Глава седьмая БОРЬБА С «АНТИПАТРИОТИЗМОМ» И «ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС»

Глава седьмая

БОРЬБА С «АНТИПАТРИОТИЗМОМ» И «ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС»

Обратимся вновь к послевоенным внешнеполитическим проблемам страны. Ныне в моде представления, согласно которым СССР в последние годы жизни Сталина вел себя на всемирной арене крайне агрессивно или даже чуть ли не ставил человечество на грань Третьей мировой войны. Но, если исходить из реальных фактов, такого рода оценки значительно более уместны по отношению к послесталинскому периоду. Если «бунт» 1948 года в Югославии против СССР не вызвал военного вмешательства, то волнения в июне 1953-го (то есть уже после смерти Сталина) в Восточном Берлине были подавлены с использованием двух танковых дивизий, а при попытке Венгрии выйти из-под эгиды СССР была проведена крупномасштабная военная операция (ноябрь 1956 года — всего через несколько месяцев после считающегося поворотом к «либерализму» ХХ съезда КПСС!). Не приходится уже говорить о доставке в 1962 году немалого количества войск СССР — да еще и с ядерным оружием! — на Кубу, то есть почти на морскую границу США.

Дело в том, что при Хрущеве совершается многосторонняя «реанимация» идеологической и политической «революционности», которая, в частности, противопоставлялась «консерватизму» сталинского правления (подробнее об этом — далее). Очень характерным выражением сей тенденции является соответствующая «критика» Сталина в хрущевских воспоминаниях.

Рассказывая о единственном имевшем место в 1946–1952 годах факте перерастания «холодной войны» в «горячую» — о начавшемся летом 1950 года противоборстве тесно связанной с СССР КНДР и армии США, Хрущев подчеркнул: «Должен четко заявить, что эта акция была предложена не Сталиным, а Ким Ир Сеном»[372] («вождь» Северной Кореи). И Никита Сергеевич с недоумением и даже негодованием поведал, что Сталин был категорически против действительного ввязывания в Корейскую войну, допустив только, чтобы «наша авиация прикрывала Пхеньян» (столицу КНДР) и делала это к тому же сугубо тайно. «Мне осталось совершенно непонятным, — признался Хрущев, — почему, когда Ким Ир Сен готовился к походу, Сталин отозвал наших советников… Ведь он (Ким Ир Сен. — В.К.), размышлял я, революционер, который хочет драться за свой народ… Если бы мы оказали помощь… то, безусловно, Северная Корея победила бы» (с.68).

Хрущев утверждал даже (впрочем, возможно, выдумывая), что он дважды решительно спорил со Сталиным, призывая его принять действенное участие в Корейской войне, но тот «враждебно» и «очень остро реагировал» на эти хрущевские предложения (с.67, 68).

Словом, нынешняя версия об особенной агрессивности Сталина в 1946 — начале 1953 года по меньшей мере сомнительна. Хотя СССР, конечно же, противостоял США (и Западу в целом), реальные действия заокеанского соперника были гораздо более агрессивными — что столь очевидно выразилось в Корейской войне. Ведь СССР граничит с Кореей, а США отделяют от нее ни много ни мало 8 тысяч км, и тем не менее американская армия, насчитывавшая несколько сот тысяч (!) военнослужащих, сражалась на корейской земле, потеряв более 54 тысяч человек убитыми…

Могут, конечно, возразить, что Сталин в данном случае предпочел воевать «чужими руками» — главным образом китайскими (Хрущев, в частности, не без огорчения упомянул о том, что в ходе Корейской войны «погиб китайский генерал, сын Мао Цзэдуна». — с.69). Но факт остается фактом: после завершения Второй мировой и до смерти Сталина боевых действий СССР не предпринимал, хотя при этом рисковал отдать под эгиду США Северную Корею (Хрущев, между прочим, привел такие сталинские слова: «Ну, что ж, пусть теперь на Дальнем Востоке будут нашими соседями Соединенные Штаты Америки. Они туда придут…» — Там же, с. 68), а ранее, в 1948-м, утратил свое влияние в Югославии…

Поэтому совершенно безосновательна точка зрения уже упоминавшегося Радзинского, который в конце своего опуса «Сталин» утверждает, что если бы Иосиф Виссарионович не скончался 5 марта 1953 года, он вскоре же развязал бы новую мировую войну. В предыдущей главе моего сочинения сообщалось о тщетных попытках «революционно» настроенных югославских лидеров побудить Сталина поддержать антизападное восстание в Греции. Хотя Иосиф Виссарионович, будучи марксистом, полагал, что в конечном счете весь мир станет социалистически-коммунистическим, он все же не имел планов расширения военным путем той «советской зоны», которая создалась в результате Победы 1945 года, и даже не предпринял в 1948 году «силовой» акции против отколовшейся Югославии — что представляет явный контраст с действиями Хрущева в 1956 году в отношении Венгрии.

При этом важно учитывать, что в 1948 году в компартии Югославии, в том числе в ее высшем руководстве, имелось весьма значительное количество людей, которые в разразившемся конфликте были на стороне СССР. Достаточно сказать, что в течение 1948 года более 55 тысяч членов КПЮ (в том числе — что многозначительно — 1722 сотрудника органов внутренних дел) пришлось исключить из нее, 16 312 из них были брошены в концлагеря (среди них — два члена Политбюро ЦК КПЮ — С. Жуйович и А. Хербанг), а некоторые деятели были просто убиты — в частности начальник Верховного штаба югославской армии А. Йованович; наконец, тысячи югославских коммунистов стали эмигрантами[373].

