§ 3. Образ власти в «Истории франков» Григория Турского

«История» Григория Турского никогда не выпадала из поля зрения средневековых хронистов, а для историков Нового времени стала одним из важнейших источников по истории Раннего Средневековья. В националистических по сути спорах о «варварстве» и «цивилизации», сопровождавших отмену «Священной Римской империи германской нации» Наполеоном в 1806 г. и в процессе поиска нового пути для Германии в ситуации острой конкуренции цивилизационных моделей после Венского конгресса (1815 г.), это сочинение стало одним из важнейших источников для историков, стремившихся создать цельную концепцию перехода от Поздней Античности к Раннему Средневековью и захвата римских провинций варварами. Труд епископа Тура стал значимым средством полемики в столкновении двух полярных взглядов на причины падения Римской империи на Западе и на характер новых варварских королевств, образовавшихся на ее обломках. Это произошло благодаря О. Тьерри, который в споре с немецким исследователем А. Рогге сделал красочные рассказы из «Истории» Григория Турского главным доказательством «варварского» характера королевства франков, дав епископу Тура большее «право голоса», чем безымянным составителям «Салической правды» в силу очевидной «достоверности» нарисованной им картины^{42}.[11] В своей полемике французский ученый признал Хлодвига успешным правителем, объединившим галло-римлян и франков, но одновременно представил Хлодвига (и, по ассоциации, его сыновей и внуков) не более чем «игрушками» в руках католического епископата, таким образом, подчеркивая внутреннюю противоречивость процесса «романо-германского синтеза». Он использовал сочинение епископа Тура как доказательство «варварства» франкских порядков в течение всего VI в.^{43} Например, в своих «Рассказах из времен Меровингов» красочно описывал четырех сыновей короля Хлотаря как настоящих варваров^{44}. Вклад ученого в отношение к Меровингской истории как к периоду господства варварства было отмечено и рецензентами его работ в России^{45}. Гизо, последовав за предшественником, подтвердил эту точку зрения, основанную на истолковании сочинения Григория Турского, уже на материале варварских правд. Гизо подчеркнул, что «свобода», которая, по мнению Рогге, являлась главнейшей позитивной чертой в варварском быте, принципиально отличавшем его от «деспотизма» Римской империи, была не более чем господством грубой силы, а не другой цивилизационной модели[12]. Концепция Тьерри стала хрестоматийной во французской науке к концу XIX в., как это можно заметить на примере сочинения Целле, который развернул тезисы своего предшественника и красочно описал Хлодвига как варварского короля^{46}. С публикацией «Рассказов из времен Меровингов»^{47} Тьерри и сочинения Гизо фактический материал, а иногда, неосознанно, и исторические концепции Григория Турского определяют объем знаний об эпохе каждого европейца, закончившего гимназический курс. С этим грузом школьной премудрости и предрассудков будущие исследователи приходят в университеты, а иногда сохраняют их и на протяжении всей своей академической карьеры.

Вкладом О. Тьерри и Ф. Гизо в исследование меровингской истории явились несколько основных тем, которые и определили последующую историографию вопроса. Во-первых, в «Рассказах из времен Меровингов» первого автора уделено достаточно внимания анализу ярких эпизодов истории Франкского королевства VI в., при этом практически проигнорирован позднемеровингский период. В итоге именно ранняя история Меровингского королевства, отраженная в «Истории» Григория Турского, стала объектом специального изучения медиевистов и неувядаемого интереса широкого читателя. Вместе с тем VII — первая половина VIII в. (т.е. события, изложенные в четвертой книге «Хроники» Фредегара, в сочинении его Продолжателя, и в “Liber historiae francorum”) оказались для Тьерри и для его последователей лишь развитием возникших ранее тенденций^{48}. Во-вторых, ученый заложил традицию безоговорочного доверия к «Истории», создав миф об объективности Григория Турского.

ф. Гизо, в свою очередь, тоже задал историографический вектор: он выделил основные аспекты «романо-германского синтеза», взяв в качестве ключевых иллюстраций истории с «Суассонской чашей» и крещением Хлодвига, ставшие с тех пор хрестоматийными. Он же использовал их как доказательство «варварства» франков и после завоевания Галлии. Центральным сюжетом сближения позднеантичного и варварского обществ в Галлии Гизо считал превращение Хлодвига из дружинно-племенного предводителя в самодержавного правителя, доказательством чего служили эти две истории[13].

Итог изучению метода Григория Турского подвел в конце XIX в. в. Ваттенбах, чья работа по историографии стала классическим учебным пособием, а построения явились во многом основополагающими для последующих поколений ученых. Он развил изыскания предшественников и подчеркнул, что взгляды ученого епископа-историка из г. Тур были «наивными» и бесхитростными^{49}. Рассматривая историческую концепцию Григория, он суммировал проведенные в XIX в. исследования и ясно сформулировал тезис, что главной целью епископа Тура было всего лишь правдиво и в меру своих скромных способностей (в латыни и в языке в целом) изложить процесс перехода от римской Галлии к Галлии варварской, т.е. франкской, и подчеркнуть то, что приход Хлодвига знаменовал окончание римского господства^{50}.

Большое доверие к «фактам», излагаемым Григорием Турским, и их пристрастная интерпретация О. Тьерри создали ряд широко распространенных, но, тем не менее, не совсем верных представлений, которые значительно отставали от картины этой эпохи, полученной в научных трудах. Взгляд знатоков на меровингскую историю существенно изменился. Однако заключения и результаты осуществленных исследований — в силу своего узкопрофессионального характера — не всегда становились частью инструментария специалистов, зачастую оставаясь недоступными даже для медиевистов. В длинном ряду ученых, использовавших материалы Григория Турского, особенно следует выделить тех, кому удалось выработать новаторские подходы к интерпретации данного авторитетного источника[14].

