные зубы этих фигур. Эту скульптуру фюрер провозгласил гениальной: это был образец легкости и изящества, которых иностранцы не находили в немецкой архитектуре.

С этим они вернулись к машинам и покинули площадь Оперы, повернув направо перед опустевшим «Кафе де ла Пе».

6.10. Даже манекенов не было в витринах дорогих магазинов, расположенных вдоль бульвара Капуцинов. Следующей остановкой была церковь Святой Марии Магдалины, к которой они подъехали сзади. Адъютант на ходу выпрыгнул из автомобиля и открыл дверцу. Фюрер оказался на тротуаре раньше всех и уже торопливо поднимался по лестнице, когда вдруг так резко остановился, чтобы посмотреть на фронтон, что остальные чуть не налетели на его спину. Они провели внутри церкви едва ли минуту – достаточно времени для того, чтобы увидеть сцену Страшного суда, которая превратила памятник, построенный Наполеоном в честь Великой армии, в христианский храм. Фюрер счел это здание неутешительно педантичным, но превосходно расположенным напротив находящегося через реку здания Национального собрания Франции. Затем они поехали по улице Рояль на площадь Согласия, где шофер получил приказ двигаться медленно вокруг обелиска.

Фюрер стоял в машине, опираясь одной рукой на хромовый обод лобового стекла, и излагал свои наблюдения. Обелиск был слишком мал, а окружающие площадь стены – слишком невыразительны, чтобы придать ему должное выдающееся положение в городе. Однако радиально уходящие от него улицы были великолепны и давали возможность глазу беспрепятственно блуждать по различным районам города. У края тротуара стояли два жандарма в коротких накидках с капюшонами, и камера остановилась на этом свидетельстве существования людей, чтобы придать кинохронике нормальный вид. «Рано утром, – скажет комментатор, – фюрер наносит неожиданный визит в Париж!» Какая-то темная фигура поспешно перешла через дорогу у начала одной из улиц. Фюрер посмотрел в ту сторону и увидел мужчину в черной одежде и шляпе, идущего с опущенной головой, словно в поисках выбоин на земле или – что выглядело смешно на таком огромном сером пространстве – словно пытаясь пройти незамеченным. Когда машина проезжала мимо, кинокамера повернулась, чтобы удержать этого человека в кадре. Это будет мимолетная сцена из повседневной жизни столицы Франции – кюре, поспешно бегущий на церковную службу, словно черный жук, торопящийся в свою норку.

Теперь, соединив симфонию расстановки памятников архитектуры с движением машин сопровождения и словно предваряя величественный марш, который будет сопровождать изображения кинохроники, фюрер приказал остановиться у начала знаменитого проспекта. Затем они медленно тронулись вдоль длинного ската Елисейских Полей к Триумфальной арке. Головы в машинах поворачивались направо и налево, узнавая виды, которые они видели на картинках и открытках: Дом инвалидов с расположенным перед ним Александровским мостом, Большой и Малый дворцы, Эйфелева башня в отдалении, фонтаны Рон-Пуан (без воды) и терраса Фуке без единого человека. Киноафиши все еще рекламировали два американских фильма, которые никто не смотрел с того момента, как начался исход людей из города: «Вальсирующие» и «С собой не унесешь». Далеко впереди вдруг запылал от солнечного света ряд окон и снова потемнел, когда они проезжали мимо. Сама арка была гигантским магнитом, который тянул их к вратам, через которые в противоположном направлении проходили традиционные парады победы.

Кинооператор снимал до тех пор, пока Триумфальная арка не стала слишком большой, чтобы помещаться в кадр. Это был уже не тот Париж, который знал Арно Брекер. Это было какое-то незаконченное сновидение, изображающее ось Север – Юг будущего Берлина. Большая арка ворот (Grosse Torbogen), набросок которой фюрер сделал в 1916 г., когда лежал на больничной койке, была бы достаточно большой, чтобы внутрь ее поместилась Триумфальная арка и еще осталось бы место. Проспект, который вел к ней, должен быть на двадцать метров шире Елисейских Полей, и он не будет ограничен участками с расположенными на них домами буржуа, на которые Хитторф поделил площадь Этуаль. Брекер попытался увидеть все глазами фюрера – город, потрясающая красота которого будет существовать независимо от того, есть ли люди, которые могут увидеть ее.

