Глава V. Короткая советско-японская война. Хиросима

Глава V. Короткая советско-японская война. Хиросима

В советско-германской войне было два периода, когда русские опасались, что японцы нападут на них: в первые месяцы войны - по существу, до самого нападения Японии на Пирл-Харбор - ив тяжелые лето и осень 1942 г. В качестве меры предосторожности против японского нападения Советский Союз был вынужден держать на Дальнем Востоке значительные силы - около сорока дивизий. Хотя в чрезвычайных обстоятельствах - во время битвы под Москвой и затем в период обороны Сталинграда - Советскому Верховному Главнокомандованию приходилось использовать часть дальневосточных сил и перебрасывать сибирские войска на советско-германский фронт, бесспорно, что в первые 18 месяцев войны Япония оказала Гитлеру очень большую услугу, сковав своей миллионной Квантунской армией крупные советские силы, которые очень пригодились бы для войны с Германией.

После Сталинграда и в связи с тем что война на Тихом океане развивалась вовсе не так успешно, как ожидали японцы, нападение Японии на Советский Союз было «отложено».

В советской «Истории войны» говорится:

«Победа Красной Армии на Волге нанесла непоправимый удар по японским планам вторжения в Советский Союз. Дальневосточный агрессор, погрязший в войне против Китая, Соединенных Штатов Америки и Великобритании, имел все основания серьезно сомневаться в успехе военных действий, которые подготовлялись им против СССР… Японский посол в Берлине… 6 марта 1943 г. заявил Риббентропу: правительство Японии придерживается того мнения, что «не следует вступать в войну против России сейчас». Дальнейший ход Второй мировой войны не принес Японии благоприятных для нее изменений обстановки: в 1943 г. американские вооруженные силы на Тихом океане захватили в свои руки стратегическую инициативу… Весной 1945 г. японский генеральный штаб впервые приступил к разработке оборонительных планов на случай войны с СССР»[275].

Имеются веские основания полагать, что даже если в то время советские руководители не знали, что точно сказал японский посол в Берлине после Сталинграда, то они полностью отдавали себе отчет в реальном положении дел: их разведка в Японии была поставлена исключительно хорошо. До 1942 г. они пользовались неоценимыми услугами Рихарда Зорге, снискавшего доверие самого германского посла Отта!

У Советского Союза к тому времени накопилось немало обид на Японию. Он имел основания для подозрений, что на первой стадии войны японское посольство в Москве или Куйбышеве передавало немцам много ценной информации; по крайней мере до Сталинграда японцы создавали также большие трудности советскому судоходству на Тихом океане, особенно судам, доставлявшим грузы из США. За период с начала войны до конца 1944 г. (главным образом в первое время) японцы задержали и обыскали 178 советских судов, а три грузовых судна были потоплены японскими подводными лодками[276].

Несмотря на все это, в 1943 и 1944 гг. дипломатические отношения между Советским Союзом и Японией оставались холодными, но корректными, и японского посла по-прежнему приглашали на официальные приемы. В Тегеране и неоднократно после него англичанам и американцам говорили, что не может быть и речи о вступлении Советского Союза в войну против Японии до разгрома Германии. Тем не менее только в Ялте в феврале 1945 г. советские руководители взяли на себя твердое обязательство вступить в войну с Японией. Советский Союз должен был получить Южный Сахалин, отданный в 1905 г. японцам, и Курильские острова[277]. Пункты Ялтинского соглашения о сохранении статус-кво (Внешней Монголии) и о советских привилегиях в Китае были поставлены в зависимость от «согласия» китайского правительства, то есть Чан Кайши.

5 апреля 1945 г. у советского народа осталось мало сомнений, что ему все же придется воевать с Японией. В этот день Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией. Молотов уведомил японское правительство, что со времени заключения пакта в 1941 г. обстановка «изменилась в корне»: Германия напала на СССР, а Япония помогала Германии. Кроме того, Япония воюет с Англией и Соединенными Штатами, которые являются союзниками Советского Союза. «В соответствии со статьей 3-й… предусматривающей право денонсации за один год до истечения пятилетнего срока действия пакта, Советское Правительство настоящим заявляет Правительству Японии о своем желании денонсировать Пакт от 13 апреля 1941 года».

15 мая 1945 г. японское правительство аннулировало свой союз с отныне не существовавшим германским правительством и другими фашистскими правительствами. Советское правительство увидело в этом подготовку к новому ряду мирных зондажей, которые намеривались предпринять японцы. Ничто, однако, не показывало, что оно собиралось благоприятно реагировать на эти шаги. В конце мая Гарри Гопкинс обнаружил, что русские крайне неуступчивы в таких вопросах, как вопрос о Польше, но в то же время проявляли полную готовность сотрудничать в том, что касалось Японии. 28 мая он телеграфировал в Вашингтон, что, по словам Сталина, «к 8 августа Советская Армия займет уже позиции на маньчжурской границе»; что Сталин повторил свое заявление, сделанное в Ялте, что «русский народ должен иметь солидное основание для вступления в войну» и что это зависит от готовности китайцев согласиться на ялтинские предложения. Поэтому он просил Сун Цзывеня прибыть в Москву «не позже 1 июля» и настаивал, чтобы США (как это обещал Рузвельт) поставили этот вопрос перед Чан Кайши.