В Москве хорошо знали о положении дел в Югославии (так, например, член Политбюро и генеральный секретарь Народного фронта СФРЮ Жуйович тайно информировал посла СССР о самых «секретных» обстоятельствах. — Там же, с.347), и естественно было прийти к выводу, что военное вмешательство СССР может получить достаточно существенную поддержку внутри самой Югославии. Тем не менее нет никаких сведений хотя бы о планировании подобного вмешательства. Правда, Хрущев привел в докладе на ХХ съезде следующие слова Сталина: «Вот шевельну мизинцем — и не будет Тито. Он слетит…» — и прокомментировал их так: «Сколько ни шевелил Сталин не только мизинцем, но и всем, чем мог, Тито не слетел»[374].

Можно допустить, что Иосиф Виссарионович действительно высказался в этом духе, но вместе с тем как раз Хрущев «шевелил, чем мог», в Венгрии в ноябре 1956 года — спустя всего девять месяцев после его цитированного доклада, — а в 1948 году ничего подобного не произошло.

Из этого, разумеется, отнюдь не вытекает, что Сталин был «человечнее» Хрущева; его отказ от военной акции против Югославии уместно объяснить преодолением «революционизма», который, напротив, стал реанимировать, придя к власти, Хрущев. В предыдущей главе сообщалось, что 1 марта 1948 года вождь Югославии выразил полное согласие с тезисом: «… политика СССР — это препятствие к развитию международной революции». И «примирение» с Югославией, первый шаг к которому Хрущев сделал уже в июне 1954 года, направив соответствующее послание ЦК КПСС в Белград, основывалось именно на своего рода восстановлении в СССР «революционного» духа.

Для Сталина же СССР был прежде всего и главным образом государством, одной из двух великих держав, действовавшей на мировой арене на основе (при всех возможных отступлениях и искажениях) правового статуса, установленного Ялтинской и Потсдамской конференциями 1945 года, — что с очевидностью выразилось и в крайне минимальном участии СССР в Корейской войне, и в отказе от военной акции в отношении «предательской» Югославии.

Современный американский историк Дэвид Холловэй, объективно исследовав развитие событий в послевоенный период, пришел к уверенному выводу: «Сталин хотел использовать давление для достижения своих целей, но он не хотел развязать войну. Хотя его политика вызывала тревогу на Западе — к чему он и стремился, — в ретроспективе ясно, что Сталин вел себя осторожно и в конце концов он отказался бы от своих целей, чтобы избежать войны»[375].

Другое дело, что в руководстве СССР — в частности военном — были люди, настроенные иначе. Не могу забыть, как в 1975 году один из прославленных полководцев Второй мировой войны, главный маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров в присутствии множества людей гневно воскликнул, прервав мою речь: «Проморгали Константинополь, проморгали!!» Это «агрессивное» заявление прозвучало на вечере, посвященном Ф.И. Тютчеву, участниками которого были знаменитый певец И.С. Козловский, столь же знаменитый артист М.И. Царев, литературовед, правнук поэта К.В. Пигарев. Я, которому было поручено вести этот вечер, имел «неосторожность» заметить, что, по убеждению (я, правда, оговорил — «утопическому») Тютчева, Константинополь в будущем станет одной из столиц Российской державы. А, как известно, в конце сентября 1944 года наши танки, вышедшие на южную границу Болгарии, находились на расстоянии одного броска от древнего средоточия Православия, и вполне вероятно, что Павел Алексеевич, бывший тогда заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками страны, предлагал Верховному Главнокомандованию осуществить этот несложный в ту пору бросок, но получил категорический отказ; напомню, что Сталин позднее резко возразил югославским лидерам, предлагавшим поддержать восстание в Греции, ибо, как он сказал, Великобритания и США «не допустят разрыва своих транспортных артерий».

Словом, мнение, согласно которому Сталин планировал развязать Третью мировую войну, является заведомым вымыслом. Это, в частности, подтверждается следующим фактом: 4 апреля 1949 года был создан военно-политический союз — Организация североатлантического договора (НАТО), в который вошли США, Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Канада, Италия, Португалия, Норвегия, Дания, Исландия и, позднее, в 1952-м, Греция и Турция. Между тем противостоявший НАТО союз, известный под названием Варшавского договора, был создан только через шесть лет, 14 мая 1955 года, когда Хрущев, сместив 8 февраля с поста председателя правительства Маленкова, стал уже полновластным «вождем».

Конечно, противостояние Запада и «соцлагеря» было непримиримым и до заключения Варшавского договора, но все же достаточно существенно, что официальное утверждение этого противостояния реализовал не Сталин, а Хрущев. Речь при этом идет вовсе не о каком-либо «осуждении» Никиты Сергеевича, а об адекватном понимании и мировой политической ситуации, и внешней политики СССР.

Во-первых, Запад выступил инициатором (и далеко опередил СССР!) создания военного блока, с очевидностью заостренного против нашей страны, а во-вторых, через шесть лет именно Хрущев с его «революционистским» сознанием сделал ответный ход, «оправдываемый», впрочем, тем фактом, что 27 февраля 1955 года, то есть за два с половиной месяца до заключения Варшавского договора, в НАТО вступила ФРГ, — а это было, если прибегнуть к «недипломатическому» выражению, наглым актом Запада (в части 1-й этого сочинения, посвященной Второй мировой войне, сообщалось, что Черчилль в 1945 году мечтал о войне против нас вместе с германской армией, — и вот через десять лет его «мечта» потенциально реализовалась…). Было поэтому естественно, что Варшавский договор 1955 года объединил с войсками СССР, Албании, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии также и армию ГДР…

Не исключено такого рода возражение: Сталин не проявлял той «воинственности», которая выразилась в ряде акций Хрущева, потому, что страна в первое время после Второй мировой войны была слишком ослабленной. Правда, к тому моменту, когда послесталинская власть бросила в атаку на берлинское население — в двух шагах от расположения оккупационных войск США, Великобритании и Франции! — две танковые дивизии, миновало всего три с половиной месяца со дня смерти Сталина, и военная мощь страны не могла сколько-нибудь значительно вырасти… И даже если принять во внимание это возражение, нельзя отрицать, что воинственность СССР на мировой арене в послесталинское время с очевидностью увеличилась (а не наоборот).

