1. «ПАРЦИФАЛЬ» ВОЛЬФРАМА ФОН ЭШЕНБАХА

1. «ПАРЦИФАЛЬ» ВОЛЬФРАМА ФОН ЭШЕНБАХА

Вдруг в зал вошел оруженосец, держа копье, из острия которого — невероятное худо — била ключом кровь, стекая вдоль древка ему на руку и затем за рукав. Тогда весь зал наполнился стонами и плачем. Оруженосец, держа скорбную ношу, обошел зал вдоль стен и приблизился к двери, за которой внезапно скрылся.

В глубине зала открылась стальная дверь: из нее вышли две юные благородные девушки. Это были две непорочные девственницы. Каждая держала в руке золотой светильник, где горела свеча. За ними вошли герцогиня и равная ей дама, неся две скамейки из слоновой кости. Тотчас же явились восемь других дам, они делали следующее: у четырех из них в руках были большие факелы, остальные без труда держали драгоценный камень, который пронизывали солнечные лучи, из-за своего сияния он и получил такое название.

Затем появились две принцессы, восхитительно разодетые. В руках у них были два острых кинжала. За ними вошла королева. Ее лицо было столь лучезарным, что казалось, будто взошло солнце. На изумрудно-зеленой подушке она несла корень и венец райского блаженства: Грааль, превосходящий все земные совершенства[36].

Итак, вот знаменитое «шествие Грааля», увиденное и описанное Вольфрамом фон Эшенбахом. Перед нами уже не скромный обряд из «Персеваля» Кретьена де Труа, во время которого выносили Грааль, откуда лился сверхъестественный свет, при этом краткость его описания лишь усиливает его загадочность. Также осталась далеко позади и лаконичность автора «Передура», который уделяет основное внимание драматизму сцены. Вольфрам не скупится на подробности, добавляет действующие лица, ошибается насчет подноса, который у него превращается в два кинжала, и, не колеблясь, превращает Грааль в имя собственное, хотя при этом и воздерживается от какого-либо описания, ограничившись тем, что называет его «корнем и венцом райского блаженства». Довольно расплывчатое определение. Единственное, к чему мы можем отнестись с интересом, — это к настойчивости, с которой он говорит о бликах солнечного света, в частности, на лице «той, что несет Грааль». Конечно, Парцифаль, подобно Персевалю или Передуру, не задает вопросов. На следующее утро замок совершенно пуст. Юноша находит уже оседланного коня, и кто-то невидимый кричит ему: «Тебя постигнет ненависть Солнца. Ты подобен птенцу. Если бы ты открыл клюв и обратился к хозяину, ты бы снискал великую славу!»

Похоже, что у Вольфрама шествие Грааля превратилось в обряд поклонения Солнцу наподобие буддийского или маздаистского; и это не единственный случай, когда в тексте присутствуют восточные мотивы. Если Король-Рыбак представляет собой заходящее солнце в последних закатных лучах, то Парцифаль может считаться новым Солнцем, которое вот-вот взойдет и придаст новые силы свету. Но Парцифаль, не задав вопроса, не пробуждается, продолжает пребывать во мраке. Подходящий случай упущен. И это подтверждает проклятие Парцифалю, произнесенное кем-то невидимым: «Пусть тебя постигнет ненависть Солнца!» Впрочем, эту фразу можно понимать двояко: ненависть Солнца — это ненависть или презрение к Солнцу со стороны Парцифаля или же это месть Солнца за то, что им пренебрегли? Это одна из многочисленных двусмысленных фраз, которые можно найти в сочинении Вольфрама.

Конечно, основная линия повествования — это переработка, а местами даже перевод «Повести о Граале» Кретьена де Труа, и Вольфрам честно в этом признается, хотя и заявляет, что писатель из Шампани серьезно исказил первоначальный сюжет и что он, Вольфрам, благодаря сведениям, почерпнутым из других источников — о которых он, ко всему прочему, будет долго рассказывать, словно для того, чтобы оправдаться, — приложит все усилия, дабы восстановить ее подлинную версию.

Действительно, по сравнению с текстом Кретьена де Труа центральная часть кажется ближе к предполагаемому оригиналу. Очень важную роль играет Гавейн, так же как в «Передуре» и «Втором продолжении». К тому же цель путешествия, в которое отправился Парцифаль, очень четко определена как «кровная месть»: на самом деле мать героя «Вдовствующая дама», здесь носящая имя Герцелоиды, говорит сыну: «Тебе также надобно знать, дитя мое, что отважный и гордый Леелин, невзирая на твоих вассалов, завладел двумя из тех княжеств, что достались тебе по наследству: Валенсом и Норгальсом. Своей рукой он убил Доргенталя (Туркентальса), твоего вассала. Он разбил твоих людей или пленил их». Тогда Парцифаль клянется сразить врага копьем.

Но первая часть рассказа целиком и полностью подлинная, у нее нет других вариантов. Вольфрам во всех подробностях пересказывает приключения отца Парцифаля, некоего Гамурета, чей героический образ к тому же отдаленно напоминает короля Ричарда Львиное Сердце. Гамурет отправляется на Восток, где поступает на службу к королю Баруку Багдадскому. Он ведет бурную жизнь и женится на местной женщине, от которой у него рождается сын, названный Вейрефиз или Фейрефиз. Гамурет возвращается на Запад, а именно в Анжу, что указывает на вероятную связь Вольфрама с англо-анжуйской династией Плантагенетов. Там он встречается с такими разнообразными персонажами, как Утер Пендрагон, отец будущего короля Артура, Гавен, бывший тогда еще подростком, с другими героями из цикла про короля Артура и даже с Морхольтом из легенды о Тристане, при этом все они выходят на сцену сумбурно, вне какого-либо порядка. Гамурет женится на королеве Герцелоиде, а потом, оставив беременную жену, вновь уезжает на Восток. Там его убивают во время сражения, а Герцелоида вне себя от горя производит на свет сына, которого называет Парцифалем и воспитывает его одна в своих владениях, вдали от суеты мира.