Со времени появления «Рассказов из времен Меровингов» О. Тьерри к «Истории» Григория Турского относились, прежде всего, как к неиссякаемому источнику информации. Стремление организовать полученные данные в целостную систему стало одной из центральных задач современного исследователя. Мировоззрение автора интересовало ученых только в самом общем виде. Главным образом, привлекала внимание явно выраженная у Григория прокатолическая трактовка событий, связанных с готами-арианами. Именно по этой причине он сознательно скорректировал рамки повествования, обращаясь к событиям Вестготской Испании. Заданная Тьерри традиция доверять епископу Тура была связана в первую очередь с великолепными качествами рассказчика, которыми он обладал. История вставала перед глазами его читателей как живая, и благодаря этому казалось, что правдивость рассказов Григория Турского не нуждается в проверке и оценке. Почитание Григория Турского зиждилось на внутреннем доверии исследователей к достоверности представляемой им информации. Определенной попыткой объяснить, хотя бы в общих чертах, данный феномен, можно считать предположение, выдвинутое Хеллманом в начале XX в. В статье, написанной на основе подготовленного им критического издания текста Григория Турского, подчеркивается, что центральным положением «методологии» историописания франкского историка был «реализм»^{51}. К сожалению, содержание и специфику этого «реализма» Хеллман не раскрыл, и понадобилось еще полвека, чтобы в исследовании Ауэрбаха истоки методов иллюзорного воссоздания действительности были обнаружены в позднеантичной культуре. Мало оказалось среди историков XIX — начала XX в. тех, кто обратил бы внимание на Григория Турского как на оригинального автора, а не просто как на епископа-архивариуса, собиравшего мелкие детали и разрозненные факты о приходе и пребывании франков в Галлии. Если исследователи и обращались к таким проблемам, как историографические метод и техника Григория, то только для того, чтобы подвергнуть его критике за неточности и ошибки, не пытаясь понять, были ли они следствием унаследованного им от Поздней Античности риторического подхода к действительности, или же результатом незнания, неосведомленности и простой небрежности^{52}.

Несмотря на кажущуюся «прозрачность» метода Григория Турского, попытки углубленного изучения этого вопроса поставили в начале XX в. ряд неразрешимых проблем. В частности, критика первых книг «Истории», посвященных приходу франков в Галлию и созданию королевства Хлодвигом, показала, что изложение епископа Тура не свободно от систематических неточностей (или даже идеологической «заданности»)^{53}.

Любопытно, что на восприятие учеными наследия Григория Турского влияла даже современная им политическая конъюнктура в Европе. Так, когда после окончания Первой мировой войны шовинистический задор в трактовке ряда предметов, присущий как французской, так и немецкой историографии, стал считаться дурным тоном, почти одновременно во Франции, Германии и Бельгии появились работы, в которых по-новому были истолкованы ссылки Григория на «варварство» франков и центральную роль епископата в управлении позднеантичной и раннесредневековой Галлией[15]. Исследователи отвергли идеи «варварства» Хлодвига, подчеркнув, что Григория Турского можно считать апологетом раннесредневекового правителя^{54}. Все это предполагало, что Григорий Турский не просто собирал факты, а пытался оформить свой рассказ о Хлодвиге так, чтобы данная история задала тон его концепции места событий в Галлии в общечеловеческом плане. Появилось осознание ограниченности «Истории» Григория Турского как исторического источника, потому что, как стало ясно в результате осмысления целого полувека исследований, даже базовая хронология правления Хлодвига не может быть установлена точно. В пользу недостоверности основных событий его правления выступал в разное время ряд авторов^{55}. Даже сложилась школа тех, кто соглашался с Григорием Турским и считал его рассказ достоверным^{56}.

Взвешенному отношению к Григорию Турскому как к историку, обладающему особым видением мира, а также прошлого, настоящего и будущего Галлии, а не просто бытописателю, было суждено пройти еще через одно испытание. Существенное влияние (не во всем позитивное) на оценку места сочинения Григория Турского в раннесредневековой историографии внес исследователь, чьей специализацией была не столько история, сколько литературоведение. Швейцарский ученый Эрих Ауэрбах написал фундаментальную работу, посвященную особенностям литературных жанров Средневековья. В центре внимания оказались способы изображения действительности в различные историко-культурные эпохи^{57}. Обратившись к реалистичности описания событий Григорием Турским, Ауэрбах открыл роль детали, способствующей созданию иллюзии личного присутствия автора при описываемом им событии, что, в свою очередь, порождало глубокое доверие к сообщаемым им сведениям. На самом деле, читателей такое обилие подробностей в изложении событий, которые вообще не имели никаких свидетелей, должно было насторожить и вызвать недоверие. Парадоксальным образом, как об этом свидетельствует историографическая традиция использования сочинения Григория Турского, все происходит наоборот, и именно детали в течение долгого времени вызывали у историков ощущение доверия к «Истории», которая, как они считали, правдиво воспроизводила раннесредневековую действительность^{58}.

Заслуга Ауэрбаха состоит в том, что он показывает на широком историко-литературном материале, как в традициях самой античной словесности развивается риторический по своей природе глубоко формализованный метод воссоздания иллюзии и представления факта правдоподобным. Если до Ауэрбаха Григорий Турский рассматривался лишь как соединение в одном лице католического епископа, плохо владеющего, однако, синтаксисом латинского языка, и патриотически настроенного в отношении франков историка, то в свете новаторского исследования Ауэрбаха открылись новые направления изучения связи Григория с позднеантичной культурой. Историческое мировоззрение Григория не рассматривалось Ауэрбахом, да это и не входило в его задачи. Однако в последовавших за его исследованием трудах обозначился глубокий интерес к Григорию как историку со своим особым методом, сердцевину которого составляет искусство повествователя, что следует учитывать при оценке степени достоверности сообщаемой им информации.

Несмотря на попытку «реабилитировать» Григория Турского, предпринятую Ауэрбахом, изыскания XX в. привели к осознанию того, что сочинение епископа Тура страдает неточностями, несмотря на всю его кажущуюся «достоверность». Как следствие, Гансхоф попытался спасти репутацию епископа Тура как историка, обратив внимание на несколько особенностей его повествования. Он отметил, что первые две книги, которые были отведены Григорием под библейскую историю и историю христианской церкви Галлии в ее связи с христианской церковью франков и с коронованием Хлодвига, наиболее компилятивны, и поэтому мы не можем судить о его историческом методе на их основе^{59}. В них Григорий Турский сильно зависел от традиции, христианской и франкской^{60}. Гансхоф также подчеркнул, что события конца V — первой половины VI в., которые описывал Григорий Турский, он не мог наблюдать лично и, следовательно, лишь пересказывал устную традицию. А ее качество от Григория не зависело, и поэтому исследователи не имеют оснований судить его строго за ошибки и неточности.