* * *

Вышеизложенное наверняка будет воспринято теми или иными читателями как своего рода апология Сталину — в противовес Хрущеву (и опять-таки одни будут этим возмущаться, а другие радоваться). Однако, как мне уже не раз представлялось необходимым подчеркивать, суть дела вовсе не в личных качествах Сталина и Хрущева, но в объективном ходе истории. Поведение Сталина на внешнеполитической сцене диктовалось не каким-либо его «миролюбием», а тем, что он в определенной мере осознавал тогдашнюю геополитическую ситуацию (что ясно выразилось в его решительном отказе от попытки присоединить имевшую важное значение в Средиземноморском бассейне Грецию к «соцлагерю»). Но вместе с тем (об этом уже шла речь в предыдущей главе) Сталин, очевидно, не осознавал бесперспективности вовлечения в геополитическое поле России-Евразии оккупированных в ходе войны стран Восточной Европы. Сам по себе тот факт, что эти страны в результате Победы оказались под контролем СССР, был естествен и, в сущности, неизбежен — что признавали позднее и некоторые способные к беспристрастным суждениям западные историки. Но в геополитическом плане «присоединение» европейских стран к Евразии не имело сколько-нибудь надежного будущего.

Ф.М. Достоевский сто двадцать с лишним лет назад очень едко, но и столь же метко писал о будущем европейских славян (все им сказанное тем более относится к другим восточноевропейским народам). Он констатировал, что, по их убеждению, «они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс… Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в Болгарии и составилось новое из либерального большинства… славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными». Поэтому, заключал Достоевский, у России «и мысли… быть не должно никогда, чтобы расширить за счет славян свою территорию, присоединить их к себе политически…»[376]

Но не забудем, что это присоединение было неизбежным последствием Победы 1945 года — ее оборотной бедой. Да, именно бедой, ибо позднейший откол «соцлагеря» с его 140-миллионным населением явился первотолчком распада самого СССР…

Из изложенного выше естественно сделать вывод, что нынешнее преувеличение агрессивности внешней политики СССР имеет сугубо тенденциозный характер. Запад и, прежде всего, США были намного более агрессивны; достаточно указать на тот общеизвестный факт, что по всему периметру границ СССР были, начиная с 1946 года, созданы их мощные военные базы. И эта западная агрессивность вполне объяснима. Уже к середине ХV века Западная Европа «обогнала» остальной мир в плане динамичности и технологического развития и, начав покорение других континентов, за сравнительно короткий срок так или иначе подчинила себе обе Америки, Африку, Австралию и преобладающую часть Азии. Только Евразия-Россия, несмотря на ее соседство с Западом и отсутствие отделяющих ее от него океанов или хотя бы горных хребтов, не была покорена — несмотря на то, что натиск на Россию с Запада начался еще в ХI веке! Эта «непокоряемость» в конечном счете породила русофобию — в буквальном смысле страх перед Россией, — хотя последняя никогда не предпринимала агрессивных походов на Запад[377]. С 1812 года и до наших дней на Западе имеет хождение фальшивка — так называемое «Завещание Петра Великого», в котором грядущей целью России объявлено завоевание Европы и мира в целом. В 1946 году историк Е.Н. Данилова опубликовала подробное исследование о многократном использовании этого «документа» в западной пропаганде[378]. И вполне закономерно, что после Победы 1945 года русофобия Запада чрезвычайно резко возросла.

Никуда не деться от того факта, что первым очевидным, откровенным выражением так называемой холодной войны Запада и СССР явилась уже упомянутая русофобская речь Черчилля 5 марта 1946 года, на которую не мог не ответить Сталин. В изданном в 1991 году широком по замыслу и вместе с тем скрупулезном исследовании А.М. Филитова об истории холодной войны, комментирующем множество западных исследований на эту тему, показано, в частности, что эта война сразу же весьма существенно сказалась на внутренней жизни США. Речь идет о кампании борьбы с «антиамериканизмом»[379]: «… эта кампания предшествовала (курсив А.М. Филитова. — В.К.) той, что развернулась в СССР в виде „ждановщины“[380] — гонений на писателей и ученых, на „безродных космополитов“. Разумеется, это вовсе не означает, что Сталин „имитировал“ Трумэна или что американская „охота на ведьм“ явилась причиной соответствующих явлений в СССР… Скорее можно говорить о параллелизме, о сходстве „трумэнизма“ (если употребить новообразование Дж. Гэддиса[381]) со сталинизмом — по крайней мере в том, что касается манипуляций фактами, апелляций к инстинктам толпы, нагнетания атмосферы страха…»[382]

Следует, ради истины, добавить к этому, что в СССР, где еще сохраняла свою силу «революционная» беспощадность, аналогичная «кампания» привела к более прискорбным последствиям, чем в США. Но те или иные гонения 1946–1954 годов на «антиамериканизм» в США — в стране, которая со времен Гражданской войны 1861–1865 годов не знала захватывающих общество в целом острых конфликтов, — воспринимались многими как нечто кошмарное.