Что касается конца произведения, то он коренным образом отличается от того, как оканчиваются другие варианты. Парцифаль возвращается в волшебный замок вместе со своим сводным братом Вейрефизом, чтобы там излечить Короля-Рыбака, задав ему простой вопрос: «Дядя, отчего ты страдаешь?» Тогда Парцифаль становится королем Грааля и вызывает к себе супругу Кондвирамур (у Кретьена де Труа — Бланшефлер) и двоих сыновей, которых он до сих пор не видел. Вейрефиз принимает крещение, берет в жены Репанс де Жуа, «ту, что несет Грааль» и уезжает вместе с ней на Восток. Вольфрам утверждает, у них родится сын, впоследствии ставший знаменитым и загадочным пресвитером Иоанном, человеком, который будет необычайно известен на протяжении всего последующего Средневековья и чье легендарное королевство, как считали, находилось недалеко от Эфиопии. Впрочем, Вольфрам на этом не останавливается, и к истории, которую рассказывает, он добавляет еще одну легенду, о Лоэнгрине (в тексте Лоэрангрин), «рыцаре Лебедя» из народных сказаний западной Европы, важном персонаже из тысячелетнего предания (на самом деле речь идет ни больше ни меньше, как о Лоране Гарене, герое более поздних героических поэм), которого он непонятно с какой целью превращает в сына Парцифаля. Быть может, исходя из нужд политической пропаганды.

Действительно, миф о Лоэнгрине, вероятно, скандинавского происхождения был распространен в Брабанте и Арденнах, владениях семьи Готфрида Бульонского. Лоэнгрин тоже станет одним из хранителей Грааля, и эта легенда перекликается реальными историческими событиями. В самом деле, какое прекрасное генеалогическое древо для Готфрида Бульонского, героя крестового похода, первого короля Иерусалима!.. В XVI веке, во время борьбы с династией Валуа за корону Франции, лотарингское семейство, основоположником которого был Готфрид Бульонский, вспомнит об этом странном и мифическом родстве, и вполне возможно, что тщеславный и грозный герцог де Гиз, соперник Генриха III — лишенного всяческого уважения последнего отпрыска вырождающейся династии, — будучи истинным потомком Каролингов, осознавал, что в его жилах течет sangreal, другими словами «королевская кровь».

В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли Вольфрам фон Эшенбах придумал все те подробности, которыми украсил исходную канву рассказа (а также исходя из каких мотивов он это сделал), или же он почерпнул необычные откровения, которые он, по его словам, совершил первым, в каких-то преданиях? На эти вопросы трудно ответить. Как Вольфрам сам признается, несмотря на все то, чем он обязан Кретьену де Труа, его вдохновлял некий образец, который он формально противопоставляет писателю из Шампани: «Мэтр Кретьен де Труа пересказал это предание, но исказил его, а Киот, передавший нам подлинную историю, имеет полное право на него сердиться». На протяжении всего рассказа Вольфрам цитирует Киота Провансальского, который «писал по-французски», что довольно необычно, поскольку провансалец той поры писал исключительно на своем языке.

Некоторые медиевисты, исходя из того факта, что Вольфрам кое-где намекает на город Провен в Бри, и, отталкиваясь от самого имени Киот, которое может быть германским вариантом французского Гийо или Гильо, попытались отождествить таинственного провансальца с известным поэтом Гийо де Провэном, автором сатирической «Библии», полной как юмора, так и насмешек. Это кажется довольно рискованным шагом, ибо в его «Библии» нет ничего, что связывало бы ее с темой Грааля. Следовательно, нужно признать, что нам совершенно ничего не известно об этом Киоте Провансальском, персонаже, о котором нигде более не упоминается.

Не исключено, что ссылка на Киота была уловкой Вольфрама. В то время существовало немало авторов, кто прикрывался поддержкой некоего автора-предшественника, настоящего или вымышленного, и утверждал, что пересказывает, разумеется, достойную доверия подлинную историю, которую у него разыскал. В зависимости от обстоятельств поэты нередко придумывали некое имя или же присваивали себе славу известного деятеля (так, например, поступили авторы прозаического цикла с Готье Малом, жившим за тридцать лет до того). Между тем в случае с Киотом-Гийо Провансальским можно заподозрить хитрый подлог. На самом деле имя Гийо или Гильо происходит от корня guille (англо-саксонское vile, английское wile), старофранцузского слова, ныне не использующегося, соотносящегося одновременно с понятиями обмана и нелепости. В литературе XII и XIII веков существует немало примеров игры слов между guille и именем Гийом или его уменьшительными вариантами — Гильо или Гийо. К тому же можно процитировать сохранившуюся поговорку, приведенную в словаре Литре: «Tel qui croit guiller Guillot que Guillot guille» («Кто думает обмануть обманщика, сам оказывается обманутым»).

Как бы ни обстояло дело с этим Киотом в действительности, мы вынуждены признать, что Вольфрам фон Эшенбах взял за образец если не другой вариант поисков Грааля, то, по крайней мере, произведения, написанные ранее, из которых позаимствовал немало деталей, неизвестных не только Кретьену де Труа, но и предполагаемому оригиналу. Именно тогда обнаруживаются добавления явно восточного происхождения, в большинстве своем относящиеся к метафизическим спекуляциям, о которых ничего не известно западной традиции. Налицо явная связь с системами мировоззрения, выходящими за обыкновенные рамки романов о короле Артуре, и хотя кельтские элементы тщательным образом сохранены, они тем не менее изменены и совершенно точно искажены.