Они припарковались на площади Этуаль. Часть арки стояла в строительных лесах, но фюрер сумел прочитать наполеоновские надписи, которые он, казалось, знал наизусть. Он стоял, заведя руки за спину и устремив взгляд на Елисейские Поля, обелиск и Лувр. На его лице Брекер увидел выражение, которое заметил, когда фюрер изучал макет Берлина, согнувшись, чтобы усилить перспективу. Это было выражение чистого восторга, которое застывает на лице ребенка, когда тот пытается вобрать в себя объект своих желаний, не имея больше никаких мыслей в голове. Когда пришло время уезжать – было уже половина седьмого, – фюрер едва смог оторваться.

6.35. От площади Этуаль начиналось так много улиц, что, несмотря на присутствие такого большого числа военных стратегов и знатоков Парижа, после второго крута вокруг Триумфальной арки эскорт в смятении замедлил движение и, вместо того чтобы дождаться, когда снова появятся указатели улицы Виктора Гюго или улицы Клебер, выехал на улицу Фош и доехал до первого перекрестка, где несколько нерешительно повернул налево, на улицу Пуанкаре. Фюрер, казалось, моментально потерял интерес к поездке: без сомнения, он переваривал увиденные достопримечательности, оценивая (как он объяснял ранее) влияние атмосферы и дневного света на памятники, которые ему были известны лишь в общих чертах.

Через несколько минут они стояли на террасе дворца Шайо, глядя через Сену на Эйфелеву башню. Кинооператор стоял на коленях у ног фюрера, пытаясь совместить его голову и верхушку башни в одном кадре. Тем временем фотограф сделал снимок, который докажет всему миру, что Адольф Гитлер был в Париже: Брекер, Шпеер и фюрер стоят на террасе с маленькой Эйфелевой башней позади себя, которая выглядит как фоновая декорация. «Вид на Эйфелеву башню!» – скажет комментатор кинохроники, небрежно намекая на альбомы фотографий с отдыха. «Слева от фюрера профессор Шпеер». Профессор Шпеер, казалось, подавляет усмешку. Лжелейтенанта, с покатыми плечами и бледной улыбкой, в фуражке не своего размера, стоящего справа от фюрера, не сочли достойным упоминания.

Девятью днями ранее немецкие солдаты, обнаружив, что лифты не работают, преодолели тысячу шестьсот шестьдесят пять ступеней, чтобы повесить свастику на вершину башни, но ветер разорвал ее в лоскуты, а флаг меньшего размера, который был вывешен вместо нее, не был виден в дымке. На следующих кадрах фюрер отворачивается от башни, глядя вверх в направлении позолоченных надписей на дворце Шайо, но не задерживает взгляд надолго, чтобы расшифровать их: «Тот, кто проходит мимо, должен решить, буду ли я могилой или сокровищем, буду ли я говорить или пребывать в молчании, – друг, не входи без желания».

Сквозь дымку начало проникать солнце. Пустота ровной открытой местности и набережных внизу выглядела странной и зловещей. По реке не плыли баржи, из города не доносились никакие звуки, за исключением легкого выдоха городских просторов. Свидетельством самообладания фюрера перед лицом такой нереальной картины было то, что он мог думать о топографии и архитектурных размерах. Он стал удивительно словоохотливым. Он говорил о гениальных архитекторах, которые так замечательно поставили в один ряд башню, дворец Шайо и Марсово поле. Он хвалил легкость башни и ее впечатляющую устремленность ввысь. Только один этот памятник придавал Парижу его собственный колорит; все остальные можно увидеть в любом городе. От Брекера он знал, что башня была построена для Великой всемирной выставки, но она вышла за рамки своей изначальной цели: она была предвестницей новой эры, когда инженеры будут работать рука об руку с художниками, а благодаря технологиям будут созданы постройки такого масштаба, о котором раньше и не мечтали. Она возвещала эру нового классицизма в стали и армированном бетоне.

Они пересекли мост Иена и проехали мимо подножия башни на другой конец Марсова поля, где полюбовались строгим фасадом Военной академии и оглянулись на террасу, на которой стояли минутой раньше. Прежде чем сесть в машину, фюрер бросил последний прощальный взгляд на Эйфелеву башню. День становился все теплее, и адъютант взял плащ фюрера и помог ему надеть белый китель без пояса. В нем он стал выглядеть как химик или человек, работающий в лаборатории.

