Мезенские красные щелья

Всегда красивы высокие речные берега, придают они реке величавый, торжественный вид. Как выразить впечатление от этих могучих красно-кирпичного цвета стен? Под ними идешь по неширокой прибрежной полосе и в самом деле как под стенами древнего города. Верх их порос лесом, фигурка человека, стоящего наверху, кажется крошечной. Под стать им и река, и дали речные. Горы высокие, дали широкие — простор эпический, таит он в себе невысказанный сказ, доселе не пропетую песню. В богатырском молчании застыли берега, и только легкий шорох, как шепот, от скатывающихся по круче камешков нарушает молчание.

Далеко тянутся высокие щелья, прерываемые распадками, оврагами — ущельями, по-местному. Так и называется первая деревня вниз за Лешуконским — Ущелье. Возле деревни за оврагом лежит ровная площадка, обсаженная с четырех сторон рядами старых лиственниц. Сколько лет этим великанам, двести, триста? Не сами выросли эти огромные деревья, а посажены человеческой рукой. Был здесь когда-то монастырек, Ущельская пустынь. Почему она здесь возникла?

Факты истории монастырской колонизации помогают понять нам, в частности, сухопутные и водные пути средневекового Севера. Как попадали прежде на Мезень? Был, конечно, морской путь, но был он дальним и небезопасным. Обычный северный путь в прошлом — по притокам больших рек с волоком на водоразделе. Мы уже знаем, что близко сходящиеся притоки главных рек Севера часто носили схожие названия: Пукшеньга Двинская и Покшеньга Пинежская, Пижма Мезенская и Пижма Печорская. Так и Пинежская Ежуга сходится близко с Мезенской Ежугой, той, что впадает близ Ущелья, и Зырянской Ежугой, впадающей в Вашку. Грунтовые дороги также прокладывались по местам древних волоков. Одна из дорог с Пинеги на Мезень шла вдоль двух Ежуг.

Очевидно, этим путем в начале XVII века пришел на Мезень монах Иов и близ устья Ежуги на приметном месте, где мы сейчас находимся, основал пустынь. Судьба Иова трагична: он был убит разбойниками.

Разбойники на Мезени… Это историческая загадка: откуда они в этом тихом крае? Правда, в так называемое «смутное время» разбойничьи шайки рыскали по Северу, но Иов погиб в 1625 году. Было бы странно, если бы такое чрезвычайное событие, как налет разбойников на мезенские волости, не оставило следов в народной памяти. Действительно, событие это отразилось в преображенной, фантастической форме — в мезенской сказке о разбойнике Зажеге (или Зажегине).

Существует несколько вариантов этой сказки, суть их сводится к следующему. Разбойник Зажега, как положено сказочному персонажу, наделен колдовской силой: он знает заговорные слова, умеет «уходить в воду». Последнее, в нашем понимании, может означать, что разбойники умели скрываться после своих дерзких налетов на селения. Противостоит злодею крестьянин-богатырь по имени Пашко (или Павел, Павлик — ласковым уменьшительным именем в народе называют силачей). Пашко мирно пахал ниву на своем богатырском коне. В это время по реке со своей шайкой плыл Зажега. Он сказал заговорное слово, и конь остановился как вкопанный. Пашко погнался за злодеем. Зажега ушел на Пезу. Там он почувствовал себя в безопасности и стал варить кашу. Только вдруг каша окрасилась в кровавый цвет. Появился Пашко, он нагнал разбойников и перестрелял их из лука (за что был прозван Туголуким), а Зажегу схватил и кинул в костер. Зажега пытался выйти из огня всякой гнусиной, но Пашко бросал его снова и так сжег Зажегу.

Если мы сведем воедино быль и сказку, реальное убийство Иова и фантастическую расправу над Зажегой, то сможем более или менее достоверно восстановить события давнего прошлого. Какая-то шайка разбойников бродила в XVII веке по Мезени и была истреблена местными крестьянами. Во главе крестьян стоял сильный, всеми уважаемый человек, некий Павел из Юромы. Крестьянский отряд шел по пятам разбойников, гнал их вниз по реке. Спуститься к морю разбойники не могли — в Окладниковой слободе находился административный центр края, там жили стрельцы. Пеза, правый приток Мезени, в то время была ненаселенной рекой, но по ней проходил путь в Печорский край. Здесь можно было поживиться грабежом, а затем пробраться в печорские волости. Но мезенские крестьяне, опытные следопыты-охотники, выследили врагов, напали на них врасплох и всех перестреляли из луков. Лук в XVII веке на глухой Мезени был основным охотничьим оружием. Благодарная память народная окружила имя Павла почитанием как местного богатыря, защитника слабых. Навеки был проклят разбойничий атаман, прозванный Зажегой за то, что грабил и жег мирные деревни, — каждый год по установившейся традиции в память победы над злодеем пылали по Пезе огромные костры.

Так причудливо сплетается порой сказка с былью, и по истечении времени все больше быль обрастает сказкой, так что трудно становится разделить их. Но в основе своей народное предание не может быть недостоверным. Не было в мезенском крае своих летописцев, но сохранился отзвук давних событий в образах народной фантазии.

Вот так шла-текла Мезень по тихому Лешуконью, а теперь, набрав силу, открылась во всей поэтической шири, и громче зазвучал ее голос, послышался напев старинных сказаний…

Она еще о многом расскажет нам. Послушаем.

Если судить по названиям мест, то не бывавшему здесь человеку покажется, что Мезень состоит из гор и ущелий. За деревней Ущелье, ниже устья Ежуги, будут Нисогоры, куда выходит старый пинежский тракт, далее по правому берегу — Кельчемгора.