Зато небольшой период второй половины VI в., как подчеркнул Гансхоф, Григорий мог наблюдать лично. Он отмечает, что в книгах с V по X Григорий Турский отходит от пересказа традиции и уделяет много внимания событиям, информацию о которых он почерпнул у хорошо осведомленных людей, у “dramatis personae” (т.е. у участников событий)^{61}. Епископ начинает изложение с позднеантичной истории церкви в Галлии, но во второй части своей «Истории» в центр его повествования становится “Regnum francorm” — королевство франков^{62}. Этот дифференцированный подход в отношении сочинения епископа Тура дал возможность снять с повестки дня вопрос о недостоверности изображения им начала франкской истории.

Издатель немецкого перевода «Истории» R Бюхнер внес свой вклад в оценку достоверности текста Григорий Турского и его методов историописания. Он подчеркнул, что текст этого сочинения составлялся постепенно, и разные части отличаются друг от друга в плане оформления их Григорием Турским в рассказ. Первыми были написаны книги с I по IV, а книге V Григорий Турский предпослал небольшое введение, как и книге I. Это сознательное разбиение автором текста подтверждает идею Гансхофа о том, что епископ Тура видел разницу в характере своих источников и повествования. В отличие от событий кн. I — Ш, начиная с кн. V, он описывал события почти что в форме анналов^{63}. Текст «Истории» 5, 14, характеризующий события 577 г., мог быть написан только в период с 580 по 582 гг., или в короткий промежуток времени в 584 г. Связано это с тем, что в данной главе Григорий Турский повествует о потере Хильпериком сына. Старший сын Хильперика скончался в 580 г.^{64}, а Теодерих, второй сын, родился в 582 г.^{65} Он умер рано, в 584 г., но в этот же год у Хильперика родился другой сын, Хлотарь И^{66}. В той части книги, которая описывает события 584 г., Григорий говорит о епископе Сульпиции из Буржа как о здравствующем^{67}, однако последняя книга (591 г.) упоминает о его кончине^{68}. В 585 г. Григорий пишет: борьба между королями подошла к концу^{69}, не зная о том, что она будет продолжаться еще три года^{70}. Таким образом, Григорий писал с перерывами в 3–5, иногда 7 лет, и поскольку описываемая им ситуация менялась, то менялась и точка зрения на события^{71}. Для Бухнера это является доказательством идеи (чуть ранее выдвинутой Гансхофом) о том, что во второй половине своей «Истории» Григорий Турский писал по горячим следам и фиксировал события по мере их хода^{72}.[16] Центральным моментом второй части является правление короля Хильдеберта I, которого Григорий описал как примерного христианского властителя и по годам его правления он датировал историю Меровингского королевства^{73}. Изложение Григорием событий, связанных с правлением Хильдеберта, дает возможность сделать вывод, что эта часть текста была создана в момент событий или по их свежим следам^{74}.

Изложенные выше наблюдения, касающиеся метода и стиля Григория Турского, оказали большое воздействие на историков послевоенного периода, обратившихся к исследованию конкретной проблемы отображения образа власти в «Истории»[17]. Впрочем, в начале XX в. наиболее чутким к проблемам авторского мировоззрения ученым было известно, что объективность Григория Турского наигранная, и за ней стояла тенденциозность^{75}. Например, Хелманн отмечал как искусственную риторическую конструкцию то, что у Григория «демоническим» Хильперику и Фредегунде противостоял «добросердечный» Гунтрамн^{76}. Данная точка зрения была полностью и некритически заимствована у Тьерри^{77}. Подобные «прозрения», к сожалению, оказались не востребованными последующей историографией, и потребовалось еще много десятилетий, чтобы систематические поиски истоков мировоззрения Григория и его различных аспектов стали главнейшей задачей историков, занимающихся указанным периодом. В частности, вопросы об исторических концепциях и задачах, которые ставил перед собой Григорий Турский, характерны именно для исследователей последних лет. Можно отметить работу немецкого ученого М. Хайнцельмана, обратившего внимание на влияние, которое оказали на Григория Турского эсхатологические концепции истории, характерные для позднеантичного христианского мировоззрения^{78}. Однако в этом труде автор акцентировал только один из аспектов мировоззрения Григория Турского, а именно — его церковно-эсхатологический характер. Иными словами, остается возможность изучить другие основания организации материала историком конца VI в. Современные медиевисты поделили сочинения V–VII вв. на те, которые следовали потестарной мифологии варварских племен, и те, которые интегрировали в повествование элементы христианской телеологии. Григорий Турский был отнесен ко второй группе^{79}.

Один из важнейших вопросов, поставленных в данном исследовании, касается выявления в сочинениях раннесредневековых историков, живших в королевстве франков, позднеантичных культурных установок, и определения степени влияния, которое эти традиции оказали на формирование образа Франкского королевства. Суть вопроса кроется не просто в использовании античных риторических моделей, т.к. для многих ученых неоспоримым фактом является их присутствие в культуре Раннего Средневековья. Проблема состоит в способах адаптации позднеантичной знаковой системы к реалиям Раннего Средневековья. И здесь можно заметить, что образованные люди, жившие в эпоху господства варваров в бывших римских провинциях, могли уйти в солипсизм, не пытаясь адаптировать свою систему представлений к новым реалиям. Кассиодор, например, практически не допускал проникновения реалий варварского мира в язык позднеантичного делопроизводства, и поэтому его Остготское королевство выглядит так, будто в Италии ничего не изменилось со времени падения Римской империи после прихода готов^{80}. На этом фоне подчеркивание Григорием Турским «варварства» франкской Галлии^{81} давало возможность ученым в течение долгого времени утверждать, что королевство франков было наименее «романизованным» из всех варварских политических образований на момент возникновения в нем династии Меровингов, и что именно в нем можно в полной мере наблюдать процесс романо-германского синтеза. Более того, создалось впечатление, что период франкской истории, описанный Григорием Турским, был более варварским, чем последующие, когда франки постепенно стали воспринимать (или, как минимум, адаптировать) наследие Поздней Античности. Для проверки данных утверждений обратимся к ставшим хрестоматийным эпизодам с «Суассонской чашей» и с крещением Хлодвига, первого меровингского короля франков.