Конечно, мы не обязаны верить Вольфраму на слово, когда он так много говорит о своем источнике, но то, что он говорит, должно приниматься во внимание: «Киот, знаменитый мэтр, находит в Толедо среди заброшенных рукописей сюжет этой истории, записанный арабской вязью. Сначала ему нужно было научиться различать буквы a, b и с (по Вольфраму — элементы магического письма), но он отнюдь не стремился приобщиться к черной магии. То, что он был крещен, стало для него большим преимуществом, потому что иначе эта история осталась бы неизвестной. На самом деле нет ни одного достаточно мудрого язычника, кто бы мог открыть нам природу Грааля и рассказать, как удалось познать его тайные свойства».

В целом для Вольфрама изначальная схема поисков Грааля и особенно великие тайны Грааля имеют вполне определенное происхождение: они пришли с Востока в виде арабской рукописи. Но это полностью противоречит оригинальному источнику, представленному «Персевалем» Кретьена, который, вне всяких сомнений, был создан на основе кельтского образца. Впрочем, можно было бы решить, что это еще одна уловка Вольфрама, на этот раз следующего распространенной в то время в Германии моде на все восточное, о которой можно сказать, что она была, по меньшей мере, довольно расплывчатой и даже сумбурной. Однако не тут-то было: многочисленные детали, найденные в «Парцифале», наоборот, свидетельствуют о несомненном иранском влиянии, оказанном на рассказ о поисках Грааля, таких, какими он их представляет.

Подобных деталей много, и они вызывают замешательство. Во-первых, это рана Короля-Рыбака, которого здесь зовут Анфортас (имя, происходящее от латинского infirmitas). Вольфрам утверждает, что мучения, которые претерпевал король из-за своей раны, были невыносимы, когда он мерз. А когда Парцифаль его исцеляет, задав ему простой вопрос, герой совершенно явно предстает в облике индийского бога Индры, который во времена, когда арии еще жили в северных землях еще до начала миграции на равнину Ганга, был богом таяния льдов, а значит, божественным существом, наделенным солнечными и возрождающими свойствами.

Сам Король-Рыбак может соответствовать некоему персонажу индоиранской мифологии. Так, золотая рыба становится первым проявлением воплощенного Вишну как творца, это символ, который к тому же легко совпадает с ichtus — образом первых христиан, изображением Богочеловека Иисуса. По представлению тибетского буддизма золотая рыба символизирует создания, погруженные в океан сансары, адский цикл перевоплощений, которых Рыбак должен привести к свету Освобождения. И уже не Алан Толстый ловит рыбу и умножает ее части, чтобы накормить всех сотрапезников пищей Грааля, а сочувствующее божество ловит души, чтобы их спасти. Но это отнюдь не противоречит евангельскому учению, потому что апостолы — являющиеся, ко всему прочему, рыбаками — должны ловить души, дабы открыть им путь, ведущий к Раю и жизни вечной. Таким образом, все традиции преследуют одну и ту же цель: освободить всех живых существ, людей или животных, от бремени перевоплощения. Тем не менее следует признать, что формулировка Вольфрама гораздо ближе к индоиранской мифологии, чем к евангельскому посланию.

Есть немало других погружений в мир Востока. Так Вольфрам выводит на первый план персонажа Клингсора, который играет важную роль в опере Вагнера, это черный маг, знаток колдовских чар и иллюзий, он стремится сбить с пути тех, кто ищет Грааль, и заманить их в свои еретические ловушки. Это не единственный «волшебник», встречающийся в различных вариантах истории о поисках Грааля, однако он особенно примечателен: его сказочные владения — это своего рода перевернутый рай, где все красоты оказываются миражом. Между тем колдовской дворец Клингсора, чрезвычайно подробно описанный Вольфрамом, удивительно похож на описание какого-нибудь буддийского монастыря в Кабулистане (Кабуле), а особенно на дворец в Каписе, с его троном на странных колесиках, напоминающих о «волшебной кровати», жертвой которой стал Гавейн, гигантской ступой и украшениями. Мало вероятно, что Вольфрам бывал в тех далеких землях. Придумать эти описания абсолютно невозможно. Значит, он их где-то позаимствовал.

Это еще не все. У Вольфрама таинственный замок, где хранится Грааль, носит название Монсальваж (в тексте Мунсальваш). Этот Монсальваж слишком часто отождествляли с замком Монсегюр в Пиренеях, вследствие чего Грааль стали считать мифическим или не совсем мифическим сокровищем катаров. Такое мнение, распространенное прежде всего среди тех, кто называет себя неокатарами, принималось всерьез некоторыми немецкими исследователями, в частности нацистами. Прискорбно то, что сейчас оно устойчиво, как никогда, и к нему часто возвращаются авторы, страдающие от недостатка вдохновения, хотя оно совершенно не соответствует истине. Во-первых, Монсегюр — это «mont sur», «надежная гора», что полностью соответствует действительности, во-вторых, замок стал убежищем катаров только в начале правления Людовика Святого, что сразу же отметает всевозможные так называемые эзотерические домыслы о священной конструкции этого сооружения, которое было отреставрировано и укреплено королевскими войсками после исчезновения катаров[37]. В действительности французское название Монсальваж означает просто «mont sauvage» — «дикая гора», то есть «гора, покрытая лесом», что, разумеется, никак не может относиться к Монсегюру, ко всему прочему, речь идет просто о переводе немецкого слова W?ldenberg — горы в Баварии, в Оденвальде, покрытой лесом, как и свидетельствует ее название, о существовании которой прекрасно было известно Вольфраму фон Эшенбаху, уроженцу этих мест.