В тот день, когда я прибыл в Кельчемгору, подул резкий северный ветер. Он рвал, свистел, гудел, нес черные тучи. Мезень взъярилась крутыми волнами, лодки не решались выходить в такую погоду. «Зарница», судно скегового типа на воздушной подушке, с плоским корытообразным днищем, тряслась на гребнях волн, как машина на неровной дороге. Неуютно в природе, мрачно, серо, холодно. Но то, что предстает взору в этих разбросанных по округе небольших деревеньках, заставляет забыть о непогоде.

Кельчемгора — общее собирательное название «куста» деревень: Кольшино, Заручье, Мокшево, Заозерье, Шелявы. Во многих мезенских деревнях я уже побывал, все они были хороши по-своему, но, пожалуй, с Кельчемгоры начинается тот классический тип мезенской деревни, который поставил ее на почетное место в истории народного деревянного зодчества. То, что я видел до этого на Мезени и на Вашке как редкость — красивые дома с коньками, резными причелинами и ветреницами, расписными фронтонами и ставнями и прочим разнообразием архитектурных мотивов, — здесь в изобилии.

Когда попадаешь в мезенскую деревню и видишь эти избы, амбары, колодцы, мостики через ручьи, баньки, поленницы дров, восхищаешься художественным вкусом северян. «В хорошем хозяйстве — и это поражает в севернорусской деревне — даже поленница, сложенная из ровных березовых плах, выглядит архитектурным сооружением», — писал исследователь народного искусства А. Чекалин. Это верно подмечено. Даже поленницы дров — на Мезени их называют «кострами» — входят составной частью в деревенский архитектурный ансамбль.

Здесь настоящий культ дерева. Культ и в смысле культуры, которая проявляется в любом творении из дерева. Культ и как почитание дерева, идущее от времен славянской древности. Северные деревни, как правило, не озеленены — слишком много леса вокруг, но отдельные примечательные деревья берегутся и сохраняются, как видели мы уже в Палощелье. В Кельчемгоре, в деревне Заручье, прямо среди улицы стоят огороженные старые лиственницы — листвы, по-местному. Древние это деревья, у подножия их вырос кустарник, ало пламенеет рябинка, это своего рода скверик на сельской улице. Вроде бы ненужный, вроде бы не на месте — посреди дороги, мешая проезду, — а стоит в дедовскую память.

Древние славяне верили, что у дерева добрая душа. Они были правы по-своему: все, что делал человек себе на потребу — жилье, бытовую утварь, сани, лодки, — давало дерево. Быть может, почитание дерева отразилось в распространенном прежде обычае ставить обетные кресты. Нигде, кроме Мезени, нет на Севере такого их обилия. Они значительной высоты — в четыре, шесть метров и стоят в самых разных местах — и возле домов, и над речным берегом. Среди них есть подлинные произведения искусства, которые могли бы украсить любой музей. В почитании обетных крестов переплелись языческие и христианские обычаи. У иных народов есть обычай сажать памятные деревья. На Мезени, близ Полярного круга, деревьев не сажали, здесь ставили крест, который имел тот же символ, что и дерево.

По Кельчемгоре ходишь как по музею — интересных экспонатов здесь в изобилии. Я любуюсь ладным рядком домов в Мокшеве, укрывшемся от ветров в ложбине, хожу по Заозерью, притулившемуся под высоким зеленым холмом, рассматриваю дом В. Я. Клокотова. У дома яркими цветами расписаны ставни, а на фронтоне, по традиции, изображены «лютые звери» — львы. И в соседних Шелявах местный умелец тоже расписал фронтон своего нового дома львами, но не теми фантастическими зверьми, которых изображали прадеды, а вполне реальными, срисованными с картинки. Захожу и на старое кладбище, где надгробия двух типов: высокие резные кресты и четырехгранные столбы с вырезанной надписью. Хмуро, уныло, бушует ветер над северным краем…

Просты здесь места, и вовсе они кажутся неприглядными в непогоду, но есть теплота и задушевность в этих деревеньках, где прямо на улицах пасутся кони и редок заезжий, нездешний человек. Хозяйка, у которой я остановился, убирает с приусадебного участка снопики ячменя.

— Как же, — поясняет, — пшеничная мука продается, а ячменной нет. Шанежки ячменные куда как хороши.

И за чаем потчует ячменными лепешками, действительно очень вкусными, и течет неспешная беседа о житье-бытье. Гудит ветер на улице, задувает в окна, тоненько дребезжат стекла, а тебе хорошо и тепло среди северного радушия…

За Кельчемгорой, за мелями, песками, полоями, вниз по обманчиво широкой реке, где пройти можно только по узкому каналу, вымытому земснарядом, стоит в распадке между высоких холмов, срезанных береговым откосом, старинное и на Мезени хорошо известное село Юрома.

Юрома — одно из самых старых мезенских сел. Уже в XVI веке в ней насчитывалось около ста дворов, по тем временам небольшой городок. Недаром про свое село юромцы сложили шуточную запевку:

Нашу Юрому-деревню

Можно городом назвать:

Семь дорог, пятнадцать улиц —

Долго ездить-спровожать.

Конечно, Юрома вовсе не так велика и имеет вид обычной мезенской деревни с тесным порядком домов. Но славна Юрома. Немало талантливых людей дала она: умельцев-плотников, резчиков по дереву, сказителей былин. Из Юромы вышел профессиональный художник Н. А. Шабунин, обучавшийся в Петербурге. На одной из его картин изображено родное село, вытянувшееся двумя рядами домов вдоль берега между двух холмов, из которых самый высокий на устье речки Юромы называется Быком.

