Путь на Удору

— Только не на Удору, а на Удору, — поправляют меня друзья-коми.

Что за Удора такая? Это — край земли коми, расположенный по верхней Мезени и притоку ее — реке Вашке. В XV веке коми пришли на низкие берега Вашки и заселили ее. По-местному называлась она By-река, а те, кто живет по ее берегам, — вудор. От этого слова, видимо, и произошло название Удор, Удора, Удорский край. Расселение шло медленно, только в начале XVI века появились первые поселения на Мезени. Деревни коми в это время растут вниз по реке, русские деревни — снизу вверх; там, где они встретились, и прошла северная этническая граница удорских коми.

Была прежде Удора одним из самых глухих уголков Севера. Глухим был и Печорский край, но была там великая река, и влекли людей ее полноводье и богатство. На Удору же путь был либо с низовий Мезени, встречь воды, и чем выше, тем мельче река, либо волоком с Выми, притока Вычегды, по речке Ёлве и через волок в Ирву, приток Мезени. Летних же дорог не было, только зимние. И жителей было в обширном крае, размерами под стать иному государству, так мало, что хватило бы всех на одно село в обжитых местах: в XVII веке мужского населения на Удоре насчитывалось менее трехсот человек.

Забытая была сторонка, задвённая.

Теперь как исторический курьез, с улыбкой читаешь в старом путеводителе: «Путешественник, намеревающийся ехать по северным рекам… направляется в далекий, малоизвестный, таинственный край». На прежде недоступную Удору сейчас можно попасть не только самолетом, но и поездом: специальный вагон «Москва — Кослан» следует с воркутинским экспрессом до узловой станции Микунь, а далее вагон прицепляется к другому, более тихоходному составу на ветке Микунь — Кослан, и в итоге через тридцать часов вы оказываетесь на Мезени. Я пренебрег самолетом и пересадками и поехал бесхлопотно в прямом вагоне, полагая, что так интереснее, что в пути удастся познакомиться с удорцами и расспросить про их места.

Но оказалось, что первыми встреченными мною удорцами были не коренные северяне, а люди в этих местах новые. Поначалу показалось мне даже, что сел я в поезд, направляющийся совсем в противоположную сторону. Вокруг были люди южного склада, смуглые, темноволосые, и говорили они не на языке коми, а на славянском. В вагоне на Удору ехали болгары.

О болгарских леспромхозах на Мезени я, конечно, знал, но не ожидал, что встреча с болгарами начнется уже в пути. В вагоне было шумно и весело, люди возвращались из отпусков, отдохнувшие, улыбающиеся, они везли с собой южное солнце и приволье, на столиках стояли оплетенные фляги с молодым вином, люди пели песни.

Мои попутчики — Тодор и Стефан, молодые люди, и пожилой дядя Петро, толстенький усач. Они плохо знают русский, я не знаю болгарского, но все славяне, и друг друга кое-как понимаем. Они возвращаются на работу в лесопромышленные поселки на Мезени и Вашке. Один трелевщик, другой чокеровщик, третий крановщик. Работой довольны, заработки хорошие. Нравится им Север — и леса, и реки, и зима, все необычно для южан, сурово и привлекательно.

Болгарские леспромхозы в Коми организованы в рамках программы СЭВ. В Болгарии нет леса для промышленной разработки, в СССР его большие запасы. Советский Союз готов дать лес, но наша лесная промышленность нуждается в рабочей силе, и Болгария присылает своих людей на работу.

Так и ехали мы по железной дороге, а навстречу нам поезда везли богатства Севера: вагоны с лесом, платформы с углем, цистерны с нефтью. Приехали мы, наконец, на обычную северную станцию, и снова было шумно, весело, прибывших болгар встречали друзья, а невдалеке виднелись каменные дома Усагорска, поселка болгарских лесорубов.

И вот она — Мезень…

Таежной порожистой речонкой в глубине еловой пармы начинается Мезень. Бежит она поначалу с севера на юг, потом круто заворачивает и идет в противоположном направлении, снова за Пыссой делает поворот, теперь к западу, и уже за Лешуконским, приняв свой крупнейший приток Вашку, идет в северо-западном направлении к морю.

В верховье вода в Мезени удивительной чистоты и прозрачности, и еще под Глотовом сохраняет она родниковую светлость. Здесь река мелкая, в песчаных застругах и галечных перекатах. Но уже к Кослану вода темнеет, и фарватер становится глубже, хотя мели по-прежнему следуют одна за другой. Их так много, что никакого судоходства по верхней и средней Мезени не бывает, разве что только весной, в половодье. Поэтому есть два способа передвигаться по Мезени: от одного крупного пункта к другому на самолете либо на попутной моторке.