Однако весьма любопытно и то, что очень подробное описание «волшебного замка», в которое пускается Вольфрам, не может не наводить на мысль об имеющихся у нас многочисленных описаниях некоторых манихейских цитаделей на Среднем Востоке, в частности Рух-И-Сал-Швадеха, на берегах озера Хамун, в Систане, на границе Ирана и Афганистана. Между тем, если принять во внимание тот факт, что Рух-И на персидском языке означает «гора», не является ли Мунсальваш точным соответствием Рух-И-Сал-Швадеха? Конечно, это только сходство, но оно чересчур бросается в глаза, чтобы быть простой случайностью. И разумеется, это стало одной из причин, по которой многие считали правильным отождествление Монсальважа с Монсегюром, так как очевидно, что учение катаров по своей сути было манихейским.

Еще один момент, который встречается только у Вольфрама, — это вопрос, заданный Парцифалем, с помощью которого он излечил Короля-Рыбака. В отличие от других версий он интересуется не тайнами Грааля, а просто спрашивает: «Король, от чего ты страдаешь?» Ужасная и мучительная рана короля тотчас же затягивается. В тексте этого нет, но у нас создается впечатление, что король мог бы ответить: «Я не знаю». Итак, рана Анфортаса — это чистая иллюзия, а Парцифаль, задав вопрос, вызывает в нем озарение, необходимое для того, чтобы достичь такого состояния, где страданий не существует. Следовательно, Парцифаль исполняет здесь роль пробуждающего (и, стало быть, некоего будды), который совершает типичный для буддийского учения акт сострадания, благодаря чему души могут, наконец, выйти из своей телесной оболочки (индо-буддийской сансары) и, в конце концов, достичь экстатического блаженства несуществования в вечном свете невыразимого и непостижимого божества. Несомненно, в данном случае обряд совершенно не христианский. Он буддийский, но его можно также принять за катарский, поскольку он напоминает знаменитый консоламентум (утешение), который принимали «совершенные» и который окончательно освобождал их от сущего мира.

Ибо для катаров царство Света, раздробленное после восстания против Pistis Sophia («Веры-Мудрости»), может быть восстановлено только тогда, когда будет спасена поздняя душа. Это исключает всякое понятие вечного осушения, и аналогичное понятие при тех же условиях мы встречаем и у буддистов. Действительно, для метафизики Востока не существует индивидуальной души, реальна только всемирная душа. Раз так, то и спасение не индивидуально, оно может охватывать только человечество в целом, и даже вообще всех живых существ. Поэтому долг каждого человека — это проявлять сострадание по отношению к другим, дабы способствовать объединению того, что было разрознено, пробудить частицы всемирной души (Атмана) и собрать их воедино в Свете. Но для этого нужно прекратить все страдания людей, потому что все это дьявольские ловушки, иллюзии, знаменитая майя.

Когда Парцифаль исцеляет Короля-Рыбака, король не умирает, как в других вариантах истории. Наоборот, Анфортас молодеет и, оставив трон, который переходит к Парцифалю, посвящает себя служению Граалю. Он был ранен в генеталии — в наказание за плотский грех — и внезапно получил исцеление благодаря Парцифалю Чистому, преодолев свое либидо действием восхищения. Известно, что в восхищении скрывается пробуждение. Следовательно, Анфотрас пробудился, что равнозначно «состоянию благодати», если использовать христианскую терминологию.

Однако, несмотря на старания, которые прикладывает Вольфрам, чтобы представить историю в христианских красках, это не похоже на цистерцианскую мистику, которая ставит на первое место восторг от проявления божественной любви, от милосердия, а не сострадания, и уж совсем не похоже на образец, ведущий свое происхождение от своеобразной кельтской мифологии. В «Парцифале», бесспорно, прослеживается восточное влияние, вот только откуда оно взялось? В данном случае Вольфрам прячется за загадочным Киотом, но иногда позволяет себе намекнуть на некие источники, к которым якобы обращался последний.

Действительно, Вольфрам заявляет, что рукопись, найденная Киотом в Толедо, была написана неким Флегетанисом. Это имя является неумелой транскрипцией арабского выражения Фалак-Тани, означающего вторую небесную сферу, по каббале — небо Меркурия-Гермеса, находящегося под защитой «посланника богов и св. Аиссы, то есть Иисуса. Эта вторая небесная сфера управляет жизнью и духовными знаниями»[38]. Между тем, как утверждает Вольфрам, отец Флегетаниса был арабом, а мать — еврейкой. Но, похоже, что сам он был как раз язычником: «Он поклонялся тельцу, которого почитал за бога». Конечно, это намек на знаменитого «золотого тельца» и тавроболические культы Среднего Востока. Однако Флегетанис «умел предсказывать исчезновение каждой звезды и время, когда она вновь появлялась», благодаря чему Вольфрам причисляет его к астрологам, хотя он всего-навсего приобщился к религии, проповедовавшей реинкарнацию в адском колесе сансары, как индо-буддизм.