Когда выйдешь за село, поднимешься в гору, в поля, окинешь взглядом окрест, понимаешь, сколь давно живут здесь люди и сколько труда вложено ими в эти поля и луга. Ведь когда-то везде по мезенским берегам был лес. Лес выжигался под поля, кустарник вырубался под луга, шла нелегкая борьба человека с суровой природой. Сурова была природа и скудна земля, не колосились здесь золотистые нивы, а росли в полях низенькие редкие колосья. Часто не хватало людям хлеба, корма скоту. Но жили мезенцы крепко — прочно укоренившись на обжитом месте, обстроившись прочными избами. Видно это и по Юроме, и по ближним деревням, которые тоже скрыты от свирепых ветров в лощинах. В одной из деревень сохранились остатки набережной, укреплявшей берег. Здесь снова поражает нас строительное мастерство мезенских плотников, встарь славившихся на Севере. О их работе слагались сказания. Одно из них — «Повесть об Иване Семенове», знаменитом мезенском плотнике XVII века.

Как и всякая средневековая повесть, не лишена она чудес. Во сне является плотнику святая Екатерина и повелевает соорудить монастырь в указанном месте. Следуют реалистические картины жизни мезенского крестьянина: Иван выжигает ниву, водружает крест на юромской церкви, ставит дом в деревне Жердь. Действие повести развивается тягуче-медленно. Иван видит сон, и снова сон (из которых самым замечательным является видение ада — в аду грешники носят из лесу дрова). Повесть обрывается на одном из снов.

Где же мезенский плотник задумал поставить монастырь? Иду вниз по реке и пытаюсь угадать. Выхожу на высокий холм с плоской вершиной. Вид открывается великолепный: река течет в пространной долине, украшенная зелеными островами. На той стороне — деревня, встают красные щелья, по нашему берегу идут покрытые лесом холмы, вдали снова щелья, и деревня над ними. На похожем возвышенном месте поставил свою келейку Иов, убитый разбойниками. Он не был северянином и по традиции монастырского строительства выбрал место видное и красивое. Мезенский крестьянин рассуждал иначе, более практично. Он не прельстился возвышенным местом, продуваемым всеми ветрами, а нашел в шести верстах ниже Юромы удобный распадок среди мягко ниспадающих холмов, место тихое и уютное. Для большого селения оно не подходило, но для маленького годилось. Кажется, недолгое время здесь, действительно, был скит, а в дальнейшем и поныне деревенька в несколько домов, которая называется Екатерина. Первоначальный замысел плотника Ивана не удался, но доброе дело его не пропало, не зря он чистил ниву и готовил место под жилье — здесь стали жить люди. Маленькая деревенька, проедешь мимо — внимания не обратишь, а оказывается, связана с ней целая повесть, уникальный памятник северной письменности.

А сегодняшняя жизнь — она рядом, в тех же исторических деревнях, которые обстраивал Иван Семенов и его потомки. Плотник — и поныне уважаемая и существенная профессия на Мезени. По всему течению реки и в Юроме видим мы, как рубятся новые дома, подновляются старые, строятся новые школы и клубы, возводятся хозяйственные постройки. Тем и удивителен Север, тем и своеобразен он, что новое и традиционное в нем рядом. Они не противоречат друг другу, а скорее дополняют друг друга, как и новая обстановка изб со всевозможной бытовой техникой сочетается с традиционным обликом северного дома, выдержавшего вековое испытание на прочность. Так и повесть об Иване Семенове дополняет и расширяет наше знание о мезенском крае, свидетельствует о высокой талантливости северных древоделов.

Мезенские деревни имеют вид суровый и… само слово просится — красивый. По-разному они расположены. Кеслома лежит в распадке между щельями. Палуга над щелью. Азаполье на понижении щельи, сходящей в низкий берег. Целегора, как название показывает, на высоком берегу. Одни деревни сбились в кучу, как табун коней, другие выстроились в дружную шеренгу, крепко и недвижимо. Перед домами стоят амбары, иные над откосом берега, на сваях, с широким предмостьем, на котором сложены кострища — поленницы дров.

Никогда не наскучит вид красных мезенских берегов, зелени лесов, синевы неба и вод, золота песков, особенно если после нескольких хмурых дней проглянет солнце и преобразит окрестности. И веселеет, и улыбается та природа, которую называют суровой. Да она вовсе не сурова, таков ее характер, широкий и щедрый: если ветер — так уж ветер, если хорошая погода — глаз не оторвешь, не нарадуешься! И все в природе веселится и играет: семга на плёсе выпрыгнула, стая гагар налетела, зашумели кулички на отмелях…

На вершине желтого холма среди сжатого поля у деревни Погорелец стоят три мельнички — тоже мезенская достопримечательность. Их когда-то много было на Севере, а на Мезени всего больше. В Азаполье, говорят, их было шестнадцать. Стоят они всегда за деревенской околицей на высоком месте и украшают своим видом деревенский пейзаж. Ветряная мельница — доброе сооружение, издали совсем игрушечное, затейливое.

Мезенские мельнички относительно невелики размерами, хотя среди разных типов мельничек-столбовок они самые крупные. Поставлены они на ряжевые срубы (ряжевая рубка — с просветами между венцов). Сруб довольно высокий, вверху переходящий в пирамиду. Впечатляют крепкие замшелые срубы своим выразительным графичным силуэтом. Наверху — мельничное помещение в виде рубленой клети, куда ведет лесенка, которая не доходит до земли. Сейчас и крылья, и лесенки у мельниц прогнили и отвалились. Если не без доли риска вскарабкаться наверх, то сначала попадаешь на крытое крылечко, куда прежде заносили мешки с зерном. Внутри мельничной клети выделяется мощный осевой столб большого диаметра, вокруг которого поворачивалось мельничное помещение. Ось от крыльев через зубчатую передачу вращала жернова. Все сработано прочно и не без изящества.