Хорошо, конечно, плыть по реке на своей лодке — где хочешь остановился, когда хочешь поехал дальше. Но на Мезени все не так просто; в верховье и среднем течении обычны лодки длинные, узкие, плоскодонные, в низовье, где река расширяется и ветерок раскатывает волну, нужна лодка тяжелая, килевая. Поэтому не стал я заранее загадывать о средствах передвижения — раз есть река и люди по ней ездят, то и я как-нибудь не пропаду.

Центр Удорского района — село Кослан на Мезени сравнительно невелико, но сам район обширен, и поэтому на улицах всегда людно. Люди прибывают с аэродрома, с железнодорожного вокзала, моторными лодками по реке. Кого здесь нет: и болгары, и студенты из строительных отрядов, и рабочие леспромхозов, и московские художники. Отсюда, из центра, расходятся пути во все уголки Удоры, преимущественно воздушные.

Кослан — старое село коми, основанное в XVI веке, лежит под высоким зеленым холмом. Так везде стоят поселения по удорской Мезени, начиная с Глотовой слободки, — у береговой полосы под высокими безлесными холмами, по склонам и вершинам которых распаханы поля. Мезенские деревни строились так: сначала вырастал ряд домов вдоль реки, по мере роста населения прибавлялся второй ряд, тоже окнами на реку, потом и третий. Этот порядок рядовой застройки сохранился и в Кослане, но с ростом райцентра не ограничился тремя рядами, а все выше стал подниматься по склону холма, пока не занял вершины, где строят теперь новые каменные здания. Внизу стоят старые добротные шестистенки, на высоких подклетях, шести-семиоконные, под могучими крышами, а на вершине холма подъемный кран укладывает бетонные плиты.

Приезжие люди недолго задерживаются в Кослане. Все куда-то спешат, все торопятся. И я тороплюсь скорее начать путь вниз по Мезени, чтобы узнать эту новую для меня реку.

Первым, кто вез меня по реке, был Леонид Ильич Попов, или просто Леня, рыбинспектор, молодой, но серьезный человек. Ехал он в объезд по своему участку и прихватил меня. Вообще-то не полагается ему брать посторонних, но добрые люди его упросили.

— Ладно, довезу вас до Чернутьева капитально, — сказал Леня. «Капитально» было его любимым словом.

Рыбинспектору надлежит держать свой отъезд в тайне, и Леня ехал со мной под вечер, дабы обратно пройти реку в поздний час, когда могут выехать на незаконный лов браконьеры. На вопрос: «Какая рыба здесь ловится?» — Леня многозначительно ответил:

— Всё здесь есть. Вы еще Мезени не знаете. Это такая река… — И загадочно умолк.

Да, не знаю я еще Мезени. Но как только взревел «Вихрь» и «казанка» под умелым водительством Лени полетела вперед, огибая подводные косы и лавируя на перекатах, понял я, что стоит знать эту реку.

Она была своеобразно красива, непохожа на другие виденные реки Севера, со своим ясным, открытым «лицом». Берега ее спускались лесистыми увалами, а неширокая сравнительно река казалась просторной в своем русле в окаймлении золотистых песков. Река прихотливо виляла, открывая все новые живописные картины, хотя и была местами столь мелководна, что винт зарывался в песок и мотор сердито рычал.

Как завиднеется впереди голый зеленый бугор — значит, там и деревня. Прошли Разгорт, с реки видны дома Усагорска. А вот и лодочная пристань с болгарским флагом, и сами болгары — с бережка удят рыбку.

Дальше высокие лесистые берега, и новая деревня — Нижний Вылиб — выстроилась над берегом стройным рядом своих домов окошками на реку. Ревет мотор, подскакивая на мелях, сердито чихает и пускает сизый дым, а Леня, сбавив скорость, закладывает новый вираж и, выйдя к приглубому берегу, дает полный газ, и летят мимо лесные берега и пригожие местечки, которые неспешно осмотрел бы с обычной весельной лодки. Но кто же теперь ездит на весельной лодке? Только разве на прудах в парках культуры. А здесь, на реке, хоть и мелководной, никто теперь не представляет езды без мотора, словно и не ездили никогда иначе.