* * *

Несмотря на то, что большинство сюжетов франкской истории, казалось бы, было многократно исследовано^{82}, ряд тем стал вновь привлекать внимание исследователей благодаря развитию в историографии новых концепций Раннего Средневековья. В частности, современное историописание возобновило те споры о достоверности исторического повествования Григория Турского, которые, казалось, остановились в силу невозможности найти единственно верное решение проблемы^{83}, и снова поставило вопрос о достоверности отдельных событий^{84} и, таким образом, для оценки методологии историописания эпохи и осмысления процесса ее развития. Это является особенно актуальным потому, что для исторической литературы, использующей эпизоды из Григория Турского, характерно порой диаметрально противоположное истолкование смысла событий. В особенности, стоит обратить внимание на историю с «Суассонской чашей», которая широко тиражировалась в университетских и школьных учебниках по Средним векам, тем не менее, ее значение авторы исследований и учебных пособий понимали совсем по-разному^{85}. Данный эпизод ярко выявляет эволюцию взглядов ученых на Григория Турского в течение двух столетий. В основе историографической традиции обращения к указанному эпизоду лежит взгляд Ф. Гизо. Историк превратил рассказ о том, как Хлодвиг убил воина, не желавшего отдать церкви свою добычу (чашу из Суассонского собора), в доказательство того, что уже при Хлодвиге начался процесс романо-германского синтеза, который выразился в превращении властителя из «дружинного предводителя» в жесткого самодержавного правителя^{86}. Представления о началах франкской истории, общие черты которых были выражены в программных «Исторических письмах» Тьерри, а детали разработаны в «Исторических рассказах» Гизо, стали практически общим местом в школьных и гимназических курсах, и оттуда проникли в массовое сознание.

Справедливости ради стоит отметить, что для ближайшего преемника и младшего современника Тьерри в Германии Ф. Дана этот эпизод еще не стал хрестоматийным при рассмотрении становления Меровингского государства. Он во многом разделил взгляды О. Тьерри о том, что именно Хлодвиг знаменовал собой создание королевской власти у франков. Однако он уточнил тезис французского ученого о примате Хлодвига как самодержавного правителя франков и подчеркнул, что его предшественниками были т.н. “Gauk?nige”, местные франкские правители, чья власть, как правило, не распространялась дальше пределов городской округи (королевство Сигиберта с центром в Кёльне и королевство Рагнахара с центром в Камбрэ). Это представляет собой существенное отличие от взглядов О. Тьерри, потому что Ф. Дан отрицал, что Хлодвиг опирался на дружинные или племенные связи и подчеркивал — т.н. «дружина» Хлодвига насчитывала в лучшем случае несколько сотен вооруженных людей^{87}. Но немецкий исследователь во многом согласился с точкой зрения Тьерри о том, что присоединение городов к королевству Хлодвига после физического устранения по его приказу этих правителей означало зарождение самодержавной власти. Данный процесс шел не за счет уничтожения родоплеменных связей (которых, как он полагал, к тому моменту у германцев уже практически не существовало), а за счет подчинения различных «малых» королевств франков одному властителю^{88}. В частности, ученый рассуждает о том, что о всеобщей «любви» франков к Хлодвигу, о которой пишет Григорий Турский, можно говорить только с иронией или насмешкой. Подобное утверждение стоит понимать именно как отрицание «общенародного», т.е. дружинно-племенного характера франкских властителей конца V — начала VI в. Ссылаясь на Григория Турского, медиевист подмечает, что из бывших римских провинций Хлодвиг захватил только королевство Сиагрия, которое занимало сравнительно небольшую область от Суассона до Сены^{89}. Таким образом, Ф. Дан немного снизил пафос образа короля-варвара, создавшего полноценное варварское королевство на основе синтеза римских и германских порядков, который в то время уже начал завоевывать место в массовом сознании благодаря Тьерри и Гизо.

Однако усложнение представлений о переходе от Античности к феодализму в XX столетии и постепенная утрата концепцией романо-германского синтеза своей популярности в западной историографии привели к тому, что центральный для Тьерри эпизод с «Суассонской чашей» перестал быть неоспоримым доказательством исключительно варварского характера королевской власти в раннемеровингскую эпоху^{90}. Обращаясь к одному из основных сюжетов истории Хлодвига, Гансхоф напрочь отверг традицию, в соответствии с которой эпизод с «Суассонской чашей» рассматривался как свидетельство существования у франков на момент захвата ими Галлии дружинных порядков и, одновременно, как доказательство того, что Хлодвиг решил порвать с этими порядками, став самодержавным королем, таким образом добившись единоличной власти. Основной вывод Гансхофа таков: Григорий Турский далек от того, чтобы сознательно рисовать Хлодвига как самодержавного тирана, решившего порвать с традицией германской дружины. Повествование епископа Тура не несет идеологического заряда и является лишь пересказом доступной ему устной традиции^{91}. Французский историк Лебек склонен рассматривать этот эпизод как малоинформативный, ставящий больше вопросов, нежели дающий позитивную информацию^{92}. Он предлагает еще один вариант истолкования эпизода, предполагая, что воин, наказанный Хлодвигом, вполне мог быть его родственником, и что в данном случае имело место отмеченная в других частях сочинения Григория Турского тенденция первого короля франков к уничтожению своих родственников ради целостности династии. Однако, как и другие попытки истолкования указанного отрывка, гипотеза Лебека остается целиком на совести этого исследователя. Итак, можно считать, что в конце XX в. круг замкнулся — эпизоды из Григория Турского, на которые мало обращали внимание в начале XIX в., до работ О. Тьерри, и которые историки-позитивисты середины и второй половины столетия использовали для доказательства своего видения романо-германского синтеза, снова потеряли смысл в конце века XX.