Есть своя трогательность в облике этих отслуживших свой век ветеранов. Весело они вертелись когда-то по мезенским берегам, и, глядя на них, радовались люди — они работали, значит, был урожай. Если неподвижно чернели их силуэты, говорило это о неблагополучном годе. Но, как ни жаль мельниц, миновала их пора. Заброшенные, ставшие ненужными, ветшали они и падали. Осталось их на Мезени всего шесть, и я надеюсь, что сберегут их, как и все ценное, оставленное нам предками.

Путь мой по нижней Мезени — где водой на «Зарнице», где пешком по берегу. Особенное удовольствие идти под красными стенами берега. Есть дорога и поверху, но она в удалении от берега, разбита тракторами и скотом. А здесь, под щельями, по неширокой полосе, дорога идет твердая, наезжены колеи — машины тоже предпочитают путь низом. И идти приятно — все время река рядом. В песках она, в полоях, тиха речная гладь, часами пустынны плёсы. Приятно и потому, что не однообразен путь: в ущелье из ручейка напьешься, ягод в лесу пособираешь — в борах весь подстил алый от брусники.

Идешь, не торопишься. Сзади раздается шорох. Думал — собака бежит, смотрю и удивляюсь: зайчик меня обгоняет и не боится — скачет тихонько впереди, присядет, посидит, ушками похлопает, я подойду поближе — опять поскачет и опять посидит. То ли не боится человека, то ли не замечает меня косой. Но насторожился, кинулся в сторону, обежал вокруг и взлетел наискось по откосу. А наверху напоролся на собачонку, подхватила она зайца, и пошел гомон на весь лес.

Чего только не встретишь самого неожиданного в пути под щельями! Прошел я деревню Нижний Березник, расположенную в распадке у ручья. Впереди четверо парней зачем-то скатили с горы бревно, перегородили им дорогу и сели покурить. Впереди показались две машины. Первым шел грузовик, украшенный по радиатору цветными шариками и лентами. В кабине рядом с шофером сидели жених и невеста, в кузове дружки жениха и подружки невесты пели песни. Следом в «газике» сидели родители новобрачных. Мезенская свадьба ехала под красными щельями! Совсем иная, чем те старинные свадьбы, описанные в фольклорных сборниках, которые ныне изображают мезенские самодеятельные коллективы. Но один старый веселый обычай остался, и парни-пастухи его выполнили, перегородив дорогу и требуя выкупа. Машина остановилась, дружка что-то сказал парням, видимо пригласил на свадьбу, бревно откинули, и свадьба продолжила путь. И конечно, вся округа, где все знакомы друг другу, знала об этом событии, и попавшаяся навстречу тетушка из Козьмогородского сообщила мне, что местный зоотехник женился на доярке, и даже посудачила о достоинствах жениха и невесты…

Так и шел я, совсем нескучно, под щельями, не зная, что ждет меня впереди, и мало о том беспокоясь: не пропадешь на родной земле! Между тем с низу реки надвигалась грозовая туча, сверкали молнии и угрожающе гремели над щельями раскаты. Давно миновала пора гроз, и вот снова гроза. И как некстати, когда идешь под крутыми голыми берегами и некуда спрятаться, а до деревни, как ни спеши, не успеть. Близко подошла дождевая пелена, перегородившая реку, когда впереди у пустынного берега обозначилось нечто похожее на дебаркадер. Но дебаркадеры на Мезени есть только в конечных пунктах судоходства, в промежуточных катера причаливают прямо к берегу. За островом работал земснаряд, значит, то была брандвахта, плавучее жилище рабочих земснаряда. Впрочем, разбираться было некогда: уже висела над головой черная туча, пронесся шквалистый ветер, посыпались крупные капли, и, едва я ступил на палубу брандвахты, как хлынул ливень.

Мне везло на хороших людей на Мезени. Но дотоле я встречал их поодиночке, а здесь их было сразу семнадцать человек. На брандвахте у них свои каюты, и кают-компания, и камбуз, и баня, и движок, вырабатывающий электричество. В свободное от вахт время люди собираются в кают-компании, идут в лес за грибами, уезжают на рыбную ловлю. Живут одной дружной семьей, кочуя со своим земснарядом вверх-вниз по реке. Нигде подолгу не задерживаются — суток двое постоят, и перевозит их катер на новое место. Так всю навигацию промывают фарватер в песках. Пески коварны, затягивают недавно промытый фарватер, и снова работает земснаряд, намывая в сутки семь тысяч кубометров грунта. Ни днем, ни ночью не смолкают мощные машины земснаряда. Укрепленный тремя тросами на якорях, с помощью лебедок может он передвигаться в нужном направлении, в стороны, вверх и вниз по течению. Так проходит он метров двести, вымывая канал шириной до пятидесяти метров. По изогнутому дугой трехсотметровому «калачу» — трубам на понтонах с шаровым соединением — закачивается грунт с водой и выбрасывается на отмель. Ночью расцвечивается земснаряд огоньками, гирлянда лампочек вьется по «калачу», доносится неумолчное уханье машин и шум выбрасываемой воды…

Таких земснарядов, как «Северодвинский-306», на реке несколько. Везде по Мезени нужна их работа. Вот только не стоят они подолгу на одном месте, а так хочется порой путнику пожить немного среди дружного, радушного коллектива, узнать больше о тружениках реки…

Утром пришел катер, потянул брандвахту вверх, а у путника дорога вниз, дальше под красными щельями…

Деревня Козьмогородское, или Козьмин Городок, стоит на береговой круче двумя рядами изб с нависающими над обрывом баньками и амбарами. За водой к реке не спустишься, и поэтому колодцы в деревне устроены с большими воротными колесами. За околицей высится ряжевая мельничка без крыльев.