Когда на авеню Де-Турвиль они стали приближаться к золотому куполу Дома инвалидов, все вдруг отчетливо поняли, что это кульминация поездки и момент огромного эмоционального значения для фюрера. Он пришел как завоеватель, как до него Блюхер и Бисмарк, но также и как поклонник Наполеона, равный ему, и представитель духа всемирной истории. Но когда эскорт подъехал к площади Вобан, он случайно заметил гордо стоящую на своем пьедестале статую генерала Манжена. Именно карательная армия Манжена заняла Рейнскую область в 1919 г. Лицо фюрера мгновенно потемнело, и он снова стал мстителем за национальное унижение и защитником немецкого чувства собственного достоинства. Он обернулся к солдатам, сидевшим в машине сзади, и сказал:

– Пусть его взорвут. Мы не должны обременять будущее воспоминаниями вроде этого.

Услышав это, Брекер задумался о печальной участи великого вождя: даже в такой особый момент он вынужден отрывать мысли от искусства и окунаться в жестокий мир политики и войны.

Внутри собора Дома инвалидов они стояли на галерее круглой подземной усыпальницы, глядя вниз на красно-коричневый порфир гробницы Наполеона. В кои-то веки вся свита почти хранила молчание, очарованная таинственной атмосферой и тусклым светом, который был слабее, чем обычно, из-за мешков с песком, которые были сложены в штабели у окон до того, как Париж был объявлен свободным городом и избавлен от бомбежек люфтваффе. С пилястров свисали поблекшие флаги в память о самых выдающихся победах Наполеона. Завоеватель Парижа вглядывался в пятидесятитонное надгробие своего предшественника, склонив голову и держа фуражку у сердца.

Брекер стоял достаточно близко, чтобы слышать, как он дышит, и у него возникло чувство, что сейчас творится история, от которого мурашки побежали по спине. Он с нетерпением ждал слов, которые ознаменуют встречу двух великих вождей. Внятный шепот слетел с губ фюрера, когда он повернулся к Гислеру и сказал:

– Ты построишь мое надгробие.

Затем, уже больше не шепча, он конкретизировал эту тему, сказав, что окрашенный купол будет заменен на сводчатые небеса, с которых через отверстие, похожее на отверстие в крыше Пантеона в Риме, на неразрушаемый саркофаг будут литься дождь и свет Вселенной. На саркофаге будут написаны два слова: «Адольф Гитлер».

Фюрер выбрал этот торжественный момент, чтобы объявить о своем «даре Франции» – останки сына Наполеона, герцога Рейхштадтского, будут вывезены из Вены и помещены в собор Дома инвалидов рядом с могилой его отца. Это будет еще один знак его уважения к народу Франции и его славному прошлому.

7.15. Солнце уже устремилось вдоль Сены, когда они проезжали дворец Бурбонов и свернули на восток. На башне часы пробили четверть восьмого. Там и сям консьержи отваживались выйти с тряпкой и шваброй, чтобы начать ежедневную мойку крыльца. Собаки, выпущенные хозяевами из квартир, делали свои утренние дела. На бульваре Сен-Жермен машины ненадолго остановились напротив посольства Германии, пока фюрер отдавал распоряжения о реконструкции здания. Затем, поспешно проехав по узким улицам Латинского квартала, они миновали церковь Сент-Сюльпис, Люксембургский дворец и греческие колонны театра «Одеон». Двое полицейских видели, как они двигались по бульвару Сен-Мишель и повернули на улицу Суффло. Чуть ранее в то утро телефонный звонок разбудил префекта полиции, который уже привык к внезапным прихотям своих новых хозяев. Из жандармерии пятого округа ему сообщили, что смотритель Пантеона был разбужен немецкими солдатами с автоматами и получил приказ ровно в семь часов открыть железные ворота.

Приблизительно в половине восьмого фюрера видели энергично входящим в мавзолей; через несколько минут он вышел с хмурым выражением лица. Его привели в негодование скульптуры (он назвал их «раковыми опухолями») и ужасный холод внутри, которые подействовали на него как личное оскорбление.

– Боже мой, – проворчал он, – это место не заслуживает звания Пантеона, стоит только подумать о Пантеоне в Риме!