И самое главное, как говорит Вольфрам, «существовал предмет, который называют Граалем. Он ясно прочитал его имя в звездах. Несколько ангелов спустили его на землю, а затем улетели в небеса. Эти ангелы были слишком чисты, чтобы остаться здесь». Ангелы вызывают большое подозрение. Действительно, сам Флегетанис не мог понять, что все это значит, ибо история, которую он пересказывает, восходит «к древнейшим временам, когда крещение еще не защищало людей от адского пламени». Однако, как снова пишет Вольфрам, Киот Провансальский, размышляя об исчезновении ангелов, понял, что Грааль был вверен людям, «ставшим благодаря крещению христианами и столь же чистыми, как и ангелы». Именно тогда «Киот, мудрый мэтр, принялся искать в латинских книгах упоминание о крае, где могли бы жить люди достаточно чистые и достаточно склонные к аскетической жизни, чтобы стать хранителями Грааля. Он изучил летописи королевств Британии, Франции, Ирландии и многих других, пока не нашел то, что искал, в Анжу». Таким образом, Вольфрам привязывает иудейско-восточный миф к западному кельтскому и анжуйскому преданию, другими словами, к эпопее короля Артура, распространению которой способствовали Плантагенеты.

Но «нововведения» или, скорее, «искажения», которые Вольфрам внес одновременно в общий оригинал и цистерцианский вариант истории, касаются, главным образом, самого хода событий. Конечно, рассказано все, но на уровне интерпретации. Из предосторожности автору приходилось взвешивать слова, но в области романа — а значит, вымысла — можно легко вводить на первый взгляд невинные понятия, которые, если их проанализировать, порой противоречат господствующей идеологии. Именно так обстоит дело с эпизодом, когда Парцифаль приходит к отшельнику, здесь носящему имя Тревризент, не зная еще, что он — брат его матери Герцелоиды и Короля-Рыбака, а значит, его дядя по материнской линии.

Тревризент начинает очень длинную речь, в которой, если суметь ее расшифровать, содержится полный ключ к тайне Грааля, по крайней мере, в понимании Вольфрама фон Эшенбаха. В этой речи немало ловушек: отшельник что-то говорит, а потом отказывается от своих слов, утверждая, что солгал. Это довольно изощренный способ, который мог бы показаться нечестным, но его цель — показать Парцифалю неоднозначность мира и убедить его в том, что он самостоятельно должен делать необходимые выводы и особенно различать правду и ложь, видимость и реальность.

К тому же эта речь — своего рода программа — полна философских отсылок и размышлений, где совершенно очевидно прослеживается влияние неоплатоников и восточных мудрецов. Общая тональность, разумеется, остается христианской, но рассматриваемые темы далеко не всегда отличаются безупречной ортодоксальностью. Судите сами: «Мышление может уклоняться от взгляда солнца; мышление, хотя его не сдерживают никакие препоны, остается взаперти, непостижимое для всех живых существ; мышление — это потемки, куда не проникает ни один луч света. Но божество властно озарить все, его сияние проникает сквозь стены, которыми тьма окружает мысль». Можно только сравнить это замечание с символом самого Будды, чье имя буквально переводится как «Просветленный». Человеческое существо, запертое в рамках мышления, двигающегося по кругу, ожидает луча божественного света, который озарит его разум. Такое человеческое существо, мысля, оказывается пленником майи, то есть обманчивых иллюзий, о которых говорит Парцифаль. И только божественный свет способен рассеять эти иллюзии, а следовательно, и страдание. Это уже ранний янсенизм, а также и явный намек на учение катаров, нечто вроде приглашения, данного людям, дабы вывести их из оцепенения и помочь достичь момента, когда истинные катары переходят из состояния чистоты в состояние совершенства благодаря утешению, шагу окончательному и бесповоротному.

Однако Тревризент доходит до самого Грааля. Именно в этом тексте и только в нем Грааль описан как драгоценный камень, на который при некоторых обстоятельствах садится прилетевший голубь, принося облатку. Этот камень, по крайней мере, как утверждает отшельник, называют lapsit exUlis, что, конечно же, следует исправить на lapis exillis. Тут можно увидеть намек на алхимию, поскольку lapis exillis очень похож на lapis elixir, термин, которым арабы обозначали Философский камень. Во вторую очередь камень Грааля, принесенный ангелами, непреодолимо напоминает Каабу из Мекки, и немало других преданий такого же плана, в особенности одно, гностического происхождения, согласно которому Грааль якобы был вырезан из изумруда, упавшего со лба Люцифера во время головокружительного полета последнего, когда тот, восстав, был низвержен в мрачную бездну. Ко всему прочему, Рене Нелли в связи с этим предложил считать lapis exUlis неверной транскрипцией lapis е coelis, то есть «камнем, упавшим с небес». Такая гипотеза кажется вполне приемлемой, если учитывать контекст, и, нужно признать, что это единственное правдоподобное объяснение.

Кроме того, Грааль — камень Вольфрама очень похож на манихейскую жемчужину, буддийскую padma mani, жемчужину, находящуюся в сердце лотоса и являющуюся солнечной эмблемой освобождения, которую можно встретить и в других индийских преданиях на Древе Жизни. Это еще и Хварна, о которой говорится в «Авесте», — предмет магический, божественный и многообразный, «который заставляет реки проистекать из источников, деревья произрастать из земли, ветер прогонять облака, который заставляет рождаться людей, который управляет луной и ходом звезд», в общем, всемогущая божественная энергия. К тому же на манихейский камень слетает голубь, который кладет туда крупицу Ханны: между тем у Вольфрама голубь приносит на Грааль облатку в Страстную пятницу, словно случайно считающуюся у северных народов днем воскрешения Солнца.

А что сказать о картинах в буддийском стиле, на которых Пресвятая Дева несет жемчужину, источающую радость (dispense la joie)? У Вольфрама «та, что несет Грааль», зовется Репанс дель Шуа, то есть «Репанс де Жуа». Все эти детали, собранные в тексте «Парцифаля», являются уже не шаткими гипотезами, а неопровержимыми фактами. Итак, нужно сделать вывод, что Вольфрам фон Эшенбах прекрасно знал, о чем говорил, и намеренно превратил «сосуд» Кретьена де Труа в камень, упавший с небес. И это вне всякой связи с христианством, к которому можно было отнести этот «столь священный предмет».