Когда-то мои друзья путешествовали по Мезени с мотором «ЗИФ» первого выпуска, и все смотрели на них и удивлялись. Река была тихая, пустынная, лодок встречных было немного. А теперь стала Мезень как хорошая проезжая дорога, где у каждого жителя свой индивидуальный транспорт: мотор в каждом хозяйстве, и часто не один.

Течет неспешно Мезень в меженную пору, и снуют по ней лодки. Вот старик проехал, в носу лодки сидит столбиком, выставив острые уши, черно-белая лайка. Вот лодка, полная народа, человек десять в ней, издали машут нам, чтобы сбавили обороты, не заплеснули их волной. Вот лодка с копной травы, в ней сидит бабушка, моторик хотя слабенький, а ничего — тянет. Вот пацаны куда-то едут. А вот два чудака плывут вниз по течению в маленькой надувной лодке, непонятно, как они в ней поместились. Таких в любых уголках Севера встретишь — туристы, а Мезень для них река идеальная — по ней плыть спокойно и удобное место для стоянки легко найти.

Леня же нигде не собирается останавливаться и летит вперед быстрее катера. Промелькнула лесная деревенька. Вид ее таежный, как у старой коми-деревни, в которой жили рыбаки и охотники.

Но давно нет таежной глуши на Мезени. Вот большое село Селиб, где находится леспромхоз. На берегу стоит неведомо как проехавший по сыпучим песчаным дорогам «Москвич».

Еще несколько поворотов и мелей — десяток километров для «Вихря» пустяк, — и показались высокие зеленые холмы, значит, там и деревня. Это и есть Чернутьево. Леня по известным ему соображениям пристал в стороне.

— Ну как, понравилась Мезень?

— Капитально!

— Вы Мезени еще не знаете, — снова повторил Леня и мечтательно добавил: — Вам бы в верховье подняться, километров на двести, там бы вы узнали, что такое Мезень…

Дернул шнур, взревел мотор, и умчался Леня по своим делам, а я остался один на чернутьевском берегу.

Прибывая в незнакомое селение, да еще в вечернюю пору, всегда испытываешь некоторое чувство неловкости: как-то устроиться в деревне, где ты никого не знаешь и тебя никто не знает? Но всегда все как-то образовывается: радушный народ живет на Мезени. Живут здесь люди просторно, и всегда можно, никого своим присутствием не стесняя, найти у добрых хозяев и сеновал, и самовар.

Вечером почти все сельское население ушло в кино, и дома остались одни старики. Кино бывает три раза в неделю, телевизоров пока еще нет (ретрансляционная линия только строится), и новые фильмы здесь стараются не пропускать. Если тебе надо найти нужного человека — подходи к клубу к восьми часам, там его и встретишь. Я приехал, когда кино уже началось, улицы села были пустынны, расспросить было некого, а бабушка, у которой я определился на постой, по-русски говорила плохо и ничего объяснить толком не могла.

Утром я знакомлюсь с первым на пути селом коми. Кослан тоже село, но значение райцентра сильно изменило его облик. В Чернутьево же колорит северного села сохранился. Стоит оно в некотором удалении от берега, на песчаной террасе под зеленым холмом. По склонам и вершине холма распаханы поля, засеянные овсом с горохом (на силос): зерновых культур на Удоре теперь не сеют, совхозы развивают животноводческое хозяйство.

Верхний конец села идет вдоль глубокого оврага — это его старая часть. По местным преданиям, в старину Чернутьево стояло за оврагом и не было видно с реки, будто бы боялось местное население лихих людей, разбойников. В старой части села еще сохранился дом, наполовину вросший в землю, на конце кровельной слеги под карнизом вырезана дата — 1840.

Я всегда с большим интересом присматриваюсь к деревенской архитектуре. Облик села — срубы изб, порядок их расположения — может немало рассказать о жизни живущих здесь людей. И я вижу, что живут люди прочно и основательно. О мезенском деревянном зодчестве, особенно в низовье реки, я много наслышан, но и здесь, в верховье, в крае, некогда глухом и бедном, тип мезенского жилища тоже своеобразен. Как правило, преобладает на Удоре рядовая застройка. Срубы обычно шестистенные, фактически это две избы под одной крышей с боковой горницей и крытым двором. Тип такого дома сложился исстари, но примечательно, что и новые избы рубятся по старому плану, разве что размеры крытого двора сокращаются: большой двор нужен был раньше, когда на повети стояли телеги и сани, а внизу держали лошадей. И еще — крышу стараются крыть не тесом, а шифером.