Брекеру были знакомы взгляды фюрера на скульптуру и архитектуру, но ему было интересно услышать его отзывы о реальных памятниках. Согласно взглядам фюрера, скульптура, изображающая покалеченное человеческое тело, представляет собой оскорбление Создателя. Вероятно, он думал о хорах Пантеона и памятнике Национальному конвенту Сикара с его грубыми, закаленными непогодой солдатами и дерзким лозунгом «Жить свободными или умереть!». Истинный художник, по мнению фюрера, не использует искусство, чтобы выражать свою собственную индивидуальность, и не интересуется политикой. В отличие от еврея он не испытывал необходимости перекручивать все до неузнаваемости и придавать ему легкомысленную и ироничную форму. Искусство и архитектура – дело рук человека, как башмаки, за исключением того, что пару башмаков можно выбросить после года-двух носки, тогда как произведение искусства может просуществовать несколько веков.

В этой публичной демонстрации личного мнения было что-то такое, что вселило в Арно Брекера чувство сыновней благодарности. Он понял, что, побуждая «своих художников» верить в то, что они его гиды по Парижу, фюрер на самом деле показывал им город так, как его следует видеть, и подготавливал их к путающей работе, которая ждала их впереди. Когда они отъезжали от Пантеона, фюрер повернулся со своего сиденья и осмотрел «лейтенанта» Брекера с головы до ног с лукавой улыбкой на лице. Затем он сказал, будто оправдывая его нелепый вид:

– Истинный художник не может быть солдатом… – и выразил желание увидеть квартал, в котором юный Брекер начал когда-то свою героическую борьбу с музой. – Я тоже люблю Париж и, как вы, учился бы здесь, если бы судьба не привела меня в политику, – ведь мои устремления до Первой мировой войны лежали исключительно в области искусства.

Так как в той части Парижа не было ничего, что представляло бы архитектурный интерес, просьба фюрера показалась тем более проявлением внимания к другим. Они проехали по бульвару Монпарнас и увидели знаменитое кафе «Клозери де Лила» и фонтан Карпо «Четыре части света», который утвердил фюрера в его высокой оценке работ Карпо. Затем они вернулись на бульвар Сен-Мишель и быстро поехали к реке. Оставалось еще столь многое увидеть, но время истекало, а они теперь находились далеко от точки, где должны были завершить свою поездку.

На площади Сен-Мишель фюрер отсалютовал в ответ двум полицейским. Они перебрались на остров и повернули, чтобы проехать вдоль пустых набережных к собору Парижской Богоматери. По крайней мере, здесь Париж все еще источал свое загадочное очарование. Стены префектуры полиции промелькнули слева, как занавес, и готические башни выросли в сером свете, как декорации фантастической драмы. Они проехали мимо не останавливаясь. Они увидели Дворец правосудия и Святую капеллу, которая не произвела на фюрера никакого впечатления; вместо нее он обратил внимание на купол на другой стороне улицы и сказал Брекеру:

– Не это ли купол Торговой палаты?

На что Брекер покачал головой и ответил:

– Нет, я думаю, это купол Института.

Но когда они поравнялись со входом, фюрер дернул головой и сказал Брекеру с удивлением:

– Видите, что здесь написано?… Торговая палата…»

7.50. Они проехали по мосту д’Арколь к Отелю-де-Виль, мимо музея истории Парижа Карнавале и закрытых ставнями магазинных витрин еврейского квартала к площади Вогезов. Деревья скрывали фасады кремового и розового цвета, и фюреру было явно скучно. Чирикающие воробьи, зеленый садик для нянь, присматривающих за детьми, и уютные галереи создавали атмосферу буржуазного самодовольства. Он оживился только тогда, когда они отправились назад по улице Риволи. Это было то самое величие, которое он хотел бы видеть в Берлине: бесконечный ряд одинаковых фасадов домов – безошибочное свидетельство грандиозного плана, нерушимый мир и счастье великой столицы империи.