Но отшельник Тревризент продолжает речь и открывает Парцифалю, кто такие рыцари, хранящие Грааль в Моксальваже: «Это тамплиеры, которые часто отправляются в дальние края, на поиски приключений. И каким бы ни был исход их битвы — слава или поругание, — они принимают его со спокойной душой во искупление своих грехов». Возникает вопрос, почему хранителями Грааля стали тамплиеры, а не какой-нибудь германский орден, например тевтонские рыцари. Последнее было бы логичнее с точки зрения немецкого писателя начала XIII века. Но обдуманный выбор Вольфрама, конечно, чем-то продиктован, тем более что устами Тревризента он передает нам странные подробности об этих хранителях Грааля.

Действительно, отшельник рассказывает Парцифалю, как живут эти «тамплиеры»: «Все, что служит им пропитанием, исходит из драгоценного камня, который по своей сути — сама чистота. Если вам о нем ничего не известно, я скажу его имя. Его называют lapsit exUlis. Из-за свойств этого камня феникс сгорает и становится пеплом; но из пепла вновь появляется жизнь; благодаря этому камню феникс совершает превращение, чтобы затем появиться во всем блеске, прекрасным, как никогда. И как бы ни был болен человек, посмотрев на этот камень, он может быть уверен, что смерть не настигнет его в течение недели после того, как он его узрел. Кто видит его, прекращает стареть. И все женщины и мужчины с того дня, как перед ними возник этот камень, обретают черты, которыми они обладали в расцвете сил. Если они видят его на протяжении двухсот лет, они не меняются, только волосы их седеют. Этот камень дает человеку такую силу, что и кости его, и плоть тотчас же вновь становятся как в молодости».

Одно совершенно точно: никогда, ни в одном из вариантов истории нам не рассказывали такие детали о Граале и воздействии, производимом им на избранных, которым дозволено его созерцать. Очевидно, что в патетическом описании Тревризента невозможно найти ни крупицы христианства. Все детали — языческого происхождения. Вспоминается любопытный Пир Бессмертия, которым руководила голова Брана Благословенного во второй ветви валлийского «Мабиногиона», где отрезанная голова, уже упоминавшаяся в «Передуре», — то же самое, что и Грааль. Но также вспоминаются и все остальные Пиры Бессмертия, встречающиеся в разных мифологических эпопеях практически повсюду в мире. И последнее замечание: Грааль — это также и воссоздание мифического «золотого века», существовавшего одновременно с библейским Эдемом, так как, чтобы жить и особенно выжить, совершенно не нужно эксплуатировать Природу до полного ее истощения: Грааль питает сотрапезников и сохраняет их молодость, но, как можно заметить, сотрапезников признанных, не самозванцев и не высокомерных. Такое понимание «пищи Грааля» как Пира Бессмертия характерно не только для Вольфрама, поскольку другие варианты истории охотно рассказывают о чуде, происходящем, когда Грааль проносят мимо стола, за которым сидят «избранные», и перед каждым из сидящих вдруг появляется та еда и напитки, которые он желает. Но в тексте Вольфрама речь не идет о «святом» Граале. Скорее это Философский камень обыкновенных алхимиков, высшая цель так называемого процесса «Магистерия».

Ибо «Магистерий» или «Великий труд» — это поиск как духовный, так и материальный, он исходят из первичной грубой материи, которая должна быть прокалена, очищена и изменена, прежде чем стать знаменитым — и практически непонятым — Философским камнем, очищенной материей, доведенной до высшей точки совершенства, которая, безусловно, дает возможность превращать свинец в золото, но также открывает путь к познанию великих тайн Природы и «всеобщей медицины», якобы обеспечивающей бессмертие тем, у кого есть «глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать». Сходство, которое можно заметить между сочинением Вольфрама и алхимическими трактатами Средневековья, настолько поразительно, что нужно признаться, что автор «Парцифаля» умышленно свел вместе легенду о Граале и алхимическую практику, которая в те же времена была особенно развита в Германии.

Тем не менее Вольфрам пишет для христианской аудитории, и, желаем мы того или нет, под надзором цензуры, вскоре превратившейся в инквизицию. Немного испугавшись языческого характера тех подробностей, которые он описал, Вольфрам посчитал себя обязанным внести в повествование отзвук христианства, тем не менее остающийся довольно туманным: «Каждую Страстную пятницу (голубь), слетая на камень, дарует ему способность давать лучшие из напитков и лучшие из блюд. <…> В раю нет более изысканных яств. <…> Помимо этого камень снабжает своих хранителей всевозможной дичью». Понятно, что в данном случае буддизм уже забыт, и хранители Грааля не вегетарианцы. Перед нами — христианство, где только люди вправе иметь душу. Все предстает так, будто Вольфрам фон Эшенбах решил, так сказать, реабилитироваться и сделать небольшой реверанс в сторону христианского учения, при этом пытаясь проявить должное уважение к источникам рассказа, разумеется, языческим в самом широком смысле слова.

Но в речи Тревризента есть пропасть, откуда те, кто впоследствии станет петь дифирамбы Граалю, выберутся с трудом или не выберутся совсем. Речь идет о выборе и пополнении рядов хранителей Грааля. «На краю камня появляется таинственная надпись, указывающая имя и семью тех юношей или девушек, которые избраны, дабы совершить это благостное путешествие. Чтобы удалить эту надпись, ее не нужно оттирать, ибо она исчезает сама на глазах того, кто на нее смотрит, как только он прочитает имя. За избранными отправляются в самые разные страны».