Современное положение в исследовании этого вопроса таково. В частности, очевидно, что в Галлии на тот момент сложился союз между галло-римским населением и франками, по-видимому, уже к тому времени существовали сборные военные отряды, включавшие в себя представителей и тех и других^{93}. Следует признать — процессы в северной Галлии проходили в том же ключе, что и события в Аквитании. В последней, как было показано, попытки готов добиться лучших условий для своего договора (“foedus”) привели к тому, что галло-римская знать стала искать способы сотрудничества с ними^{94}.

Это сотрудничество, которое делает вопрос о «Суассонской чаше» индикатором совершенно иных процессов, чем считалось ранее, заставляет по-другому посмотреть и на иной важнейший процесс — христианизацию Галлии. Центральным эпизодом данной части «Истории» Григория Турского является обращение Хлодвига в католичество. Из «Истории» мы узнаем о крещении Хлодига в Реймсе в присутствии св. Ремигия, причем Григорий Турский относит это событие к 496 г., т.е. победе франков над аламаннами, которая сделала их гегемонами северной Франции^{95}. Однако кроме этого рассказа Григория Турского есть и другая версия, которую можно найти в письме епископа Трира Ницетия (Низье); высокопоставленный клирик упоминает крещение в Туре, но не говорит о дате этого события^{96}.

Считается, что версия Григория Турского о крещении именно в Реймсе в 496 г. является достоверной, потому что в указанный год Тур находился еще под властью вестготов-ариан. Но некоторые исследователи согласились с епископом Ницетием, и признали вероятным тот факт, что крещение произошло в Туре. Чтобы объяснить, как такое важное событие могло случиться в городе, который находился под властью вестготов-ариан, ученые выдвинули гипотезу: дата 496 г. была результатом неточности Григория Турского. Историки предположили, что Хлодвиг крестился в Туре, но не в 496 г., а в 506 г.^{97} Тогда он с триумфом вошел в этот город после победы над вестготами и их королем Аларихом II (автором «Бревиария Алариха») для того, чтобы получить в базилике св. Мартина, в присутствии Григория Турского, титул патриция, который содержался в грамоте византийского императора Анастасия^{98}.

Данный вопрос привлекал внимание исследователей XX в. не потому, что их (как это было характерно для историков-позитивистов XIX в.) интересовала только дата события. Две его версии позволяют взглянуть на историю франков с принципиально противоположных точек зрения. Если верить Григорию Турскому, который относил это событие ко времени победы над аламаннами, то смысл его заключался в следующем: первый король франков, как и Константин Великий, обратился к силе христианского Бога, и благодаря Ему смог повергнуть своих врагов в бегство^{99}. А это уже создавало образ Хлодвига как «нового Константина», для которого крещение совпало с обретением суверенитета над северной Галлией, а вовсе не с вхождением в семью варваров-«патрициев» византийского императора[18].

Если же более достоверным признается сообщение епископа Ницетия, то тогда крещение Хлодвига (в Туре) было событием весьма заурядным: оно явилось своего рода дополнением к тому набору церемоний, которые сделали короля франков одним из «патрициев», и, следовательно, своего рода «доверенным лицом» Византии на Западе. Крещение в этом случае было не столько сознательным выбором короля, сколько своего рода “sine qua non” для утверждения своего нового статуса «патриция». Более того, в согласии с этой версией язычник Хлодвиг одержал победу над христианским королем (пусть и арианином) Аларихом II.

Какая из версий более соответствует действительности: признанного и авторитетного историка Григория Турского или малоизвестного епископа Ницетия? Если не быть предвзятым, то следует признать, что оба рассказа одинаково достоверны. Если именно версия Григория Турского используется в учебниках и учебных пособиях, то только в силу авторитета, который историки стали приписывать ему благодаря работам О. Тьерри и Ф. Гизо. Единственный достоверный вывод из анализа этого эпизода может быть вовсе не в утверждении точных даты и места крещения Хлодвига. Из полемики мы можем с уверенностью заключить, что Григорий Турский был причастен позднеантичной топике, позволившей ему сконструировать рассказ о крещении Хлодвига в духе повествования о Константине Великом.

Спор, посвященный истолкованию этого события «Истории», так и остался бы без окончательного ответа, если бы не новые исследования, которые позволяют свежим взглядом посмотреть на всю вторую книгу Данного сочинения. Рассматривая рассказ Григория Турского о т.н. Суассонском королевстве римских полководцев Эгидия и его сына Сиагрия^{100}, Эдвард Джеймс выдвинул интересную гипотезу. Он отметил, что картина захвата Хлодвигом этого королевства, находившегося под властью «короля римлян» Сиагрия, выглядит у Григория Турского недостаточно убедительно^{101}. Если верить епископу Тура, то ситуация следующая: вначале Хильд ерик во главе отряда франков захватил Суассон, однако франки изгнали его за стремление к единоличной власти. После этого франки перешли под власть римского полководца Эгидия, который создал своего рода Суассонское королевство; его Григорий Турский называет «королем франков». Григорий Турский подчеркнул, что Хильдерик, находясь в Тюрингии, тем не менее, поддерживал тесные связи со своей «родиной»^{102}. После смерти Эгидия Суассоном продолжал править его сын Сиагрий. Сын же Хильдерика Хлодвиг победил Сиагрия и захватил это королевство.

История вызвала ряд сомнений у Джеймса, который отметил, что она, как и глава в целом, производит авантюрное впечатление, а «захват» Суассона Хильдериком, его изгнание и затем повторное покорение Суассона Хлодвигом мог быть выдумкой Григория Турского. В частности, на основании археологических данных Джеймс допустил — «королевство» Эгидия и Сиагрия никогда не находилось в Суассоне; город уже со второй половины V в. стал испытывать большое давление со стороны франков, которые начали массово расселяться там^{103}. Историки даже предположили, что оно возникло на месте, или просто было синонимом земель, которые с V в. стали находиться под контролем генералов римского и провинциального происхождения, постепенно претендовавших на все большие полномочия^{104}.