Есть еще одна особенность в облике мезенской деревни, характерная также и для Пинеги и почти не встречаемая на Северной Двине и Онеге, — это амбарчики. Крыша у них на два ската, навес рубленый, перед дверью с накладным замком, запираемым огромным ржавым ключом, мостки. Амбарчики стоят где-нибудь на окраине деревни стайкой в живописном беспорядке, словно маленькие избушечки «на курьих ножках»: ставятся амбарчики на столбики для сохранения зерна от грызунов.

В Чернутьево находится отделение косланского совхоза. Есть здесь молокозавод. Разгружают алюминиевые фляги шутливые бородатые ребята, явно не местного вида, — студенты из Москвы. Куда только не едут они в «трудовом семестре»! На Севере встречаешь их в самых отдаленных уголках.

— Идите к Людвигу Семеновичу, управляющему, — советуют они. — Он вас отправит. Вон он на берегу.

Надо мне двигаться дальше: впереди еще пятьсот километров. Иду к управляющему по сырому родниковому берегу, размышляя попутно, почему коми так любят непростые имена. Я уже успел познакомиться с Леопольдом и Альбертом, с Венерой и Матильдой, а теперь — Людвиг…

Управляющий отделением совхоза оказался человеком молодым, точнее говоря, был он только исполняющим обязанности управляющего, временным заместителем, а так был студентом-практикантом сыктывкарского сельхозвуза. Но потому, что все-таки был управляющим и дела вел исправно, величали его по имени-отчеству.

Меня он выслушал очень внимательно, как человек, умеющий обсуждать и решать дела (я просил лодку до следующей деревни), и сказал:

— Мало кто ездит туда — мелко… Вот завтра у нас машина пойдет — пожалуйста.

Коли отправишься по реке, где нет регулярного пассажирского сообщения, то никакой оказией пренебрегать не следует.

Наутро ехали мы песчаной дорогой по сосновым холмам, по борам-беломошникам, спускаясь в низины с ручейками и снова взбираясь на холмы. Путь шел верхней террасой над Мезенью, и речная низина постоянно синела слева, а порой сверкала сама река. Тракт этот обозначен на картах, но используется в основном зимой, в летнюю же пору только на отдельных участках: мешают болота.

Народу поначалу набралось полон кузов, но все сошли на лугу на сенокос, и в деревню Мелентьево приехали только мы с шофером.

Деревня стояла на высоком песчаном берегу одним рядом домов и сразу заворожила своей тишиной и уединенностью. Внизу на перекате играла и серебрилась Мезень. К машине подошла женщина-бригадир, заговорила с шофером по-коми. Я переждал, пока они поговорят о делах, подошел, объяснил свое положение. Женщина, не удивившись, сказала:

— Мои ребята поедут рыбачить и вас прихватят. Ступайте к тому дому.

Я пошел к указанному дому, скинул рюкзак, сел на перевернутую лодку. Ясный, знойный, совсем не северный день. Дремотная теплынь разлита в воздухе, и не хочется никуда торопиться, а просто побыть у воды, у лесной реки, в одной из разбросанных по Северу милых деревенек.

Вышел из соседнего дома человек в майке, подошел, поздоровался, подсел рядом.

— Едете?.. А я в отпуске здесь отдыхаю. Скучно… разве за грибами сходишь…

Ему, местному уроженцу, работающему ныне в людном городе, уже кажется скучной родная деревенька, и он радуется, что через три дня вернется к своей привычной жизни, к работе, друзьям. По-разному устроены люди: одни стремятся к тишине, к приволью от шума и скученности больших городов, других тяготит слишком спокойная жизнь.

А хозяйка зовет попить чайку перед дорогой. Но это только называется «попить чайку», на деле предлагают тебе целый обед из ухи, жареной рыбы, картошки, соленых грибов, молока. Неловко себя чувствуешь: ведь ничем ты не заслужил, чтобы тебя, совершенно незнакомого человека, потчевали обедом, но и отказываться нельзя — таков уж обычай северного гостеприимства.

— Вы кушайте, у нас все свое, непокупное, — потчует хозяйка.

И сидишь, и слушаешь рассказ пожилой вдовой женщины, у которой два сына школьника, а старший — беда! — погиб от несчастного случая на охоте, в армию как раз ему было призываться. Она и бригадой управляет, и своим хозяйством, и рыбу сама ловит.