Это очень важное признание: хранители Грааля, здесь называемые тамплиерами, безусловно, члены закрытого и тайного общества, и они выбираются таинственным, магическим образом. Они Избранные, а не добровольцы. Нам не известны критерии, по которым их выбирают. Бесспорно одно: то, что слова, приписываемые отшельнику Тревризенту, немало способствовали превращению Грааля в движущую силу тайного общества, чьи члены — призванные — должны были пройти этапы посвящения, не менее тайного, но символически описанного в приключениях рыцарей Круглого стола. Оно отражается в «Парцифале» Рихарда Вагнера, текст которого является пересказом истории Вольфрама. Его следы явно прослеживаются и в целях таинственного Общества Туле, основанного в 1920-х годах, которые способствовали взлету, а потом и триумфу — к счастью, недолгому — идеологии нацистов.

Во всяком случае Грааль, каким бы он ни был, хорошо охраняется: «В этом замке живет благородное братство. Те, кто в него входят, доблестно сражались, чтобы не дать приблизиться к Граалю людям из разных стран за исключением тех, кто благодаря надписи в Монсальваже был избран, дабы войти в святое войско». Этим словам далеко до евангельского: «Идите и научите все народы». Действительно, это прямая противоположность христианской универсальности. «Братство Грааля» погружено в самый настоящий эзотеризм, ко всему прочему, этот эзотеризм может проявляться в виде насилия: тамплиеры сражались, чтобы не дать простым смертным приблизиться к Граалю. В этом-то и заключается их священный долг.

Ибо дорога, ведущая к Монсальважу, опасна: «Она хорошо защищена дозорными постами, на каждом из которых находится отряд рыцарей, и еще никому не удавалось хитростью преодолеть эти преграды. Тот, кто встречает на пути хранителей Грааля, подвергает свою жизнь опасности, ибо они ни от кого не принимают изъявления покорности. Со своими противниками они ведут сражение не на жизнь, а на смерть». Вот нас и предупредили. Текст Вольфрама отличается необыкновенной точностью. Все те, кто стремится незаконным образом овладеть великими тайнами Грааля, поплатятся жизнью. Братство Грааля как никогда более откровенно представлено в виде секты, которая не допускает никакого вмешательства в свои тайные ритуалы и может прибегнуть к самым радикальным средствам, чтобы защитить их от посторонних глаз.

Поэтому никто не может проникнуть в храм Монсальважа, если он перед этим не был избран таинственным, но единственно возможным способом. Никто не может увидеть короля Анфортаса, раненого и немощного, «потому что он был молод и богат, и потому что в погоне за любовью он не сумел соблюсти чистоту». Вот еще один момент. Король, носящий титул хранителя Грааля, не смог соблюсти одно из золотых правил братства — нравственную чистоту, чем и объясняется его наказание. Можно заметить, что речь здесь не идет о сохранении невинности. Также речь не идет и о каком-либо чувстве вины за половые связи, как ясно говорится в цистерцианском варианте истории. Текст абсолютно ясен: «в погоне за любовью». Кажется, что на рыцарях Грааля лежала обязанность любить, но особым образом, сублимируя свою сексуальность и не удовлетворяя ее плотски, и главным образом обязанность не любить никого, кто бы оказался недостойным братства. Можно только вспомнить о расовых законах, которым должны были подчиняться члены СС в нацистской Германии.

Вольфрам единственный, кто проливает свет на сексуальный аспект раны Короля-Рыбака. В других версиях «увечный» король — жертва «жестокого удара», нанесенного в основном предательски, — ранен всего лишь в бедро или в ногу, что, разумеется, является деликатным эвфемизмом: но что касается обстоятельств, при которых этот удар был нанесен, то они всегда неясны. Тем не менее коннотация очевидна: если королевство Грааля, которое иногда называют «Внешней (= чужой) Землей», стало Землей Опустошенной, бесплодной, то произошло это потому, что сам король поражен бесплодием или немощью.

Отшельник Тревризент долго рассказывает своему единственному слушателю Парцифалю о ране короля. «Если король Грааля полюбит не ту женщину, на которую укажет надпись на Граале, он должен в качестве наказания претерпеть жестокие страдания и мучения. Мой господин, который к тому же приходится мне братом, выбрал себе возлюбленную, показавшуюся ему девушкой благородного нрава. Не важно, кем она была! Он принялся служить ей и ради нее совершал великие подвиги: своей чистой рукой он пробил немало щитов. Его боевым кличем было слово "Любовь", хотя оно и не свидетельствует о большом смирении. Однажды король верхом на коне в одиночестве отправился на поиски приключений, что должно было сильно опечалить его подданных. Его желание любви толкало его на поиски любовного вознаграждения ради своей утехи. В поединке твой дорогой дядя был ранен отравленным копьем в детородные органы и с тех пор уже не может исцелиться».

Тревризент уточняет, что противником Анфортаса был язычник, желавший завладеть Граалем, что явно противоречит сказанному им выше, а именно тому, что король отправился на поиски приключений ради любви дамы. «Что касается язычника, — добавляет отшельник, — то твой дядя убил его, и нам незачем оплакивать его смерть». Однако победа горька, ибо «когда король возвратился к нам, бледный и обессиленный, врач осмотрел рану и нашел в ней обломок от железного наконечника копья». Но, несмотря на все примененные средства, рана так и не зажила.