На берегу, где пристань и перевоз, стоит столб с отметкой 65. На противоположном берегу за песками и лугами виднеется деревня Кильце. Переправившись через реку, идешь твердым выкошенным лугом мимо стогов-зародов, вдоль кустов и стариц. Тропка исчезает в отаве. Деревня где-то невдалеке, доносится собачий лай, но кусты и старицы не дают прохода. Возвращаешься назад, отыскиваешь тропку, продираешься сквозь кусты, пока не выходишь на обсохшее песчаное русло. Весной здесь бушуют полые воды (оттого, видимо, и название сухого или мелководного русла — полой), а сейчас — пески полукилометровой ширины. Говорят, что прежде здесь, под Кильцем, проходило главное русло реки — сулой, а под Козьмогородским был полой, такой узкий, что, по преданию, местный пономарь перекидывал ключ от церкви через реку.

Кильце — деревня, известная своими мастерами. На всю округу славились ее бочкари и лодочные строители. Дома здесь высокие, статные, в большинстве «двужирные». И еще славится Кильце радушием своих жителей. «В Кильце народ хороший!» — говорили мне. Народ на Севере, верно, хороший, но не всегда легко устроиться на ночлег в летнюю отпускную пору — почти во всех домах гости. Все это местные уроженцы — дети, братья, сестры, приехавшие на побывку в родные края из северных городов, где они теперь живут и работают. Летом на Севере, на его транспортных магистралях, бывает почти так же людно, как и на юге, только, в отличие от юга, куда стремятся люди со всех концов страны, здесь большинство своих, северян. За время отпуска запасаются они грибами, ягодами, и вы сразу узнаете отпускников на пристанях и в аэропортах по тому обилию эмалированных ведер и корзин, которые они увозят с собой.

У Егора Егоровича тоже в доме гости, но не откажет он дорожному человеку в приюте — дом большой, всем места хватит, да и поговорить с новым человеком старик любит. Вечером младшие дети, сын и дочь, двадцатилетняя молодежь, ушли в клуб, ушла куда-то и хозяйка, а мы с хозяином посиживаем за самоваром, за интересным разговором.

Высокий, крепкий старик Егор Егорович, с седой окладистой бородой. На пиджаке у него ордена и медали. Большую жизнь прошел, большую семью вырастил. Старик достает семейный альбом, показывает фотографии.

— Видишь? Трое нас дружков. Это после англичанина было. Молодые все.

— Одежда у вас поморская.

— В море тогда ходили, за Тонкий Нос.

— За Канин?

— Вот. Зверя били, рыбу ловили. Теперь смотри. Это, когда колхоз организовали, наша бригада. От колхоза тоже ходили на промысел. На Вижас за рыбой. Собираемся под ледостав да лодчонку берем худящую, чтоб не жалко бросить. Отплываем, когда шуга по реке идет. Выйдем в губу, влево пойдет берег Абрамовский, вправо Конушинский. Дружимся с правым. Отворим парус, ловим ветер в торока, моторов не было. Льда станет больше — редко когда до устья Неси дойдем, льдом затрет. Тогда бросаем лодку, сами с котомками перебираемся на берег. Посмотри по своей карте. Вот она, Несь. По ней поднимаемся вверх, переходим на Вижас. Вижас, видишь, впадает в Чешскую губу. По Вижасу идем кверху. Речка эта рыбная, ловили пелядь, сига, щуку, изредка попадала нельма. Семга в эту реку не заходит, дно там илистое и песчаное, вода мутная, семга — та любит воду прозрачную и дно — галечник. Наловим рыбы, возвращаемся по зимнику. Верно, избушки у нас там были, лошадей за нами высылали. С вершины Вижаса на Бычье был зимник, шестьдесят верст, на пути остановочная изба. На Вижас много рыбаков съезжалось. Ижемцы ездили. Те хорошо ловили…

Это, как видишь, война. Расчет нашей стасемидесятидвухмиллиметровой пушки. Это уже в Польше, а начинал в блокированном Ленинграде. Как там было, небось слышал… Кончил войну в Бреслау, там меня в последний раз ранило.

Старик достает боевые грамоты, от ветхости распавшиеся по сгибам, раскладывает их на столе.

— Давно уж было-то… — говорит старик, читая названия малоизвестных немецких городков. Помолчав, он бережно убирает грамоты.

— Теперь смотри. Тут моя семья. До войны у нас было четверо и после войны столько же.

И мы смотрим многочисленные семейные фотографии, сыновей, дочерей, внуков Егора Егоровича. Тот инженер, тот моряк, тот рабочий, та учительница…

Долго и обстоятельно рассказывает хозяин о судьбе своих детей, ему есть что рассказать о своей большой трудовой семье, о радостях ее и горестях, обо всем, что сопровождает жизнь человеческую.

Выросли дети, разлетелись по северным городам, кто в Архангельск, кто в Северодвинск, кто в Мурманск, а в деревне остались старики родители.

— Зовут нас дети к себе, — говорит Егор Егорович, — да куда мы поедем? В гости, верно, в гости ездим, а век свой доживать будем здесь.