Деревенские ребята-коми всегда вежливы, стеснительны и неразговорчивы. Они без лишних слов напяливают треухи, забирают удочки, туесок с червями и идут к лодке. Жарко и в рубашке, но здесь принято на воде одеваться «капитально» — хорошие дни не часты, по ним мерить нельзя. Лодки в деревнях оставляют на берегу спокойно, моторов не снимают, да и бачок не всегда прибирают — тут люди честные, да и дома, уходя, не запирают, а просто прислоняют к двери палку.

Хозяйка проводила нас до берега, проследила, чтобы я устроился удобно, ребята без всяких хитростей — дело привычное — запустили мотор, и уже позади деревенька, промелькнула она в моем пути скоро, а помнится долго, помнится доброта Анны Дорофеевны.

Но вот иной стала Мезень. Исчезли окаймлявшие ее полосы песков, пошла она в низких берегах с подступающим к воде лесом, с узкими пожнями, зеленой полосой тростника и кувшинками вдоль берега. Чайка над водой показалась, не видел я их раньше, и река стала глубже.

— Хорошо здесь рыба ловится? — кричу ребятам сквозь шум мотора.

Те кивают.

— Какая?

— Окунь.

Плёсы сменяют друг друга, и за каждым поворотом открываются новые рыбацкие места, пока не расступится лес и не начнутся луга. На возвышенном берегу раскинулась деревня Мучкас. Под деревней каменистый быстрый перекат. Ребята осторожно причаливают в камнях, говорят, что здесь можно половить хариуса, и уезжают обратно.

На берегу возле магазина стоят еще двое путешественников: те самые чудаки, что плыли в маленькой надувной лодке. Стоят обросшие ребята в свитерах с самым независимым видом, и, конечно, почти земляки — физики из Пущино. Им проще, чем мне: сели в свою замечательную лодочку и плывут себе, где понравится — поживут, поудят рыбку — и дальше. Приглашают ребята в гости — их палатка за деревней.

Пожалуй, здесь самое удаленное место от крупных населенных пунктов на удорской Мезени. Жизнь тут тоже тихая, размеренная. Люди заняты сенокосом, мало кто ездит по реке, объясняют мне, разве что поедет кто встречать гостей в Пыссу, как раз кто-то собирается дня через три… Мне показывают дом старичка пенсионера, который может за плату отвезти куда угодно. У старика на крыльце собрался народ. Начинается разговор о том, о сем. Разговор неспешный, хозяин не торопится с решением. Договариваемся на утро — оно всегда мудренее.

Иду к туристам. Красив и самобытен здесь пейзаж: река шумит на перекате, огибая деревню, леса со всех сторон обступили селение, оставив немного пространства для полей и лугов. На узкой береговой полосе пасутся кони. Чтобы они не разбредались и не топтали покосов, привязаны они цепями к колышкам, вокруг которых щиплют травку, как козы. Вдали вьется дымок костра — там туристы.

Наступает тихий прозрачный северный вечер. В одиннадцатом часу еще светло. Свежеет, сыреет. На плёсе всплёскивает рыба. Первый ночлег под открытым небом. Варим уху, разговор заходит далеко за полночь.

А наутро, едва солнце встало, надо идти в деревню — здесь жизнь начинается рано. Старик уже возится у лодки, значит, решился ехать.

И снова трещит мотор: привычная музыка моего путешествия. Туристы только поднялись, вышли к реке, машут мне, я им, и уже проплывают мимо новые берега с узкими пожнями и небольшими зародами. Река довольно широкая, но снова мелководная, просматривается дно, часто натыкаемся мы на мели. Но вот начинается такой песчаный перекат, где и мелкосидящая лодка с мотором не проходит.

— Здесь реку на машинах переезжают, — говорит старик, указывая на деревеньку в несколько домов на левом берегу.

Мы беремся за шесты и так с километр проходим по течению.

И дальше мелка река, с узким извилистым фарватером. Проходим деревню Патраково. Стоит она за песками на высоком косогоре, вид оттуда открывается как с птичьего полета. Ниже — Политово, эта деревенька у воды под зеленым холмом и смотрится весело. А впереди по склону высокого холма видны уже домики Пыссы.

Сижу я в доме у хороших людей, пью чай с рыбником, разговариваю с хозяевами. Хозяин мой человек не местный. Интересно порой складываются людские судьбы. Южанин, родом из Ялты, поехал на Север по комсомольской путевке, думал посмотреть новые места, подзаработать, а остался жить постоянно, женился, построил дом, обзавелся хозяйством.

— А все-таки, Альберт, что же держит?