Справа тянулись грязные улицы, которые вели к кварталу Ле-Аль. Даже здесь город казался вымершим. Дороги не были завалены овощами, торговцы не болтали на французском языке, не был слышен запах кофе и табака. Но потом они услышали голос продавца газет, пронизывающий утреннюю тишину. Он звучал словно пережиток какого-то прошлого века. Обладатель голоса приближался с боковой улочки, периодически выкрикивая: «Ле Матен! Ле Матен!» Он увидел вереницу седанов и побежал, размахивая газетой, к машине. Оказавшись перед ней, он продолжал кричать, пока слова «Ле Матен!» не застряли у него в горле. Глядя в немом ужасе в голубые глаза, которые в упор смотрели на него, он убежал, роняя газеты на мостовую. Чуть дальше стояла группа рыночных торговок, неряшливых и уверенных в себе, как все женщины квартала Ле-Аль; они громко разговаривали. Самая громкоголосая и толстая из них вгляделась в колонну машин, когда она проезжала по улице, и начала размахивать руками, указывая на Гитлера и крича: «Это он, ой, это он!» После этого со скоростью, неожиданной для их тучности, они разбежались во всех направлениях.

– Безо всяких колебаний, – сказал фюрер, когда в виду показался монументальный фасад Лувра, – я объявляю это грандиозное здание одним из величайших творений человеческого гения в истории архитектуры.

Через несколько минут он был точно так же поражен Вандомской площадью, которая, несмотря на вандализм анархистов, по-прежнему провозглашала вечную славу императору.

Вскоре они вернулись к Опере, чтобы увидеть – как пожелал фюрер – ее великолепный фасад при свете дня. Без остановки они на большой скорости проехали вверх по улицам Шоссе-Дантен и Клиши, повернули направо на площадь и вдоль бульваров промчались мимо кабаре «Мулен Руж», которое было безмолвным, как всегда в воскресенье утром. Они выехали на площадь Пигаль, но не увидели ни одной из тех парижанок, помаду которых, как говорили, делают из смазки парижских сточных труб.

Быстро изменив скорость, седаны «Мерседес-Бенц» взяли крутой подъем, пробрались через лабиринт провинциальных улиц и выехали к паперти базилики Сакре-Кёр. Пешком они дошли до края площади. Повернувшись спиной к базилике, они смотрели на город. Прихожане входили и выходили из здания. Некоторые из них узнавали Гитлера, но не обращали на него внимания. Он облокотился на балюстраду, ища линии, которые открыли бы ему генеральный план барона Османа. На такой высоте красоты Парижа были затоплены домами и заводами и другими утилитарными постройками. Почти все было размыто расстоянием и дымкой. Париж был впечатлением, неразборчивой акварелью, а массивные памятники, которые они видели в близлежащих кварталах, были похожи на маленькие бакены, плывущие в сером море.

Брекер уловил разочарование фюрера. Это был первый и единственный визит Адольфа Гитлера в город, который он изучал столь рьяно и так давно хотел увидеть. Эта поездка длилась около двух с половиной часов, во время которых он ничего не съел, не зашел ни в один частный дом, не заговорил ни с одним парижанином и даже не воспользовался туалетом. В отдельные моменты, когда у них была возможность обменяться парой слов, Шпеер был таким же циничным, как и всегда, называя фюрера в шутку «шефом». Но теперь, когда Брекер наблюдал, как Гитлер оглядывает пространство, разделенное Сеной и ограниченное темными холмами, он, казалось, видит, как блестят и увлажняются его глаза.

– Это была мечта всей моей жизни, – говорил фюрер, – чтобы мне дали возможность увидеть Париж. Я несказанно счастлив, что моя мечта исполнилась. – Все время помня о цели поездки, он обратился к своим художникам – Гислеру, Брекеру и Шпееру, – сказав: – Для вас теперь начинаются тяжелые времена: вы должны работать и стараться создать памятники и города, которые я доверил вам. – Затем он обратился к своему секретарю: – Ничто не должно помешать их работе.

Они стояли у балюстрады, казалось, уже долгое время. Наконец медленно отворачиваясь от пейзажа, фюрер посмотрел на белую базилику, стоявшую позади, сказал: «Ужасно» – и пошел назад к машинам.

«Кондор» взлетел из Ле-Бурже в десять часов утра. Фюрер приказал пилоту сделать несколько кругов над городом. Они увидели, как солнечный свет охватил синестальные изгибы Сены, что дало возможность точно понять, где все располагается по отношению ко всему остальному: острова, собор Парижской Богоматери, Эйфелева башня, Дом инвалидов.

В последний раз Париж пропал в летней дымке. Теперь в окнах появлялись только леса и поля. Фюрер стукнул кулаком по подлокотнику и сказал:

– Это было событие!