Утром Егор Егорович водит меня по деревне — не такой он человек, чтобы отпустить гостя одного. Интересно стоят здесь дома — озадками к речной долине, к ветреной стороне. Дома прочные, срубленные из «листвы», они не отличаются украшениями, но полны сурового достоинства. Возле одного из домов стоят на катках два недавно сшитых карбаса, ловко, красиво слаженных. Не потеряно кильчанами лодочное строительное мастерство.

— Егор Егорыч, как на таком в море?

— Ого! — одобряет он.

Осмотрели мы деревню с Егором Егоровичем, все он мне показал, рассказал и проводил в дальнейший путь, перевез на своей лодке через речку Кильце, хотя мог бы я стороной перейти ее вброд. Посидели мы с ним напоследок, покурили. Все не хотелось так сразу расставаться с хорошим человеком.

— Ты приезжай, — говорит Егор Егорович. — С семьей приезжай, места хватит, поместимся.

И несколько раз, разойдясь, мы останавливались и махали друг другу рукой.

И вот иду я мезенскими лугами, иду в знаменитое село Кимжу. Одни говорят: десять километров до нее, другие — пятнадцать — кто считал все извивы луговых тропинок? Местные жители этим путем редко ходят — все больше на лодках. Мог бы и я попасть попутной лодкой, да не захотел лишиться радости пройтись лугом. Тропка то к реке подойдет, покажет речные виды, то отвернет за кусты на лужок со стогами. Луга не бывают безлюдны, кого-нибудь по пути обязательно встретишь и осведомишься, верно ли идешь, не сбился ли? Чуть отклонишься от верной тропы и заблудишься в «зеленых джунглях» — в непролазных кустах среди озер и болот.

Пасется на лугу стадо, поодаль у костерка расположились трое пастухов. По всем правилам надлежит подойти к ним, познакомиться. Пастухи подробно объясняют мне дорогу.

Иду указанным путем мимо трех стогов на кривую березу, выхожу к Домашнему озеру, узкому, вытянувшемуся на несколько километров. А дальше новые озерки, кусты, еловые островки. Менялись картины, менялась погода — ветер разнес облака, проглянуло солнце. Дорога пошла на угор, повела сосновым бором. Невысок бор в зоне крайнесеверной тайги, но весел, пахуч, пронизан солнцем. Вдоль дороги, куда ни взглянь, из мохового подстила торчат шляпки белых грибов, а про другие и говорить не стоит, можно сказать, немного лишь преувеличив, что грибов больше, чем деревьев.

Уже здесь, на лесной дороге, зарождалось предчувствие сказки. Ведь к сказке ведут не широкие дороги, а такие вот луговые и лесные тропки. Идешь бором — и вдруг лес расступается, и на опушке — ворота, не иначе — ворота в сказку. Я сказал, как водится: «А ну, покажись, чудо чудесное!» Ворота скрипнули и распахнулись, и она, сказочная Кимжа, предстала взору.

У тихой речки вдоль речной излучины лежал неведомый деревянный городок. Были в этом городке статные избы-хоромы, и церковка, взметнувшаяся ввысь острым шатром, и высокие амбары, и мельницы за околицей, и кресты возле домов. Красота прошлого сохранилась здесь нетронутой.

Много я видел красивых деревень на Двине, на Онеге, на самой Мезени, но нигде не встречал такого прекрасного ансамбля, как в Кимже. Весь строй изб настолько гармоничен, ясен, что и не расположить лучше, чем сложилось. Деревня лежит картинно, откуда ни взглянешь — отовсюду она хороша. Все, чем восторгаемся мы в народном зодчестве, — все здесь есть. Это поистине заповедное село.

У нас много пишут о музеях под открытым небом. В ряде северных областей стремятся собрать памятники деревянного зодчества в одном месте. Большой известностью пользуются Малые Карелы под Архангельском. В Малых Карелах я был, и оставили они во мне впечатление двойственное. Радует то, что памятники здесь заботливо охраняются и старательно реставрируются. Но я-то видел многие из них там, где они искони стояли, и в Карелах воспринимал их как копию. Общеизвестно, что памятник архитектуры, в отличие от других произведений искусства — картин, скульптур, небезразличен к местонахождению, что он органично связан с природой, с окружающим пейзажем. Особенно относимо это к деревянному зодчеству, и тот, кто бывал в северных деревнях, это знает.

Говорят, возражая, что, собрав памятники в одном месте, они становятся удобны для осмотра, не надо никуда ездить, совершать порой нелегкий путь. Я же думаю, чтобы понять северную архитектуру, непременно надо путешествовать по рекам и лесным дорогам, жить в деревнях, видеть северян, и тогда прошлое и настоящее свяжется воедино и памятник зодчества покажется не мертвым экспонатом, а живой рукотворной красотой. Сам Север наш — неповторимый, единственный во всем мире, музей под открытым небом!

Говорят, и не без основания, конечно, и много тому примеров, что на местах памятники часто гибнут от небрежения, и потому всего надежнее сберечь их, если поставить в одном месте. Но есть и иной выход: реставрировать памятники на местах.