Подробности этого ранения, которые все так же через отшельника поведал нам Вольфрам, довольно-таки странные и соотносятся одновременно с шаманским врачеванием и с весьма запутанными астрологическими понятиями: «В день, когда планета Сатурн достигла своей наивысшей точки, мы узнали об этом по состоянию раны и по снегу, который выпал в середине лета. Никогда еще внутренний холод так не терзал твоего дядю; понадобилось вонзить копье в рану, чтобы одна боль прогнала другую. Этим объясняется, почему копье было красным от крови. На самом деле, когда некоторые планеты, находящиеся гораздо выше остальных звезд, возобновляют свой ход, двигаясь по изменчивым орбитам, народ Грааля поднимает великий плач. Точно так же, когда меняется луна, рана начинает болеть мучительнее. С незапамятных времен король не может найти себе места, его пронизывает жестокий холод, тело становится холоднее снега. Тогда к ране прикладывали острие копья, которое, как известно, было смазано жгучим ядом, чтобы вытянуть холод из тела. Железо все покрывается стеклом, похожим на лед, которое можно сколоть только при помощи двух серебряных ножей[39]. Этой хитрости король научился благодаря волшебной надписи на своем мече. Кое-кто утверждает, что асбестовая древесина не загорается, однако если на нее уронить осколок этого стекла, то вспыхнет яркое пламя, в котором сгорит и сам асбест. Таковы невероятные свойства этого яда».

В других вариантах истории нет ничего подобного. Здесь же в рассказе Тревризента используются некото, темы германской мифологии, в частности тема вечной борьбы между огнем и льдом, которая постоянно упоминалась в скандинавских «Эддах» и повторилась в двусмысленных философских концепциях, породивших нацистскую идеологию. Но Вольфрам, вновь встречающийся таким образом с древними преданиями, прилагает все усилия, впрочем, довольно неловкие, чтобы вписать их в рамки оригинала: «Король не может ни ездить верхом, ни ходить, ни лежать, ни стоять; он полулежит на спине, будучи не в состоянии сесть, и прекрасно осознает свое жалкое положение. Между тем недалеко оттуда есть озеро, называемое Брумбан. Короля приносят туда, чтобы благоуханный ветер прогнал дурной запах раны. Такие дни он называет своими «днями охоты», однако дома, мучимый болью, он ест рыбы больше, чем может поймать там. Именно так пошла молва, что он был рыбаком».

Тем не менее, несмотря на увечье и нестерпимые мучения, Король-Рыбак, поскольку в основном его зовут именно так, всегда выступает как единовластный правитель «народа Грааля», несмотря на то что сила этого народа ослабла, так как бесплодие короля отразилось на всем королевстве. Все же народ Грааля нерушимо хранит верность королю, в котором признает не только повелителя и защитника, но и хранителя всех тех чудес и тайн, что заключены в Граале.

Итак, «служение Граалю является высокой наградой. Поэтому право охранять его имеют только рыцари безупречной нравственности. Когда звезды подходят к своей высшей точке, весь народ Грааля, как молодых, так и старых, охватывает глубокая тоска. Слишком давно на них тяжким бременем лежит гнев Божий! Когда же они вновь смогут возрадоваться?». Ответ прост: когда юноша королевской крови излечит короля! Ибо все события разворачиваются внутри одной семьи. Это не мешает служителям Грааля набирать новых сторонников по всему миру, потому что нужно следить за тем, чтобы род не прерывался. «В замке они принимают детей благородного происхождения и приятной внешности». Но как только они приняты и посвящены в члены братства, на них возлагается обязанность ездить по миру и искать того, кто будет достоин служить Граалю. Мужчинам Бог повелел уходить втайне, девушки же, наоборот, покидали общину Грааля так, чтобы их все видели и все знали».

И Тревризент очень по-христиански настаивает на том, что прозелитизм, который проявляют служители Грааля, должен быть отчасти тайным. «Девушки покидают Грааль так, чтобы об этом знали все, в то время как мужчины делают это втайне, для того чтобы их потомки в свою очередь стали служить Граалю; дети должны способствовать увеличению численности общины Грааля и служить Граалю согласно заповедям Божьим. Но если рыцарь решает служить Граалю, то он должен отказаться от любви к дамам. Только у короля есть право в совершенном целомудрии иметь супругу, как и рыцари, которых Бог посылает править странами, не имеющими повелителя». Потому что у них есть еще одно, необычайно важное задание: «Если где-то в мире королевство остается без правителя, а его народ, направляемый Богом, желает получить государя, избранного в общине Грааля, его желание исполняется. Но нужно, чтобы этот народ был ему безгранично предан, ибо на нем лежит благословение Божье».

Такие слова, с которыми отшельник Тревризент обратился к своему племяннику Парифалю, конечно, довольно опасны, но в них прослеживается идеология, приписываемая Вольфрамом фон Эшенбахом «братству Грааля». Это братство стремится к владычеству во всем мире, используя как грубую силу, так и более тонкие, но коварные методы, проникая в различные государства мира, ставя во главе доверенных людей, принадлежащих к роду хранителей «великих тайн Грааля». Можно сказать, что на горизонте уже вырисовывается братство Баварских иллюминатов, грозная «Святая Фема», таинственное Общество Врил конца XIX века, Общество Туле, полностью построенное на откровенном расизме, кроме того — второстепенные и временные секты, представляющие собой определенную значимость на протяжении веков в разных странах мира вплоть до наших дней. Нельзя сказать, что рассказ о приключениях «наивного» Парцифаля нейтрален, что это просто вымысел, пересказ народного предания. Наоборот, это произведение умного и образованного человека, знатока многих учений, называющихся неофициальными, чтобы не сказать эзотерическими. Это произведение, перегруженное событиями, изобилующее ненужными подробностями, порой непонятное, полное бесполезных разговоров, малоубедительных астрологических замечаний, очевидных алхимических намеков, комментариев, навеянных неоплатоническими идеями, и, наконец, довольно расплывчатыми и иногда плохо «переваренными» восточными традициями. И здесь-то и таится самое серьезное искажение сути священного Грааля.