Радость оттого, что он увидел легендарный город, перевесило разочарование (он представлял себе все гораздо величественнее, чем это было в реальности), и его явные недостатки каким-то образом усилили его оценку и заставили с нетерпением ждать, когда он сможет изучить модель Берлина свежим взглядом. Единственное замечание было сделано Германом Гислером, который сказал фюреру, что он на самом деле совсем не видел Парижа, поскольку что такое город без жителей? Ему следовало бы посетить его во время выставки 1937 г., когда он был полон людей и уличного движения. Фюрер согласно кивнул и сказал:

– Могу себе представить.

Вернувшись в «Волчье ущелье», во время прогулок по лесу фюрер поделился своими мыслями с Гислером, Брекером и Шпеером. Пока его впечатления были еще свежими, он принял решение, которое показывало, что даже в отсутствие населения Париж оказывал мощное воздействие на всякого, кто его видел. Он часто рассматривал возможность того, что город придется уничтожить, но теперь решил не уничтожать его – ведь, как он сказал Шпееру в тот вечер в доме священника:

– Когда мы закончим с Берлином, Париж будет всего лишь тенью, так что зачем нам его уничтожать?

Когда профессор Брекер начал в 1971 г. записывать знаменательные события своей жизни, он обнаружил, что его впечатления об этой небольшой поездке даже более яркие, чем о его молодости, проведенной на Монпарнасе. Эта исчезающая череда серых монументов и кадры кинохроники, изображающие его стоящим рядом с фюрером, были для него более реальны, чем его собственные впечатления от города. Как он рассказывал своим друзьям, он был благодарен за возможность своими глазами увидеть фюрера с такой стороны, с какой мало кто его видел, – Гитлера, который на несколько часов отрешился от военных забот и гор документов, под которыми, если верить Брекеру, его враги пытались похоронить его амбиции. Даже когда монументальные статуи и барельефы, которые он создал по указанию фюрера, были еще скрыты в камне, он вспоминал, как великолепно архитектура Парижа выражала преемственность европейской цивилизации, когда внимание не отвлекалось на людей и движение транспорта. Он цеплялся за свои воспоминания, как за тайное сокровище, все эти трудные годы, когда, как с улыбкой предсказал Шпеер, прощаясь с ним на руинах Берлина в 1945 г., «даже собака не будет брать пищу из твоих рук».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Прогулка по термам

Из книги Один день в древнем Риме. Повседневная жизнь, тайны и курьезы автора Анджела Альберто

Прогулка по термам Мы размышляем об этом, прогуливаясь между зданиями терм. Кажется, что находишься на территории гигантской казармы. В центре высится внушительный комплекс "водных процедур" (с кальдарием, фригидарием[35] и так далее), вокруг же раскинулись сады, рощицы, тут


На пути к Парижу

Из книги Первая Мировая война автора Уткин Анатолий Иванович

На пути к Парижу Третьего июня французский дешифровщик Жорж Панвен прочитал сверхсекретный германский радиосигнал, сообщающий детали операции, намеченной на 7 июня в районе между Мондидье и Компьеном. За десять минут до назначенного срока французская артиллерия


Первое наступление союзников к Парижу

Из книги История русской армии. Том второй [1812-1864 гг.] автора Зайончковский Андрей Медардович

Первое наступление союзников к Парижу Движение Блюхера в долину Марны ? Действия Наполеона по внутренним операционным линиям (Шампобер, Монмираль, Шато-Тьери) ? Действия Наполеона против Главной армии ? Отступление Шварценберга Движение Блюхера в долину Марны. 21 января


Второе наступление союзников к Парижу

Из книги История русской армии. Том второй [1812-1864 гг.] автора Зайончковский Андрей Медардович

Второе наступление союзников к Парижу План действий союзников ? Действия Наполеона против армии Блюхера ? Сражения под Краоном и при Лаоне ? Действия Наполеона против Главной армии ? Сражение при Арсис-сюр-Об План действий союзников. Поспешное отступление Главной армии


Третье наступление союзников к Парижу

Из книги История русской армии. Том второй [1812-1864 гг.] автора Зайончковский Андрей Медардович

Третье наступление союзников к Парижу Бой у Фер-Шампенуаза ? Разгром дивизий Пакто и Аме ? Сражение под Парижем Из Испании Веллингтон вторгся в Южную Францию, 28 февраля занял Бордо и оттеснил Сульта за Гаронну.На юго-востоке Франции Ожро хотя действительно усилился до 27