Исследователь перипетий президентской политики в США констатирует: «В ноябре 1946 г. Трумэн издал указ № 9806, согласно которому учреждалась временная президентская комиссия по проверке „лояльности“ государственных служащих. Через несколько месяцев временная комиссия была преобразована в постоянное управление, вплотную занявшееся проверкой политической благонадежности более двух с половиной миллионов американцев… были уволены тысячи людей, обвиненных в „антиамериканизме“… С легкой руки президента Трумэна началась пресловутая „охота на ведьм“, наложившая мрачный отпечаток на всю послевоенную историю Соединенных Штатов»[383].

Чрезвычайно активизировалась тогда же и существовавшая с 1938 года при конгрессе (то есть представительной власти) США Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, которая предъявляла обвинения не только государственным служащим, но и любым гражданам страны. Чтобы показать результаты ее «работы», достаточно, полагаю, вспомнить, что был подвергнут суровым допросам и лишен ответственных постов «отец» атомной бомбы Роберт Оппенгеймер, а «корифей» кинематографа Чарли Чаплин вынужден был эмигрировать из США. Ряду менее знаменитых «антиамериканцев» пришлось побывать в тюремном заключении (о чем еще будет речь), а общеизвестные супруги Розенберг были в 1950 году арестованы и окончили жизнь на электрическом стуле 19 июня 1953 года.

Правда, эти люди обвинялись в тяжком преступлении — атомном шпионаже в пользу СССР, но в последнее время и у нас, и за рубежом публикуются сведения, согласно которым Розенберги, хотя и были повинны в «антиамериканизме», не совершали того, за что они были казнены (см., например, воспоминания одного из главных руководителей «атомной разведки» СССР Павла Судоплатова[384] и исследование англичанина Филиппа Найтли о шпионаже в ХХ веке, где Розенберги предстают в качестве «козлов отпущения»[385]). А это означает, что казненные супруги — жертвы царившей в США в 1946–1954 годах «атмосферы».

Обсуждаемая проблема важна потому, что борьба против «антипатриотизма» в СССР в послевоенные годы преподносится ныне чаще всего в качестве присущих только нашей стране политической истерии и злодейства. Как уже сказано, в СССР, где еще не столь уж давно разразился катаклизм Революции (включая «вторую революцию» в деревне 1929–1933 годов), борьба против «антипатриотизма» привела к более тяжелым последствиям, нежели борьба против «антиамериканизма» в США, но прямое соответствие тогдашней ситуации в обеих странах очевидно.

* * *

Как отметил А.М. Филитов, кампания борьбы против «антиамериканизма» (то есть, в сущности, «антипатриотизма») началась в США раньше, чем в СССР, уже в 1946 году, — хотя исследователь допустил тут же неточность, неоправданно упомянув о «ждановщине», которая имела место как раз в 1946 году. Дело в том, что Постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград» и посвященный ему доклад (вернее, два доклада — 15 и 16 августа) секретаря ЦК А.А. Жданова едва ли есть основания считать направленными против «антипатриотизма».

В тексте Постановления ни разу не употреблено слово «антипатриотизм» (и, равным образом, «патриотизм»), зато всего на трех с половиной его страницах около тридцати раз встречаются различные образования от слова «советский», — в том числе «несоветский», «чуждый советскому» и даже «антисоветский». Правда, употреблено и выражение «несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой», однако и здесь противопоставлено именно «советское» и «буржуазное», а не «патриотическое» и «антипатриотическое». И о поэзии Анны Ахматовой сказано как о «буржуазно-аристократической», а не «антипатриотической»[386].

В собственно ждановском тексте наиболее «выразительны» слова, которые и тогда цитировались чаще всего: «Мы уже не те русские, какими были до 1917 года… Мы изменились и выросли вместе с теми величайшими преобразованиями, которые в корне (выделено мною. — В.К.) изменили облик нашей страны»[387]. Именно такой смысл и такую направленность Постановления ЦК 1946 года выявил в опубликованной в 1995 году обстоятельной статье Сергей Куняев[388].

Что же касается борьбы против антипатриотизма — она началась в следующем, 1947 году. Это может показаться странным и даже абсурдным: в августе 1946 года атака направлена в одну сторону, а всего через девять месяцев, в мае 1947-го, — по сути дела в прямо противоположную. Но, как уже не раз говорилось в моем сочинении — особенно в первом его томе, публиковавшемся в «НС» в 1993–1998 годах, — в СССР сосуществовали (на различных этапах в совершенно разных соотношениях) и нередко вступали в открытую борьбу и антипатриотическое, и патриотическое начала.

Во время войны «патриотами» стали даже те, от кого, казалось бы, никак нельзя было этого ожидать… Но в своей уже цитированной речи, произнесенной через девять месяцев после 9 мая — 9 февраля 1946 года, — Сталин, ни разу не употребив слова «патриотизм» (не говоря уже о словах «Россия» и «русский»), всячески подчеркивал, что победил «советский строй», «Коммунистическая партия», «Красная Армия» и т. п. И такое решение проблемы легло в основу принятого спустя полгода, 14 августа 1946-го, Постановления ЦК о ленинградских журналах. Они подверглись атаке не за «антипатриотизм», а за их «несоветский» — а отчасти даже «антисоветский» — характер (другой вопрос — насколько справедливо было обвинение).

В «общем мнении», которое в период «гласности» выразилось открыто и резко, то, что произошло в августе 1946 года, толковалось как злодейская акция секретаря ЦК А.А. Жданова — своего рода сатанинской фигуры, стремившейся задавить все, так сказать, живые и подлинные литературные силы, которые еще сохранились — несмотря на предшествующие «чистки» — в Ленинграде с его культурными традициями и его — пусть и относительной — самостоятельностью, неполной подчиненностью центральной власти, чьи руки не всегда доходили до «вольнодумного» города на Неве.

