§ 1. Распространение агиографических сочинений в Галлии и их особенности

История» Григория Турского, а также сочинения Фредегара и автора «Истории франков» показывают, что представления о власти изменились в течение правления династии Меровингов, и королевский двор стал играть в них все более важную роль. Одновременно с историографическими произведениями, другой жанр получил значительное распространение среди образованных людей и монахов в указанный период. Речь идет о житийной литературе, появившейся в восточном Средиземноморье с развитием Христианства. Данный жанр стал распространяться в Галлии с V в.; он строился по другим правилам, нежели историографические сочинения, и поэтому информация из житий относительно представлений о власти является интересным дополнением к той картине, которую рисуют истории и хроники указанного периода. Для нашего исследования тема развития монашества, проходящая красной нитью через все агиографические памятники, интересна с точки зрения влияния, оказанного появлением новых монашеских общин на представления о соотношении королевской власти, знати и сакральной природы церкви^{152}.

Первым сочинением такого рода в Галлии стало «Житие» св. Мартина, епископа г. Тура (371–397), написанное в середине V в. Сульпицием Севером, представителем знатного и влиятельного рода^{153}. Жизнь святого явилась важным сюжетом, к которому, хотя и со своих точек зрения, в V–VI в. обратились Паулин Перигорский и Григорий Турский^{154}. После всплеска агиографической литературы в этот период «рождение» новых сочинений пришлось уже только на середину VII в., когда сам жанр получил мощный импульс, а жития — широкое распространение^{155}. В западном Средиземноморье и затем в континентальной Европе, в отличие от восточного Средиземноморья, Малой Азии и Ближнего Востока, главными персонажами подобных житий служили не столько аскеты-пустынники, сколько епископы, т.е. представители церковной иерархии, вся жизнь и деятельность которых была к тому времени тесно связана с королями и знатью. Именно поэтому данные сочинения дают возможность посмотреть на развитие политической ситуации и представлений о власти в VII в. с весьма интересной точки зрения.

После долгого периода недоверия к агиографическим памятникам, характерного для XIX в., в XX в. ученые стали по-новому обращаться к этим источникам. Филипп Делеэ привлек внимание к житиям святых как к историческим источникам, в надежности которых исследователи к тому времени постоянно сомневались^{156}. Прорыв в изучении агиографических сочинений во второй половине XX в. был сделан рядом исследователей. В своих работах ученые показали, как в Поздней Античности епископы и монахи могли использовать святость и тексты о праведных людях в качестве стратегии легитимации собственного положения в бурном и быстро менявшемся мире времени поздней Римской империи, которая поднимала их престиж и давала шанс выразить личное мнение о происходящих событиях^{157}. В 1960-х гг. чешский ученый Граус исследовал жития, проливающие свет на историю Франкского королевства^{158}, и показал, что агиографические сочинения времени правления династии Меровингов можно использовать в качестве исторических источников. Другой важнейшей работой, задавшей тон в обращении к агиографической литературе из Галлии для воссоздания картины прошлого, стал труд о Сульпиции Севере и о его жизнеописании св. Мартина Турского^{159}. Данные исследования показали, что жития — прямая иллюстрация того, как знать и епископы искали поддержку в сакральной силе, которой, по мнению верующих, обладали праведники. Именно они выступили в роли посредников между небесным миром и светской структурой земного общества, недавно лишившейся верховной власти Римской империи^{160}. Такой подход к исследованию агиографических произведений представляется очень важным, и в этой главе информация из житий будет рассмотрена в подобном ключе. Агиографические сочинения, которые являются источником сведений о том, как в позднемеровингский период (VII–VIII вв.) образованные люди представляли властителей и их роль в управлении обществом, создают картину, нуждающуюся в тщательном и взвешенном анализе. Данная картина составляет важное дополнение к той, что рисуют истории и хроники. Авторы житий, как правило, занимали другое положение в обществе, нежели историки, и поэтому их взгляд на события и практику власти отличался от воззрений Григория Турского, Продолжателя Фредегара и автора “Liber historiae francorum”.