— Жена на юге жить не хочет, говорит, больно жарко, — отшучивается он.

— Да ты сам не поедешь, — вмешивается жена, веселая, бойкая женщина.

— В отпуск поеду… Поедешь в отпуск с семьей, — обращается он ко мне, — поживешь месяц — и опять сюда тянет. Здесь что… возьму лодку, поеду за рыбой, снег выпадет — с собакой в лес. Работа, конечно, тоже… привычная, и заработок… Нет, теперь уж я северянин!

Пысса — последнее крупное село удорской Мезени. Ниже в восемнадцати километрах будет деревня Латьюга — этническая граница коми и граница Удорского района. Дальше через сорок с лишним километров стоит Родома, а за ней другие русские деревни с такими же домами, амбарами, лодками, с такими же приветливыми жителями.

Все поселения по удорской Мезени расположены красиво, но Пысса особенно живописно. Река к Пыссе идет прямым плёсом и, приняв значительный приток, речку Пыссу, круто заворачивает вправо, огибая высокий холм. Когда-то в XVII веке был тут починок, то есть стояла одинокая охотничья избушка, но вскоре люди стали здесь жить постоянно. Выжигали лес под пашни, расчищали луга, промышляли охотой и рыбной ловлей. Стало тесно в Большой Пыссе — часть жителей перебралась за реку, основав там Малую Пыссу.

Село Большая Пысса построилось по склону высокого холма, заняв его до самого верха, где рядовым порядком, где, в зависимости от рельефа местности, беспорядочно. Издали кажется, что дома стоят уступами, почти как горские сакли, и в самом деле, есть нечто похожее: где была удобная площадка, там и строились.

Старая часть села — над устьем Пыссы, где на острове возвышаются старые ели на древнем погосте. Здесь скат холма более полог, и можно, не карабкаясь по тропинкам, взойти на вершину холма.

Вокруг безбрежное лесное море, прорезанное речной долиной, угадываешь по голубой дымке, где течет Мезень, как идет она, обогнув пысский холм, уходит вдаль, в прекрасную неизвестность.

Верхняя часть холма распахана под поля кормовых трав и картофеля. Недалеко и аэродромная площадка. Но местные самолеты ходят только в пределах своего района, и в соседнюю Архангельскую область мне не перелететь, чтобы продолжить свой путь по Мезени. Зато могу я отсюда попасть на Вашку и побывать на главном притоке Мезени и главной реке Удоры, потому что с Вашки Удора и началась.

Вашка иная, чем Мезень, хотя тоже мелководна и в летнюю пору несудоходна. По Вашке нет такого красивого расположения деревень, как по удорской Мезени, поселения стоят обычно на плоских берегах, но зато интересны сами деревни.

Исторический центр Удоры — село Важгорт. Отсюда шел зимник на Пинегу, в Карпогоры, здесь с давних пор устраивались ярмарки, где торговали пушниной, дичью и рыбой. Доныне сохранились в селе старые торговые склады с бревенчатой галереей и бывшие двухэтажные дома купцов с лавками.

Дома в вашских деревнях стоят кучно, в тесном единстве, создавая впечатление деревянного городка. Есть красивые избы, украшенные коньками на крышах, резными причелинами, курицами — кронштейнами, поддерживающими водосток. А если зайти в избу и присмотреться к крестьянскому быту, чего там не увидишь: щепяные короба для сена, корзинки для грибов и ягод, заплечные пестери, туеса из бересты самых различных размеров — от бочоночков для засолки грибов до маленьких берестяных баночек, расписные сундучки и прялки, а порой и старинные легонькие сани, тоже расписные. Из дерева здесь делают чудесные вещи. Вашка — поистине огромный этнографический музей.

И еще примечательно: хотя край этот отдаленный и попасть сюда можно только самолетом, край этот людный. Людные деревни, много молодежи, строятся новые дома. В жизни деревень нет суеты и вечной спешки, к которым привыкли горожане, идет своя размеренная трудовая жизнь, жизнь, всецело связанная с северной природой, и люди, удорцы, любят эту жизнь, свой привычный мир — реку, которую каждый знает, как знакомую тропинку, и дальние лесные пространства, и все деревни на сто километров, в которых известен каждый житель.

Пожалуй, Вашка выглядит «камернее» Мезени. На Мезени простор больший, там ощутимо, как река, сбегая книзу, набирает силу, а Вашка — приток, но приток главный, и для Удоры — место важнейшее, традиционное, и она вправе добавить слово в мой рассказ.