Но это представление — миф, подобный тому мифу о главном палаче Берии, о котором шла речь выше. Безосновательность мнения о Жданове как уникальном душителе культуры ясна из того, что с конца 1934-го до конца 1944 года именно он был «хозяином» Ленинграда — 1-м секретарем обкома и горкома партии, — и, значит, именно под его эгидой и смогли сохраниться те самые литературные силы, которые подверглись атаке в августе 1946 года! К тому же после переезда Жданова в Москву его сменил в Ленинграде его ближайший сподвижник, еще с 1938 года являвшийся 2-м секретарем Ленинградского обкома и горкома, А.А. Кузнецов, а когда последний в марте 1946-го вслед за своим патроном перебрался в Москву, его место занял П.С. Попков, который с 1939 года был председателем Ленгорсовета.

В 1988 году было трехмиллионным тиражом опубликовано вздорное сочинение Юрия Карякина «„Ждановская жидкость“, или против очернительства»[389]. Определение «вздорное» уместно уже хотя бы из-за данного автором своему сочинению заглавия. Ибо эта самая «жидкость», изобретенная в прошлом веке инженером Н.И. Ждановым, — превосходное средство для уничтожения зловония и вредоносных бактерий. А это значит, что озаглавить свое сочинение подобным образом имел основания автор, всецело одобряющий А.А. Жданова, а не проклинающий его!.. Карякинская статья представляла собой выражение в печати давно и широко распространенных домыслов и слухов, связанных прежде всего с драматическими судьбами подвергшихся атаке в августе 1946-го виднейших писателей-ленинградцев — Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Но обратимся не к слухам, а к фактам.

В мае 1940 года — то есть на шестом году правления Жданова в Ленинграде — после семнадцатилетнего (с 1923-го) перерыва было издано весьма большим для того времени тиражом 10 тыс. экз. самое солидное собрание произведений Ахматовой «Из шести книг». Это «воскрешение» поэта, без сомнения, не могло осуществиться без ведома Жданова.

Правда, несколько членов Комитета по Сталинским премиям — среди них и член ЦК ВКП(б) А.А. Фадеев, — явно слишком увлекшись, тут же выдвинули ахматовскую книгу на эту верховную премию. И нашелся идеологически «бдительный» доносчик, который в сентябре, то есть четыре месяца спустя после издания книги, отправил соответствующую записку на имя Жданова. И, надо думать, именно потому, что книга вышла в его епархии, он, опасаясь последствий для самого себя, распорядился 29 октября об «изъятии» книги (хотя, как известно из ряда свидетельств, она к тому моменту давно разошлась…) Из этого факта многие авторы делают вывод, что Жданов уже в 1940 году напрочь «запретил» Ахматову. Однако в следующем же 1941 году в журнале «Ленинград» публикуется цикл ее стихотворений!

А в 1942 году, когда Анна Андреевна находилась в эвакуации в Ташкенте, Жданов, позвонив 2-му секретарю (по идеологии) ЦК КП(б) Узбекистана Н.А. Ломакину, дал указание позаботиться о бытовых условиях Ахматовой и помочь изданию ее произведений (весной 1943 года, в тогдашних труднейших обстоятельствах, «Избранное» поэтессы вышло в Ташкенте, да еще и 10-тысячным тиражом). Об этом есть позднейшие сообщения двух свидетельниц, которые, следует сказать, крайне негативно относились к Жданову, но все же сочли нужным упомянуть о его «жесте»[390] (надо учитывать, впрочем, что 8 марта 1942 года стихи Ахматовой появились на страницах «Правды» — возможно, без ведома Жданова, — а в начале мая даже вошли в юбилейный сборник, изданный к 30-летию «главной» газеты).

Наконец, вскоре же после возвращения (31 мая 1944 года) Анны Андреевны в Ленинград, в июльско-августовском (сдвоенном по условиям времени) номере журнала «Звезда» и в № 10–11 журнала «Ленинград» публикуются ее стихотворения. И за два года, к августу 1946-го, только в ленинградских журналах появилось около сорока ахматовских стихотворений (что по тогдашним временам весьма немало), и десятитысячным тиражом вышла ее объемистая книга «Стихотворения. 1909–1945» — вышла, увы, как раз в канун Постановления ЦК, и тираж книги был тут же уничтожен; то же самое произошло и с изданной тогда же в Москве (где Жданов уже полтора года ведал идеологией) 100-тысячным тиражом небольшой книжкой Анны Ахматовой «Избранное». И если исходить из фактов (а не слухов), этот прискорбный итог был в сущности совершенно неожиданным

Обратимся к судьбе Михаила Зощенко. С 1935 года (то есть с начала правления Жданова в Ленинграде) до середины 1946-го было издано полтора десятка его книг, не говоря уже о многочисленнейших публикациях в периодике. В 1939 году он был награжден орденом Трудового Красного Знамени — что едва ли могло осуществиться без согласия Жданова. В 1945 году преемник Жданова А.А. Кузнецов после просмотра спектакля по одной из пьес Зощенко сделал в книге отзывов одобрительную запись (в 1947 году супруга писателя в своем послании Сталину, сообщая, что она была «буквально потрясена» атакой на Зощенко, упомянула, в частности, о том, что А.А. Кузнецов его «любил» и «признавал»[391]). 26 июня 1946 года — то есть всего за полтора месяца до Постановления — 2-й секретарь Ленинградского горкома, опять-таки ближайший сподвижник Жданова с 1940 года, когда он, Я.Ф. Капустин, стал секретарем (пока еще не 2-м) горкома, утвердил М.М. Зощенко одним из восьми членов редколлегии «Звезды», которая являлась главным ленинградским «литературно-художественным и общественно-политическим журналом»[392]. Стоит еще сказать, что именно в 1946 году были изданы три (!) книги писателя. Словом, грозу, разразившуюся над Михаилом Михайловичем в августе этого года, было невозможно предвидеть…