Согласно Джеймсу, на самом деле эта история появилась потому, что Григорию Турскому надо было описать франков не как мирно адаптировавшееся к порядкам римской провинции население, а именно как «захватчиков», которые, как и другие варвары, пришли в пределы бывших римских провинций, чтобы взять власть в свои руки. Как он предположил, франки уже давно находились в пределах Римской империи, будучи ее союзниками, а вовсе не противниками. Джеймс подчеркнул — Григорий Турский построил не только эпизод с т.н. Суассонским королевством, но и всю вторую книгу своей «Истории» как рассказ о том, как волны варваров, вторгаясь на территорию Римской империи, постепенно захватили власть, и сообщение о крещении Хлодвига приобретает в этом контексте совершенно иной смысл^{105}. Если предположить, что для Григория Турского было важно драматизировать историю франков и привести ее в соответствие с традиционным для эпохи сюжетом захвата римской провинции варварами, то крещение Хлодвига (и его вхождение в семью «цивилизованных» правителей), которое он ставит в конец второй книги, было логической развязкой драматического повествования.

Центральным в образе «варваров», созданном Григорием, является не просто их «дикость» и «насилие». Во всех случаях, когда он рассказывает об эпизодах, которые Тьерри и Гизо истолковывали как свидетельство «варварства», епископ Тура говорит в первую очередь о нарушениях племенной этики. Когда он в конце второй книги упоминает об уничтожении Хлодвигом своих соперников, местных правителей городов и отдельных регионов из франкских родов, то выстраивает повествование о них так, как будто бы они — члены его семьи^{106}. Однако нет никаких доказательств, что они были хотя бы отдаленными родственниками первого короля Галлии. Резонно поставить вопрос — зачем подобного рода утверждения нужны Григорию? Пренебрежение нормами родовой этики никогда не было характеристикой варваров в описании позднеантичных авторов. Скорее, наоборот, — со времен Тацита именно варвары, в отличие от «распущенных» римлян, считались хранителями родовых ценностей.

В свете этого логично попытаться сделать вывод относительно того, какие цели преследовал Григорий Турский, создавая рассказ о захвате Хлодвигом Суассонского королевства Эгидия и Сиагрия, и как, зная о тех сомнениях, которые испытывают современные исследователи в отношении данного эпизода, можно попробовать понять историю о крещении Хлодвига. Подчеркивая, что франки, захватившие северную Галлию силой (так же, как это сделали другие варвары в иных провинциях Западно-Римской империи), обратились в католичество, и только потом распространили свое влияние на всю Галлию, Григорий Турский преследовал следующие цели. Крещение Хлодвига было для него гранью между той Галлией, которая еще не определилась в споре между католичеством и арианством (христианского вероисповедания, коего придерживались готы в Испании), и Галлией франкской, уже твердо выбравшей именно католичество как основное направление христианства^{107}. Добавим к этому наше наблюдение. Переход к франкской Галлии начинался с событий, моральное содержание которых было для Григория Турского скорее негативным, чем позитивным: эпизод с Суассонским королевством создавал весьма неблагополучный образ данного неоформленного политического образования, история которого, по мнению, Григория Турского, началась с драматических событий[19].

* * *

Как было показано, начала Франкского государства в «Истории» Григория Турского можно рассматривать не только как описание исторических фактов. В рамках этого изложения епископ Тура стремился создать образ римской провинции, захваченной варварами, который не всегда подтверждается при исследовании других (в частности, археологических) источников. Помня это, резонно обратиться также и к другим сюжетам из его «Истории», в частности, к тем событиям, которые он имел возможность наблюдать сам. Особенности исторического взгляда Григория Турского стоит исследовать на примере событий в королевстве франков второй половины VI в. и начала VII в. Мы видим, что одним из важнейших явлений было постепенное усиление «Суассонской» (или «Нейстрийской») ветви Меровингской династии, нашедшее выражение в том, что ее представители — сын Хильперика I (561–584) и Фредегонды Хлотарь II (584–629) и его сын Дагоберт I (629–639) — стали правителями единого Франкского королевства (которое, правда, просуществовало недолго). Эпоха Хильперика и Хлотаря пришлась на то время, которое описывал Григорий Турский в своей «Истории». Памятуя о том, что точка зрения историка не всегда может совпадать с действительной картиной исторического развития, стоит обратить внимание на то, как именно он изображал королей в своей истории. Если в случае с Хлодвигом мы должны опираться на догадки относительно методов исторописания Григория Турского, то в случае с Хильпериком I и Хлотарем II у нас есть возможность сделать ряд интересных наблюдений, потому что об их деятельности косвенно сообщается в другом историческом сочинении — «Хронике» Фредегара. Когда в начале 590 г. Григорий Турский заканчивал свой труд, ему было не совсем ясно, чем закончится история сына короля Нейстрии Хильперика I, Хлотаря II, который стал признанным правителем всего Франкского королевства только в начале VII в.

Хильперик I был королем Суассонского королевства, к которому дважды (в 573 и 575 гг.) перешел во власть г. Тур, епархия Григория^{108}. В первом случае власть в Туре захватил его сын. Этот король отменил завещания в пользу церквей, что, скорее всего, имело своей целью присвоение выморочной собственности, в особенности, в окрестностях Тура и в тех землях, которые Григорий Турский считал своей епархией^{109}.

В изображении епископом Тура основателя «Суассонской» (т.е. «победившей») ветви Меровингской династии заметно его отрицательное отношение к этому властителю[20]. В частности, он повествует о способности Хильперика к обману[21]. Одним из первых эпизодов правления Хильперика, которое описывает Григорий, была попытка его сына жениться на вдове своего дяди, в результате чего Хильперик оказался вынужден заключить сына под стражу^{110}. Григорий Турский не дает оценки данному факту, но сюжет этот напоминает греческую трагедию или одну из ветхозаветных историй, что заставляет нас задуматься, не считал ли автор правление короля Суассонского королевства отмеченным печатью неблагополучия[22].

