Презрение к славе есть презрение к добродетелям

Презрение к славе есть презрение к добродетелям

Умение планировать день, распределять свои дела, не отступать от задуманного, не поддаваться хандре или лени, всегда держать спинку, сохранять спокойствие и самоиронию, одновременно рационально относиться к своему организму, беречь и тренировать его, чтобы он служил безотказно, справляясь с постоянно возрастающими нагрузками, – все это можно было бы списать на немецкое воспитание. Однако думается, что причина такого поведения глубже. Екатерина подчинила свою жизнь сверхзадаче – оправдать собственное пребывание на престоле, к которому она имела весьма косвенное отношение. Как добрый человек, она, вероятно, жалела и своего мужа, и еще больше – Ивана Антоновича. Но сочувствие к их трагической судьбе, в которой она была целиком повинна, мобилизовало ее волю. Екатерина по-своему искупала грех, если, конечно, вообще верила в Страшный суд, а не в суд современников и потомков.

Еще Ключевский заметил, что одобрение значило для Екатерины то же, что «аплодисменты для дебютанта». Правда, Ключевский относил тщеславие Екатерины на счет ее женской слабости. Между тем она была поклонницей Тацита, а тот говорил, что «презрение к славе есть презрение к добродетелям» – contemtu famae, contemni virtutes. Желание славы, в том числе посмертной, было для императрицы способом оправдать «революцию» 1762 года, на деле доказать миру добродетельность своих намерений. Такая жизненная мотивация, безусловно, превращала ее в self made. Ради своей цели – править страной – Екатерина без сожалений преодолела массу данностей: и свое немецкое происхождение, и конфессиональную принадлежность, и пресловутую слабость женского пола, и монархический принцип наследования, о котором ей осмеливались напоминать практически в лицо. Словом, Екатерина решительно вышла за пределы тех констант, в которые жизнь пыталась ее поставить, и всеми своими успехами доказывала, что «счастье не так слепо, как его себе представляют».

Преодолев, казалось бы, непреодолимое, она очутилась в блистательном чертоге российской монархии, отражаясь в сотнях зеркал ее прекрасных залов и в тысячах глаз подданных, подобострастно устремленных к ее величию. В действительности за сиянием хрусталя, бриллиантов и орденских звезд скрывался, быть может, самый мрачный из тупиков ее жизни. Там, в изящной золотой клетке, ей предписывала томиться современная политическая наука, в том числе ее учитель, Монтескье. Томиться и не чирикать. Россия как большая империя обречена быть деспотией, так он считал. Екатерина с ее «республиканскою душою» никак не могла примириться с таким приговором.

Те, кто ищет в политике императрицы признаки «прогрессивного» движения к демократии, просто плутают в лесу. Неудивительно, что, измотавшись как следует, покусанные комарами и изъеденные клещами, они обвиняют Екатерину в лицемерии. Не менее тупиковым представляется мне путь тех исследователей, кто приписывает кондициям верховников 1730 года или так называемой «конституции» Никиты Панина середины 60-х годов XVIII века революционное значение. Ограничение самодержавия аристократическим советом едва ли облагородило бы здание русской государственности, скорее приблизило бы страну к хаосу Польши. Такой аристократический совет был призван легитимировать случайно приобретенное влияние отдельных лиц и превратить его в охраняемый законом институциональный статус. Это все равно что наемный топ-менеджмент компании вдруг захотел бы обладать ею по частям и заставил бы собственника подписать соответствующие бумаги. Очевидно, что тогдашние собственники ЗАО «Российская империя», столкнувшиеся с «конституционными» проектами своих топ-менеджеров, были совершенно не готовы расставаться ни с властью, ни с собственностью. Анна Ивановна порвала кондиции и забыла о них. Екатерина же, не отдаляя Панина, игнорировала его мнение как малосущественное.

Она, очевидно, пыталась найти свой путь между деспотией, олигархией и демократией, которые считала одинаково негодными формами правления. Фактически Екатерина впервые в русской истории попыталась осознать особенность русской ситуации. Ход истории действительно передал в руки российских правителей беспрецедентные ресурсы, которые обеспечивали их полную автономию от народа. В то же время страна, ее элита, очевидно, стремились стать европейскими. В первой же главе своего «Наказа» 1767 года Екатерина безапелляционно провозглашает: «Россия есть Европейская держава». Для императрицы это была и данность, и цель. Страна, прорубившая окно в Европу, нуждалась в дальнейшей трансформации в соответствии с требованиями современной европейской политической мысли. Екатерининская революция, которая начиналась как национально-освободительная, постепенно перетекла в антидеспотическую.