Тем не менее в ряде сочинений, посвященных судьбе Зощенко, утверждается, что гроза собиралась задолго до августа 1946 года, ибо писатель не раз подвергался и суровой критике, и вниманию «органов» Госбезопасности. Но авторы этих сочинений демонстрируют тем самым свое незнание (или же нежелание знать) общего характера эпохи. «Критика и самокритика» были обязательным и постоянным явлением всей идеологической жизни, и весьма сокрушительной критике подвергались даже такие несомненные «любимцы» Сталина, как Фадеев, Симонов и Эренбург. Неизбежным было и внимание НКВД-НКГБ-МГБ. Так, например, в записке, приложенной к проекту Указа о награждении писателей орденами, направленном в июле 1939 года Сталину, сообщалось, что «в распоряжении НКВД имеются компрометирующие в той или иной степени материалы» на целый ряд представленных к орденам писателей, среди которых названы «Инбер В.М., Светлов (Шейнсман[393]) М.А., Асеев Н.Н., Катаев В.П., Маршак С.Я., Павленко П.А., Погодин (Стукалов) Н.Ф., Тихонов Н.С., Лавренев Б.А., Леонов Л.М., Панферов Ф.И., Толстой А.Н., Федин К.А., Шагинян М.С., Шкловский В.Б., Сурков А.А.(!)»[394]. Но все они свои ордена получили и ничего подобного пережитому Зощенко М.М. не испытали. И, между прочим, Михаил Михайлович, вместе с перечисленными получивший тогда орден, в перечне тех, «на кого» в НКВД «имеются компрометирующие в той или иной степени материалы», не значился…

Словом, попытки некоторых авторов представить Зощенко изначально «крамольным» и потому особенно «гонимым» писателем, жестокая расправа с которым в августе 1946 года явилась естественным итогом всего предшествующего, явно несостоятельны — о чем, в частности, свидетельствует издание в 1946 году (вернее, в первой его половине) трех зощенковских книг сразу (как и двух ахматовских книг в то же время).

Со временем становится все более очевидным, что, выражаясь попросту, дело было не в самих Михаиле Зощенко и Анне Ахматовой; они представляли собой только более или менее «подходящий материал» для осуществления весьма далекой от них «задачи». Особенно весомым аргументом в пользу такого решения проблемы является тот факт, что всего через девять месяцев после столь разгромного Постановления, 13 мая 1947 года, Сталин «разрешил» публиковать произведения ужаснейшего антисоветчика Зощенко, и уже в сентябрьском номере самого солидного журнала «Новый мир» появился десяток его рассказов! Константин Симонов, который вскоре после Постановления был назначен главным редактором «Нового мира», уже в апреле 1947-го обратился к самому Жданову за разрешением опубликовать зощенковские рассказы. Правда, Жданов не отважился дать какой-либо ответ — и это, как мы увидим, весьма многозначительный факт. Но 13 мая Симонов вместе с Ждановым был на совещании у Сталина, задал последнему тот же вопрос и немедля получил положительный ответ[395].

Вращаясь в «верхах», Симонов к тому времени, когда он «дерзнул» поставить вопрос о возвращении в печать Зощенко, так или иначе сознавал, что — как он впоследствии писал — «выбор прицела для удара по Ахматовой и Зощенко был связан не столько с ними самими», сколько с феноменом «Ленинград» вообще, ибо «к Ленинграду Сталин и раньше, и тогда, и потом относился с долей подозрения» (там же, с.109, 110).

«Вторая» столица страны как бы претендовала — по крайней мере в глазах Сталина — на определенную независимость от центральной, московской власти. И суть дела была аргументированно выявлена не так давно в исследовании молодого историка Д.Л. Бабиченко[396]. На заседании Оргбюро ЦК 9 августа 1946 года, на котором и было «выработано» пресловутое Постановление, главным нападкам подвергся тот факт, что по воле Ленинградского горкома журнал «Звезда» был в начале 1946 года превращен из общесоюзного в собственно ленинградский, и 26 июня Зощенко утвердили членом его редколлегии; притом, поскольку журнал стал ленинградским, это утверждение уже не требовало санкции Москвы…

Чтобы яснее представить себе ход событий, следует сказать о роли Г.М. Маленкова. Как установлено Д.Л. Бабиченко и другими историками, между Маленковым и Ждановым в это время шла острая борьба за «второе» место в партийной иерархии. И после того как 13 апреля 1946 года Сталин на заседании Политбюро подверг критике т. н. «толстые журналы», назвав при этом «самым худшим» из них московский «Новый мир», Маленков сумел к августу переориентировать внимание вождя на журналы Ленинграда, которые еще не столь давно находились под эгидой Жданова (до 1945 года) и его ближайшего сподвижника А.А. Кузнецова (до марта 1946-го). И на заседании Оргбюро 9 августа 1946 года 1-му секретарю Ленинградских обкома и горкома П.С. Попкову (то есть преемнику Жданова и Кузнецова) пришлось под нажимом Маленкова признать, что его непосредственный подчиненный, 2-й секретарь Ленинградского горкома Я.Ф. Капустин, «самовольно» превратил «Звезду» в свою вотчину и утвердил Зощенко членом ее редколлегии.

Пожалуй, особенно «опасным» фактом явилось то, что, как вынужден был признаться Попков, об изменении статуса «Звезды» было сообщено в Москву секретарю ЦК А.А. Кузнецову, но этот вчерашний ленинградец, по-видимому, никак на это не отреагировал, вроде бы «покрывая» самовольщиков… (Бабиченко, цит. соч., с.130).