Когда Григорий Турский сообщает о гибели сыновей Хильперика, а потом передает свой разговор с Сальвием, епископом Альби, то можно заметить, что этот король стал для него примером того, какие наказания могут настигнуть неправедных правителей. Слова коллеги Григория о том, что «над этим домом [т.е. домом Хильперика — Д.С.] занесен обнаженный меч гнева Господня» являются заключением рассказа Григория Турского о неправедных деяниях правителя^{111}. Детали, которые Григорий Турский последовательно вводит в описание правления Хильперика, создают, как мы уже говорили выше отрицательный образ этого правителя. Стоит заметить, что именно Хильперик, правитель Суассонского королевства, чье потомство и получило в наследство всю Галлию, был для Григория Турского отрицательным примером короля.

Положительным примером властителя для него был правитель Австразии Хильдеберт II (575–596), сын Сигиберта и племянник Хильперика, наследовавший трон Австразии после смерти своего отца Сигиберта; однако его потомки, в отличие от потомков Хильперика, сошли с исторической арены. В соответствии с текстом Григория Турского, именно к Хильдеберту знать из окружения Хильперика стала переходить на службу после разочарования от политики короля Нейстрии, и именно он поддерживал хорошие отношения с Туром и способствовал распространению культа св. Мартина^{112}. Правление этого короля было настолько важным для Григория Турского, что структурно оно является центром повествования второй части «Истории» (с V по X кн.), потому что он Датирует свое сочинение по годам правления Хильдеберта, даже когда рассказывает о Хильперике^{113}. Однако зная о будущей победе политики Хильперика (что было неведомо Григорию), мы можем задуматься, насколько епископ Тура здраво оценивал момент.

Указанные примеры показывают, что Григорий Турский не смог (или не захотел) почувствовать значимость процессов объединения Франкского королевства, во главе которых стояли короли из «Суассонской» (или, говоря условно, «Нейстрийской») династии Меровингов^{114}. Более того, в 585 г., т.е. вскоре после смерти Хильперика, он поторопился объявить Хильдеберта победителем^{115}, не зная о том, что конфликт будет продолжаться еще три года^{116}. Хильперик I и его сын Хлотарь II были для него узурпаторами, которых преследовал рок, и примером проклятых Богом королей.

Представляется оправданным провести параллель между изображением Григорием Турским современного ему правителя Суассонского королевства Хильперика I и тем, как преподает нам епископ историю возникновения этого временного политического образования на территории Галлии в правление Хильдерика и его сына Хлодвига в последней четверти V в., описанную во второй книге «Истории». Зная, сколь отрицательной видел роль Хильперика I в делах Франкского королевства и, в особенности, в делах турского епископства в конце VI в., резонно задаться вопросом о связи второй половины «Истории» Григория Турского и кн. 2 и спросить, не попытался ли автор найти «причины» своих трений с Хильпериком в том, что с самого начала, т.е. со времени Хильдерика и Хлодвига, Суассонское королевство было отмечено печатью неблагополучия? Можно точно утверждать, что создавая рассказ о начале истории Франкского королевства, епископ мыслил в тех политико-географических терминах, которые были характерны для того времени, когда он писал свой труд. Как показано выше, история Суассонского королевства в конце V в. туманна, да и само его существование находится под вопросом. Григорий Турский создал «демонический» образ правителя Суассонского королевства, который пытался ограничить привилегии турской церкви, и по ассоциации перенес этот образ на основоположника династии, Хлодвига, заложившего «несчастливое» по своей сути политическое образование. Таким образом, в обеих частях «Истории» Григорий Турский проводил одну и ту же линию на выставление своих противников в темном свете. Это позволяет по-новому оценить возможность применения критерия «достоверности» к информации из указанного сочинения[23]. Первичным для Григория Турского было создание образа, вызывавшего определенную моральную оценку, вне зависимости от того, писал ли он о событиях давнего прошлого или о том, в чем сам принимал участие. А «историческая действительность», которая возникала в результате данного процесса, была целиком на его совести.

* * *

Общеизвестным фактом является то, что деятельность франкских королей занимает не более половины от общего объёма «Истории» Григория Турского, в то время как рассказы о епископах и о церковной Жизни — практически все оставшееся место. Но даже и те описания королей, которые можно найти у Григория Турского, были генетически связаны с характерными для Ветхого и Нового завета представлениями о хороших и плохих властителях и имели мало индивидуальных черт. Это говорит о том, что для него правители Галлии были скорее персонажами позднеантичной христианской истории, и его отстраненность от их дел — свидетельство уверенности епископа Тура в своем положении, которое не зависело от прихотей правителей.

Но если мы можем говорить о том, что в сочинении Григория Турского присутствовали нарративные приемы позднеантичной историографии, то перед нами, тем не менее, встает вопрос о том, а какие именно традиции он использовал. Не стоит забывать о том, что в Поздней Античности сложился ряд приемов историописания и комплекс метафор, которые не только не были схожи друг с другом, но создавали по сути противоположные картины одного и того же периода. Например, в описании Григорием Турским меровингских королей мы не найдем ни единого намека на те физические образы, которые использовал, например, Сидоний Аполлинарий, галло-римский аристократ V в., при характеристике вестготского короля Теодориха^{117}. И хотя Григорий Турский явно опирался на Евсевия Кесарийского и его «Церковную историю», этот жанр был не к месту, когда ему приходилось описывать франкских королей (за исключением истории о крещении Хлодвига).

Цель, которую ставил перед собой Григорий Турский, служила для исследователей его творчества источником постоянных споров. Перевод его труда на русский язык, в соответствии с традицией германоязычной медиевистики, был назван «История франков»^{118}. Это создавало и создает впечатление, что епископ г. Тура стремился подражать Иордану и Исидору Севильскому с их «Гетикой» и «Историей готов», и его задачей было написать историю варварской группы с общими этническими корнями, захватившими одну из провинций Западно-Римской империи и создавших на обломках имперской власти свое королевство. Но исследователями было убедительно доказано, что настоящее название этого труда — «История» (или, точнее, «Десять книг историй»)[24].