Пример перед глазами — Кимжа. Как везде по Мезени, занимаются здесь люди сельскохозяйственным трудом: косят сено по берегам речки Кимжи, разводят племенной скот. Как многие мезенские селения, имеет село давнюю историю, начиная с XVI века. Славилась когда-то Кимжа литыми изделиями из меди: колокольцами, поясными бляхами для коновалов. Мезенские коновалы исстари известны на Севере. Богато село фольклорными россыпями: зайдите в клуб, послушайте, как поют женщины в старинных нарядах. Наконец, взгляните на саму Кимжу: вот она раскинулась над красной полосой невысокого обрывистого берега. Уберите из пейзажа Одигитриевскую церковь с острым, как шпиль, шатром на средокрестии бочек — единственный на Мезени памятник XVII века — и пейзаж лишится заглавной вертикали. Или лишите сельскую околицу двух оставшихся мельничек — и опять утратится цельность сельского ансамбля. А ведь уникальная кимженская церковь находится в плохом состоянии, а мельнички и вовсе в аварийном. Неужели лишить Кимжу ее исторической памяти, ее красоты?

Кимжа не на словах только, на деле должна стать селом-заповедником. Одна она такая. Если вы хотите ощутить Север, его природу, его людей, его деревни с их памятниками народного зодчества и быта: избы, церкви, амбары, мельницы, кресты, прясла, изгороди, прялки, туеса, если хотите увидеть все это сразу и в одном месте — побывайте в Кимже!

…Мчится «Зарница» по мелководью, спешит на последнем участке пути. Справа за песчаным островом открывается устье реки Пезы, значительного притока Мезени, по вешней воде судоходной почти на четыреста километров. Знаменита встарь была эта река — по ней шел путь на Печору: по Пезе, Рочуге и с волоком на Цильму. Шли этим путем московские стрельцы, основавшие пустозерский острог. Пробирались рудознатцы, искавшие медные руды на Цильме. Прошел Ивашка Ластка, основавший Устьцилемскую слободку. Везли этим путем протопопа Аввакума и других ссыльных в Пустозерск. Путешествовали академик И. Лепехин (XVIII век) и академик А. Шренк (XIX век). И мужик, и губернатор — все проходили здесь. Течет Пеза тихо, спокойно среди своих роскошных лугов, пустынная в устье, как во времена первых землепроходцев…

Но промчалась «Зарница» мимо, и уже вытянулось по щельистому берегу большое село Дорогорское (Дорогая Гора). Дальше «Зарница» не пойдет, ниже ходит катер-«омик», называемый в народе деревенским катером, потому что он все деревни нижней Мезени связывает с устьем. А пассажиры, не дожидаясь катерка, продолжают путь либо автобусом, либо попутной машиной.

Под красными щельями, весь путь меня сопровождавшими, едем в кузове грузовика. Береговая полоса лежит с некоторым наклоном, одна колея выше другой, и поэтому непривычному пассажиру кажется, что машина может опрокинуться. На вершине щельи деревня Тимощелье, тоже на Мезени известная: славилась она гончарным промыслом. До сих пор живут здесь гончары, изготовляющие оригинальные глазурованные глиняные блюда.

Дорога отходит от реки, идет лесом. Заметно, как помельчал, понизился лес, стал приземистым, низкорослым — что ж, Приполярье. Старые деревья растут не ввысь, а вширь. Приметная раскидистая сосна с непомерно толстым стволом, одиноко стоящая между маслозаводом и Закорьем, напоминает и пинию, и японские декоративные деревья.

В стороне осталась Лампожня, одно из самых старых поселений на Мезени. Стоит она за полоем и весной оказывается на острове. Деревня как деревня, а когда-то значение ее на Мезени было не меньше, чем значение Холмогор на Двине. Была здесь пушная ярмарка, и за ценными мехами приходили иностранные суда. На голландских картах в атласе Ван-Кейлена (конец XVI — начало XVII века) река Мезень обозначена как Лампас, видимо от Лампожни.

Невысок бор, а все-таки бор и грибами богат. Все подсаживаются и подсаживаются грибники к нам в машину. Не только понизился лес, но заметнее и ярче стали осенние краски. Кажется, что пересекли мы незримую границу климатических зон. И не только климатических, но и растительных. Нигде не видел я столь резких перемен пейзажа, как на подъезде к городу Мезени. Кончилась тайбола, и сразу с правой стороны открылось тундровое пространство, а слева в речной пойме — кусты ерника.

Вот и Мезень-городок. Он таков, каким его себе представляешь заранее. Деревянный городок, оживленный на главной улице — Советском проспекте — и по-сельски тихий на боковых. По главной улице ходят автобусы, а за домами расстилаются приречные луга, стоят стога, пасется стадо — городская суетливая жизнь и спокойная природная ширь здесь соседствуют.

О Мезени я читал в старых книгах С. Максимова, К. Случевского, А. Серафимовича, и эти авторы отзывались о городе нелестно. Все они описывали унылое, тягучее однообразие жизни местных обывателей. А. Серафимович, отбывавший здесь ссылку, сравнивает город «из старого прогнившего дерева» с «обомшевшим черным грибом».

Таков был облик отдаленного, заброшенного городка в конце прошлого века, а начиналась его история более удачливо. В XVI веке братья Окладниковы стали здесь «копить слободу». Место было удобное. Река в то время подходила к слободе, а не отделялась от нее огромным островом, как теперь. Река была богата рыбой, по низким островам простирались обширные покосы. Еще более важным, чем рыболовство и животноводство, был морской промысел. Промышляли зверя в Мезенской губе — в устье Кулоя, на Моржовских кошках, у мыса Конушина, ходили на Матку — Новую Землю. Прибыльное значение получила торговля салом морского зверя, а также торговля с «самоядью», как называли ненцев. Вскоре к Окладниковой слободе пристроилась слобода Кузнецова — населения прибавлялось. Любопытно, что и поныне город Мезень разделяется на Большую и Малую слободы. В 1780 году обе слободы были преобразованы в город, получивший свой герб — красная лисица в серебряном поле.