В результате 2-й секретарь Ленинградского горкома Я.Ф. Капустин «заработал» тогда партийный выговор, а секретарь Ленинградского горкома по пропаганде И.М. Широков, который непосредственно нес ответственность за печать, был снят с работы[397].

Д.Л. Бабиченко с полным основанием заключил, что после Постановления «пройдет менее трех лет и, уже после смерти Жданова, обвинительные формулировки 1946 г. отчетливо прозвучат в документах ЦК в преддверии „ленинградского дела“…» (цит. соч., с. 142. Выделено мною. — В.К.), и что «Жданов и Кузнецов… понимали: Постановление направлено… против ленинградских руководителей, с которыми сами были тесно связаны» (там же, с.133). И действительно, дальней, но наиболее «важной» мишенью Постановления был Жданов, а также его ближайший сподвижник Кузнецов.

И произнесенные 14–15 августа 1946 года предельно резкие доклады Жданова имели своей истинной — хотя и подспудной — задачей как-то «реабилитировать» самого себя, долго правившего Ленинградом и «воспитавшего» его руководителей, а не «изничтожить» Ахматову и Зощенко, которым, о чем подробно говорилось выше, и он сам, и его сподвижники не раз выказывали благоволение. Уже сообщалось, что Жданов в апреле 1947 года не ответил ни «нет», ни «да» на вопрос Симонова о возможности публикации рассказов Зощенко. Естественно полагать, что если бы его произнесенные всего девять месяцев назад доклады, поносящие писателя, были, так сказать, «искренними», он должен был ответить решительным «нет». Но Жданов, конечно, знал, что дело было не в Зощенко, а в ударе по ленинградским властям. Однако и «да» он не мог ответить, ибо точно так же знал, что Постановление имеет отношение и к нему самому как патрону ленинградцев. Поэтому он промолчал и дождался положительного ответа Сталина.

Но зерно подозрений было посеяно; не прошло и двух лет, и в начале июля 1948 года Жданов был отстранен от своего поста, который занял не кто иной, как Маленков… Вскоре же, 31 августа, Жданов умер от инфаркта, и это, надо думать, «спасло» его от более тяжкого конца, ибо всего через несколько месяцев началось Ленинградское дело, в результате которого все его ближайшие сподвижники были казнены…

Характерно позднейшее показание одного из главных следователей по Ленинградскому делу, завершившемуся 29–30 сентября 1950 года судом: «… Абакумов (министр ГБ. — В.К.) меня строго предупредил, чтобы на суде не было упомянуто имя Жданова. „Головой отвечаешь“, — сказал он»[398]. Едва ли будет натяжкой заключение, что Жданова числили в «обвиняемых», но решили, поскольку он умер, изъять его имя из дела…

Правда, в 1951–1952 годах вопрос о смерти Жданова приобрел совсем иной оборот… Но об этом еще пойдет речь; здесь же необходимо вернуться к началу нашего разговора о знаменитом Постановлении — к утверждению, что оно вовсе не было исходным пунктом борьбы с «антипатриотизмом», хотя до сих пор многие бездумно придерживаются этой версии. В ряде исследований основательно доказано, что атака на ленинградские журналы явилась первой стадией именно Ленинградского дела, которое, по свидетельствам Молотова и Хрущева, было жестокой акцией против того, что разоблачалось как «русский национализм»[399] (а отнюдь не «антипатриотизм»).

В иных сочинениях можно прочитать, что Зощенко и Ахматова неким чудом-де избежали ареста; в действительности они представляли собой скорее своего рода «дымовую завесу», заслоняющую истинное направление удара. В Постановлении и в ждановских докладах были употреблены по отношению к ним предельно резкие выражения, но не прошло и года — и Зощенко получил возможность печататься. А что касается Ахматовой, реальное положение вещей раскрывает ее рассказ о выступлении видного переводчика М.Л. Лозинского: «… когда на собрании (1950) Правления (Союза писателей. — В.К.) при восстановлении меня в Союзе ему было поручено сказать речь, все вздрогнули, когда он припомнил слова Ломоносова о том, что скорее можно отставить Академию от него, чем наоборот. А про мои стихи сказал, что они будут жить столько же, как язык, на котором они написаны. Я с ужасом смотрела на потупленные глаза „великих писателей Земли Русской“, когда звучала эта речь. Время было серьезное…»[400]

Время в самом деле было серьезное, но несмотря на то, что Лозинский в сущности начисто отверг все сказанное в 1946 году об Ахматовой, никаких репрессий в отношении него не последовало, а Анна Андреевна 14 февраля 1951 года получила официальный документ о своем восстановлении в Союзе писателей. А ведь незадолго до того состоялись казни обвиняемых по Ленинградскому делу… Контраст впечатляющий, и он обнаруживает, против кого в действительности была направлена атака в 1946-м…

И если бы Жданов не умер в 1948 году, он, вполне вероятно, оказался бы в числе казненных «заговорщиков» — вместе с членом Политбюро Н.А. Вознесенским и секретарем ЦК А.А. Кузнецовым. Весьма выразительную сцену, имевшую место во время перерыва в заседании Оргбюро ЦК 9 августа 1946 года, описал один из его участников. К группе ленинградцев «подошел секретарь ЦК по кадрам Алексей Кузнецов… подошли секретари Ленинградского горкома, а потом присоединился и Жданов, решивший, видимо, нас подбодрить:

— Не теряйтесь, держитесь по-ленинградски, мы не такое выдержали.

В дверях показался Сталин. Видя толпящихся ленинградцев, шутливо удивился:

— Чего это ленинградцы жмутся друг к дружке?..