Правильная оценка методов историописания Григория Турского немыслима без исследования его отношения к Орозию, сочинение которого Григорий считал своего рода примером для себя. Григорий признавался, что в своей «Истории франков» он хочет следовать таким авторам, как Евсевий Кесарийский («Церковная история»), Сульпиций Север («Житие св. Мартина»), Иероним Стридонский (перевод «Хроники» Евсевия) и Орозий («Семь книг против язычников»)^{119}. Он призывал королей и знатных людей «ознакомиться тщательно с сочинениями древних», «отыскать, что писал Орозий о карфагенянах», когда речь шла о необходимости поддерживать согласие между правителями^{120}. Актуальность обращения к теме «Григорий и Орозий» обусловлена предпринятыми в недавнее время в работах В.М. Тюленева попытками пересмотреть оценку характера исторического процесса у Орозия. Традиционно историки Нового времени полагали, что метод отбора и оценки исторических фактов Орозием значительно отличался от метода такого признанного историка Поздней Античности, как Евсевий Кесарийский. В частности, считалось, что взгляд Орозия на Римскую историю был слишком трагичным, а само сочинение — «далеко от Рима»^{121}. Однако в недавней работе, посвященной трудам Орозия, предпринята попытка показать, что отношение этого автора к римской истории было более оптимистичным, чем казалось ранее. Орозий считал — с началом периода Принципата Рим смог избавиться от тех катастроф, которые преследовали его в эпоху Республики^{122}.

В своей «Истории» Григорий Турский использовал историографическую концепцию Орозия, призывая обращаться к нему, дабы понять — только согласие между властителями давало возможность достичь порядка «во франкском народе и его королевстве»^{123}. Несмотря на то, что современные исследователи стали видеть Орозия в более оптимистическом ключе, восприятие, характерное для Григория, как нам кажется, все-таки ближе к более традиционной точке зрения на него как на «историка катастроф»[25]. Ученые отмечают — «История» епископа г. Тура пронизана идеологией падения нравов человечества и его спасения благодаря христианству, и некоторые события раннесредневековой истории в его сочинении могут казаться драматичнее, чем об этом сообщают другие историки^{124}. В его «Истории», вполне в духе сочинения Орозия, можно найти эсхатологические мотивы, которые отчасти объясняют подчеркнуто пессимистическое изложение некоторых событий^{125}. В поисках драматических ситуаций, ставящих простых людей, епископов и властителей перед моральным выбором, Григорий Турский, как и Орозий, стремился показать, как неправильный выбор, обусловленный пренебрежением к христианскому идеалу поведения, вел к развитию ситуации от плохого к худшему. В описании «проклятого дома» королей «Суассонской» ветви во главе с Хильпериком I можно увидеть не столько зарисовки с натуры, сколько прямое создание «образа врага» в соответствии с теми историографическими приемами, которые создал Орозий.

Но это позволяет нам утверждать, что сочинение Григория Турского — не просто изложение событий в том виде, в каком они происходили в Галлии VI в. Но если он использовал методы позднеантичного историописания, то не просто заимствовал и копировал их, как это сделали Кассиодор или Иордан. Григорий Турский актуализировал различные историографические концепции при составлении своего повествования. Однако именно поэтому его текст — не столько живые зарисовки из истории раннесредневековой Галлии, сколько результат выбора и адаптации фундаментальных историографических концепций к франкскому материалу.

Свидетельством этого служит также и тот факт, что варварские правители и их окружение — франки (для Григория Турского последний термин имел значение знати, группировавшейся вокруг короля) — не являлись для епископа единственной силой, которая обеспечивала поддержание мира в Галлии^{126}. В его истории именно иерархи церкви устанавливают справедливый порядок и от них зависит поддержание мира не только в своих диоцезах, но и в Галлии в целом, в то время как правители все время конфликтуют^{127}. В этом смысле можно сказать, что для Григория Галлия VI в. ничем не отличалась от позднеантичного мира, в котором зародились и для которого были характерны представления о ключевой роли епископов в деле поддержания мира^{128}. Это позволяет согласиться с выводами историков о том, Григорий Турский писал не историю франков, а, скорее, продолжение истории римской Галлии, в которой значительную роль играли представители галло-римской элиты, ставшие епископами, находившиеся под властью франкских королей^{129}.

Данный раздел можно резюмировать следующим образом. Именно благодаря сочинению Григория Турского у историков создалась картина успешного захвата Хлодвигом Суассона и последующего триумфального шествия франков по Галлии. Однако подобное представление может и не соответствовать действительности. Темы «проклятых королей» и согласия между правителями франков, в качестве гарантов которого Григорий Турский видел епископов, являются центральными в его сочинении, что отличает его от последователей. Среди людей, имевших влияние в Галлии, Григорий видит не только королей, других членов Меровингской династии, а также отдельных представителей галло-римской и франкской аристократии. В его картине исторического развития Галлии важнейшую (если не центральную) роль играют епископы, причем не все, а только те, которые были поставлены каноническим образом и действовали в согласии с другими прелатами Галлии. Григорий Турский подчеркивал, что основой политики державы франков было согласие, а его отсутствие приводило к конфликтам и хаосу[26]. Это напоминает традиционную для Поздней Античности топику, и поэтому возникает вопрос о достоверности картины, созданной им[27].

Хотелось бы подчеркнуть, однако, что опираясь на позднеантичные образцы историописания, Григорий Турский добился большей адаптации приемов и метафор предшествующей эпохи к реалиям раннесредневековой Галлии, чем некоторые его современники. В отличие от Кассиодора, в сочинениях которого мы с трудом можем различить «варваров» через флер позднеантичных образов, у Григория Турского находим индивидуальные образы «плохих» и «хороших» франкских королей, созданные путем адаптации позднеантичных топосов к реалиям франкской Галлии. Более того, образы были не просто адаптированы, а сконструированы так, чтобы обосновать привилегии епископской кафедры г. Тур. Это дает возможность определить задачу для следующей части главы: нужно исследовать различия между картиной Франкского королевства, написанной Турским епископом в конце VI в., и картиной, которую рисуют его последователи в VII в., чтобы очертить основные характеристики смены историографической парадигмы, проявившейся после Григория Турского и совпавшей с поздним периодом правления династии Меровингов (VII — начала VIII в.).