В старом путеводителе о Мезени сказано: «Особенность города — близость «ада». Этим страшным словом называлась обступившая город безжизненная тундра. Если и существовало когда-то это название, то давно забыто и теперь никем не употребляется. Удивительно только, как сразу она начинается за крайними домами. Дотоле росла трава, в огородах — картофель, и вдруг за канавой — ровное бурое пространство с низким горизонтом. Ходят вдали люди, собирают на кочках ягоды. Ничего пугающего: тундра как тундра.

Обычной жизнью небольшого северного городка живет сегодняшняя Мезень. В городе нет промышленных предприятий, кроме местной промышленности. Здесь животноводческий совхоз, отчасти сохраняется сельский колорит жизни. Промышленность — в Каменке, поселке за рекой, в восьми километрах ниже. Там лесопильный завод и порт.

Мезень и Каменка взаимно дополняют друг друга. Мезень — административный центр района, Каменка — его промышленный центр. Здесь вокруг лесозавода, существующего уже более ста лет, вырос рабочий поселок, по численности жителей не уступающий райцентру.

Чтобы попасть в Каменку, надо сначала проехать лугом на перевоз. Снова встречает нас Мезень. Вот тут она широка! Вода пошла на убыль, спешит перевозной катерок обернуться туда-сюда. Здесь вся жизнь связана с водой: переправа пассажиров, разгрузочно-погрузочные работы в порту, приход и уход морских судов. Широка и могуча Мезень в полную воду. Приливы здесь высокие, вода идет стремительно, напор ее такой силы, что, бывает, сносит наплавные дамбы. Вечно взбаламучена, глинистого цвета, вода в устье реки и засолена в прилив. Торопятся речники и моряки, чтобы «не упустить» воду, не остаться на «сухой воде». «Сухая вода» — в буквальном смысле термин нелепый, но он становится понятным, когда увидишь Мезень в отлив: река сузилась, сжалась, обнажились грязевые «кошки». Издали обсохший в отлив участок блестит, как вода, а воды-то и нет — сухая вода!

Каменка выстроилась над речным простором на высоком берегу. Под берегом — запани, эстакады, пристани, лодки. Суда стоят на рейде на ямах, где воды хватает и в отлив. От пристани в гору ведет лесенка. Наверху деревянная набережная с перилами, аллейка корявых берез. Рядом корпуса цехов лесозавода, возвышается труба ТЭЦ — примета промышленного предприятия. Дальше, за мостом через речку Каменку, начинается поселок. В нем все деревянное — двухэтажные жилые дома, мостовые, тротуары. У него чистый, опрятный вид. Висят надписи, напоминающие, что курить на территории поселка строго воспрещается.

В Каменке оживленная, деятельная жизнь, ощутима здесь близость моря. Стоит она как на острове: между рекой с одной стороны и тундрой с другой. Сразу за поселком, за картофельными огородиками на перегнивших опилках, начинаются болота, кустарники, сосновые колки. Поэтому, как и у островитян, основное сообщение — водой, лодки у всех есть. Живут здесь крепкие северяне, выходцы из мезенских деревень.

Я в ожидании «Татарии» курсирую между Мезенью и Каменкой. Меня уже приметили ребята-штурманы с перевозного катера, два Саши, и предлагают:

— Чем взад-вперед ездить, перебирайтесь к нам в каюту.

И напоследок живу я на речном дебаркадере. Невелико судоходство на Мезени: приходит и уходит «деревенский» катер, отправляются вверх баржи. Разные люди встречаются: студенты стройотрядов, рыбаки Гослова из Краснощелья, портовики. Дважды в сутки заживает (прибывает) и кротчает (убывает) вода. Чередуются приливы и отливы, сменяются суда на рейде, приходят и уходят лесовозы. И вот появляется на рейде «Татария», совершающая пассажирские рейсы между Архангельском и Мезенью. Остается последний, самый короткий отрезок пути по реке — от дебаркадера до борта теплохода. Еще недавно, в минуты уныния, конец пути представлялся радостным, а теперь, как всегда, грустно. Уже стою я в рубке катера с двумя Сашами, а в упор на меня с опустевшего дебаркадера смотрит черно-белый остроухий пес, который привязался ко мне неведомо почему и всюду сопровождал по Каменке, сидит и смотрит умно, только сказать не может: «Уезжаешь?..»

Грустно мне с тобой расставаться, милый пес, да если бы только с тобой! Мне грустно расставаться с людьми, а сколько их, хороших людей, было встречено! И с этими ребятами, что везут нас, пассажиров, на морское судно. Мне с Мезенью грустно расставаться, с ее красными, прекрасными берегами. Что ж, таков закон сердца человеческого — не бывает оно равнодушно к разлуке.

И вот борт судна, последние рукопожатия, катерок отошел, приливная волна разворачивает наш корабль, гремит якорная цепь, тихонько тронулись, поплыли берега, мезенские красные щелья…

Почти шестьсот километров шла перед моими глазами спокойная, мелководная река. Тиха и неспешна была ее жизнь — лодки да катера, часами нетревожимо лежали ее плёсы. Так шла она от деревни к деревне и вела свой ненавязчивый рассказ. Постепенно набирала она силу, звучнее становился ее голос. И вышла река от мелководья к полноводью. Крепчает ветерок, будоражит душу водный простор — теперь река не скована берегами, она все шире раздвигает их в стороны, они поддаются ее напору и все более удаляются друг от друга, «стаиваются» берега — уходят под горизонт, вот их уже еле видно, вот только один виден, а вот и он исчез, и это, бесспорно, означает, что река впала в море.