Жданов отошел от нас…»[401]

Через два с половиной года Сталин будет уже полностью уверен, что «ленинградцы» — опаснейшие «заговорщики», но естественно видеть зарождение этой уверенности в описанной сцене…

* * *

Выше только намечена связь между Постановлением 1946 года и Ленинградским делом 1949-го, ибо тема эта в сущности до сих пор мало исследована; имеются только скупые сведения вроде: «Кузнецов и Попков вынашивали идею создания компартии России» и, по словам самого Кузнецова, «считали, что права народа, на который прежде всего легло бремя войны, в настоящее время ущемлены…»[402]

В отличие от Ленинградского дела о «русском национализме», тогдашняя борьба с «антипатриотизмом» тщательно и объективно проанализирована в трактате Г.В. Костырченко. А немногочисленные сочинения, так или иначе касающиеся Ленинградского дела, основаны в большей мере на слухах и домыслах, чем на изучении реальных фактов. П.А. Судоплатов писал в 1990-х годах: «„Ленинградское дело“ оставалось тайной и после смерти Сталина», — даже несмотря на то, что он, Судоплатов, «был начальником самостоятельной службы МГБ», и сегодня это «дело» по-прежнему во многом остается «тайной».

Гораздо более ясна история начавшейся в 1947 году «борьбы с антипатриотизмом» — в частности потому, что о ней написано несоизмеримо больше, чем о развертывавшейся в те же годы борьбе с «русским национализмом» (это, конечно, «заостренное» обозначение). Нельзя не сказать, что подавляющее большинство сочинений[403], в которых речь идет об атаках на «антипатриотизм», как еще будет показано, заведомо тенденциозно, но даже и такие сочинения при трезвом, корректирующем содержащиеся в них домыслы и вымыслы взгляде способны помочь пониманию происходившего в 1947–1953 годах.

Во время войны проблема решалась «просто»: люди, которые рассматривались как хотя бы потенциальные «антипатриоты», подвергались превентивным гонениям; так, в СССР были депортированы в восточные регионы страны этнические немцы, а в США даже заключены в концлагеря японцы (это, конечно, только наиболее очевидные «примеры»).

Борьба с «антипатриотами» возобновилась после того, как стала несомненным фактом холодная война, — причем, как уже сказано, в США борьба с «антиамериканизмом» (то есть «антипатриотизмом») началась раньше, чем в СССР, — в 1946 году (в ноябре была уже создана специальная президентская комиссия, призванная выявить приверженцев «антиамериканизма» среди двух с половиной миллионов государственных служащих).

В СССР кампания борьбы с «антипатриотизмом» стала очевидной 28 марта 1947 года, когда при министерствах и ведомствах были учреждены «суды чести», долженствующие, согласно их уставу, «повести непримиримую борьбу с низкопоклонством и раболепием перед западной культурой, ликвидировать недооценку значения деятелей русской науки и культуры в развитии мировой цивилизации»[404].

Следует со всей определенностью сказать, что очень значительная, подчас даже колоссальная «недооценка» русской науки и культуры действительно имела место в нашей стране и до 1917 года, и, тем более, после него. Многие либеральные (и революционные) идеологи задолго до Революции всячески принижали отечественную науку и культуру, объясняя ее безнадежное «отставание» от Запада негодным политическим и социальным строем России. Они всегда были готовы закрыть глаза на тот факт, что, скажем, Менделеев и Иван Павлов, Толстой и Чехов являли собой наидостойнейших корифеев мировой науки и литературы. Их «недооценке» способствовало и отношение к России со стороны Запада: из названных великих деятелей только Павлову была присуждена (в 1904 году) считающаяся наивысшей наградой Нобелевская премия, Толстого отвергли, а Чехова и Менделеева как бы «не заметили» (они получили высочайшее признание во всем мире много позднее).

После 1917 года недооценка русского творчества как бы сама собой вытекала из господствующей принципиально «интернационалистской» идеологии. В этом отношении типично опубликованное в 1932 году заявление Сталина: «Мы бы хотели, чтобы люди науки и техники в Америке были нашими учителями, а мы их учениками»[405].

В первом томе этого сочинения (публиковавшемся в «НС» в 1993–1998 гг.) подробно говорилось о решительном воздействии на Сталина одного (именно только одного) из многочисленных писем к нему, отправленного (в 1946 году) выдающимся ученым П.Л. Капицей, который утверждал, что «один из главных» недостатков положения в отечественной науке — «недооценка своих и переоценка заграничных сил… необходимо осознать наши творческие силы и возможности… Успешно мы можем это делать только… когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других и на него можно смело положиться». Петр Леонидович напомнил, помимо прочего, что именно в России явились «такие чрезвычайно крупные инженеры-электрики, как Попов (радио), Яблочков (вольтова дуга), Лодыгин (лампочка накаливания), Доливо-Добровольский (переменный ток) и другие»[406].

Сталин в первый (и последний) раз ответил постоянно (с 1936 года) обращавшему к нему послания Капице благодарным письмом, и вскоре в печати началось широкое и громкое прославление отечественной науки и техники — в том числе и тех деятелей, которых назвал в своем послании П.Л. Капица. Следует признать, что в этой «кампании» имели место преувеличения и перегибы, но в целом она была и насущно необходимой, и плодотворной. Есть все основания полагать, что, если бы тогда не свершилось, по выражению Капицы, «осознание отечественных творческих сил», едва ли спустя семь лет, в 1954 году, в СССР была бы создана первая в истории атомная электростанция, а в 1957-м страна первой осуществила выход в космическое пространство. Между тем во множестве нынешних сочинений борьба с «низкопоклонством», начатая по инициативе П.Л. Капицы, преподносится как вздорное и вредное дело.