14. Небольшая речка на Марафонском поле и небольшая река Яуза в Москве Болото около Марафонского поля и болота в Москве

Из книги Завоевание Америки Ермаком-Кортесом и мятеж Реформации глазами «древних» греков автора Носовский Глеб Владимирович

14. Небольшая речка на Марафонском поле и небольшая река Яуза в Москве Болото около Марафонского поля и болота в Москве В истории Марафонской битвы считается, что по полю сражения протекала небольшая речка, впадавшая «в море». Пишут так: «Между местом боя и персидским


Прогулка по Днепру

Из книги Неизвращенная история Украины-Руси. Том II автора Дикий Андрей

Прогулка по Днепру Как результат таких настроений, 2-го июля была организована прогулка на пароходе по Днепру, в которой приняли участие, как представители Рады, так и представители организаций, стоящих на общероссийских позициях и не одобряющих действия Рады.Во время


Прогулка по городищу

Из книги Тайны горного Крыма автора Фадеева Татьяна Михайловна

Прогулка по городищу И вот мы на вершине горы. С холма у юго-восточного обрыва, где знаком отмечена высшая точка (628,3 м), открываются необъятные горные дали, как на ладони видно и само плато, поросшее травой и цветущим кустарником; можно проследить направление главной


Страшная прогулка

Из книги Особый отряд 731 автора Хироси Акияма

Страшная прогулка Наступило 1 июля 1945 года. Утро в этот день было свежее и ясное. Когда мы с Саса и Хосака собрались в прихожей помещения, где располагалась секция Такаги, чтобы переодеться в рабочее платье, вошел техник-лаборант Сагава.— Сегодня можно не переодеваться.


Прогулка в горах

Из книги Альгамбра автора Ирвинг Вашингтон

Прогулка в горах На склоне дня, когда жара спадала, я часто подолгу прогуливался по окрестным горам и глубоким тенистым лощинам в сопровождении своего оруженосца-историографа Матео, которому давал вволю поболтать, и о каждой скале, развалине, заросшем фонтане и одиноком


Глава вторая Марш к Парижу

Из книги Париж 1914 (темпы операций) автора Галактионов Михаил Романович

Глава вторая Марш к Парижу (Схемы 1, 2, 7 и 17)Марнское сражение явилось конечным результатом германского марша — маневра в начале войны. К этому решающему этапу немцы пришли с отрицательным знаком. Как и почему это произошло — рассматривается в данной главе. Схема 1. Театр


К БУРГУНДИИ И ПАРИЖУ

Из книги Битва при Креси. История Столетней войны с 1337 по 1360 год автора Бёрн Альфред

К БУРГУНДИИ И ПАРИЖУ К 10 января 1360 года все налетчики вернулись в свои лагеря, а королю Эдуарду предстояло принять важное решение. Отряды, действовавшие возле Парижа, убедили его, что регент не выйдет из своего неприступного убежища; при этом и гарнизон Реймса не показывал


I. На пути к Парижу. 1934–1935

Из книги Писатели и советские вожди автора Фрезинский Борис Яковлевич

I. На пути к Парижу. 1934–1935 1. Краткие справки на 1935 годПервый международный конгресс писателей в защиту культуры от фашизма собрал литераторов из 35 стран, делегатов было больше двухсот; не менее двух десятков писателей активно занимались реальной подготовкой конгресса.


II. Коалиция открывает огонь по Парижу

Из книги История Парижской Коммуны 1871 года автора Лиссагарэ Проспер Оливье

II. Коалиция открывает огонь по Парижу Говорили, что Республике угрожала Ассамблея. Господа, когда произошло восстание, Ассамблея отметилась политически лишьдвумя актами: назначением главы исполнительной власти иодобрением республиканского кабинета. (Из речи против


Небольшая разница, большое значение

Из книги Почему одни страны богатые, а другие бедные [Происхождение власти, процветания и нищеты] автора Аджемоглу Дарон

Небольшая разница, большое значение В течение XVII столетия абсолютизм сдал свои позиции в Англии, однако укрепился в Испании. Кортесы, испанский эквивалент английского парламента, имели не более чем формальное значение. Фундамент государственного здания Испании был