После перерыва, последовавшего за появлением нескольких версий жития св. Мартина в V–VI вв., в конце VI — начале VII в. агиографические сочинения стали составляться снова. Их широкое распространение с начала VII в. позволяет дополнить ту картину развития Меровингских королевств, которую современные исследователи реконструировали на основании нарративных источников. Именно в указанное время было написано и стало известным «Житие Колумбана», ирландского монаха, чей вклад в распространение аскетического образа жизни в Европе является темой для полемики среди ученых^{161}. Кроме того, увидели свет другие агиографические сочинения, например, жития королевы Балтхильды, епископов Эдуэна Руанского и Элигия Нойонского, «Деяния короля Дагоберта» и некоторые другие. Все они — важнейшие источники, позволяющие дополнить картину политических и социальных процессов в этот период. Ведь в отличие от уже устоявшегося историографического жанра, который требовал следования канонам, жития допускали большую долю самостоятельности со стороны авторов и позволяли им не обладать теми знаниями образцов историографии, необходимых для написания исторических сочинений. Поэтому их составители могли и не следовать канонам исторического жанра, а их взгляд на исторические и современные события представлял альтернативу воззрениям авторов исторических сочинений.

Исследование роли монастырей в средневековом обществе привело к созданию важной концепции, которую хотелось бы рассмотреть подробнее в связи с нашими изысканиями. Немецкая школа исторических штудий сформулировала концепцию т.н. «имперских монастырей», широко использовавшуюся учеными при описании системы взаимодействия между императорами и церковью в восточных землях Франкского королевства в X в., когда каролинские властители уступили место правителям Салической и последующих династий^{162}. Распространение данной концепции не ограничено немецкоязычными областями Европы, потому что идея особой связи монастырей и королей — центральная для истории средневековой Франции. В особенности это характерно при изучении истории власти французских королей и их отношения к монастырю Сен-Дени. В частности, исследователи детально осветили, как в Раннем и в Высоком Средневековье монастырь Сен-Дени стал опорой королей Франции из династии Капетингов и Валуа и в каком-то смысле даже символом всей французской монархии.

Изучение агиографических сочинений дает возможность более детально обратиться к указанной идее и проверить, когда ее авторы начали рассматривать общины монахов не только как один из элементов средневекового общества, равный по значению другим, но и как интегральную часть структур власти, особые центры взаимодействия между королями и их представителями. Известно, что в меровингский период нельзя найти аббатов при дворе, и из клириков в окружении королей находились только епископы, многие из которых — выходцы из знатных семей. Это было значительным отличием от практики, сложившейся в более поздний — каролингский — период, когда появились родовитые аббаты, уже занимавшие важное положение при дворе^{163}. Для Высокого Средневековья вопрос о взаимоотношении знати и церкви был решен путем разделения полномочий и установления патроната аристократии над отдельными церквями и общинами монахов^{164}.

Однако для Раннего Средневековья данный вопрос осложнялся рядом нерешенных проблем, возникавших при попытках определить сложные отношения между знатью и церковью в терминах уже устоявшихся правовых концепций канонического права более позднего времени. Поскольку вопрос о подчинении многих церквей и монастырей власти епископов и папы, а равно и о влиянии на них представителей знати был для Раннего Средневековья больным, концепция «частных церквей» или «частных монастырей» как особого вида организации стала широко распространенной в результате работ ряда немецких исследователей^{165}. Тезис о фактической независимости монастырей, основывавшихся знатью, трансформировался после трудов Фридриха Принца в концепцию «самоосвящения» (“Selbstheiligung”), к которому прибегали отдельные представители аристократии, стоявшие у истоков создания данных обителей. В соответствии с концепцией, миссионеры и знатные персоны часто утверждали свою независимость от епископов и белого духовенства, объявляя себя «святыми» без санкции со стороны официальной церковной власти^{166}. Построения Принца подверглись критике рядом авторитетных ученых; исследователи утверждали, что основатели монастырей, которых их потомки чтили как святых, всегда были частью церковной иерархии и никогда не претендовали на то, чтобы составлять ей альтернативу^{167}. Проблема соотношения между положением епископов и аббатов поднималась в историографии Раннего Средневековья, и ученые подметили важный момент — часто нельзя с достаточной точностью отметить, были ли основатели монастырей только епископами или аббатами, или объединяли сразу несколько функций^{168}. Кроме того, взаимоотношение между епископами и знатью составило центральную проблему, нуждающуюся в дальнейших исследованиях^{169}. Именно для ответа на поставленные вопросы в следующей главе будут рассмотрены жития VII в.