В свете последующих событий представляют особый интерес взгляды Сталина на Китай, как о них сообщил Гопкинс.

«Он [Сталин] категорически заявил, что сделает все возможное, чтобы способствовать объединению Китая под властью Чан Кайши. Его руководство сохранится и после войны, так как никто другой не обладает для этого достаточной силой. Он подчеркнул, что никто из коммунистических лидеров не является достаточно сильным, чтобы объединить Китай. Несмотря на имеющиеся у него оговорки в отношении Чан Кайши, он намерен поддерживать его»[278].

В другом послании в Вашингтон Гопкинс заявил, что Сталин целиком стоит за политику «открытых дверей» для Соединенных Штатов в Китае, ибо только они в состоянии оказать этой стране широкую финансовую помощь, России же придется позаботиться о собственном восстановлении.

Полная история событий, приведших к капитуляции Японии, - одна из самых сложных во всей Второй мировой войне. Ясно, что в Ялте как Рузвельт, так и Черчилль все еще очень хотели, чтобы Советский Союз как можно скорее вступил в войну против Японии. После того как президентом стал Трумэн, положение стало куда менее ясным. Судя по миссии Гопкинса в Москву в мае, Трумэн все еще желал, чтобы СССР вступил в войну, и это же было одной из главных причин, по которым новому президенту хотелось встретиться со Сталиным в Потсдаме. Теперь, однако, советские историки утверждают, что Трумэн еще до того, как он получил атомную бомбу, всеми силами стремился добиться безоговорочной капитуляции Японии или по крайней мере японских вооруженных сил до вступления СССР в войну. Возможно, русские подозревали об этом в то время на основании американских радиопередач на эту тему, начавшихся еще 8 мая, но отдавали себе отчет в том, что без разгрома Красной Армией Квантунской армии в Маньчжурии Японии нельзя нанести поражение, по крайней мере в короткий срок. В Ялте они узнали от Рузвельта, что без участия Советского Союза война против Японии затянулась бы до 1947 г. и стоила бы американцам и англичанам еще не меньше миллиона человек.

Уже в феврале - марте японцы пытались заручиться посредничеством СССР, желая кончить войну с США и Англией. В советской «Истории войны» говорится о нескольких таких мирных зондажах:

«В феврале - марте 1945 г. японское правительство через «частных» лиц - японского генерального консула в Харбине Миякава и крупного рыбопромышленника Танакамару - обратилось к СССР с просьбой о мирном посредничестве между Японией и США. В беседе с послом СССР в Японии Я.А. Маликом 4 марта Танакамару заявил, что «ни Америка, ни Япония не могут взять на себя смелость заговорить о мире. Должна прийти на помощь какая-то, так сказать, божественная сила извне и рекомендовать им помириться». Этой силой, по его мнению, является только Советский Союз.

После сформирования кабинета Судзуки подобные визиты в советское посольство участились… Во время официального приема у Я.А. Малика 20 апреля 1945 г. Того заявил, что он хотел бы лично встретиться с министром иностранных дел СССР».

Стремясь избежать безоговорочной капитуляции перед США, Того 3 июня направил к Малику бывшего премьер-министра Хиротака Хирота. Он подчеркнул желание Японии улучшить отношения с СССР. Вторая встреча состоялась на следующий день, а две другие - 24 июня[279].

В советской «Истории войны» все эти визиты Хирота к Малику и его предложения о широком советско-японском экономическом сотрудничестве характеризуются как наглость со стороны клики, виновной в стольких вероломных актах по отношению к Советскому Союзу. Тем не менее остается фактом, что Малик согласился четыре раза увидеться с Хирота.

Несмотря на все это, миссия Хирота провалилась, и японское правительство теперь пыталось установить непосредственный контакт с Советским правительством в Москве. 12 июля император решил послать в Москву принца Коноэ, и японскому послу в Москве Сато было поручено уведомить Советское правительство о желании императора. Но все было напрасно. В советской «Истории войны» говорится:

«Предложение японских правящих кругов осталось без ответа со стороны Советского правительства, которое в те дни готовилось к Берлинской конференции руководителей трех великих держав. На конференции советская делегация полностью проинформировала своих союзников о «мирных» маневрах Японии. Все попытки японских империалистов вызвать раскол антифашистской коалиции остались безуспешными»[280].

В Потсдаме американские военные поинтересовались, когда точно Красная Армия нанесет удар на Дальнем Востоке. Начальник советского Генштаба генерал Антонов подтвердил, что все будет готово к 8 августа, но что многое зависит от результатов советско-китайских переговоров, начавшихся в Москве незадолго до Потсдамской конференции.

Как мы сейчас знаем, американцы в период Потсдамской конференции уже не были, в сущности, заинтересованы в участии СССР в войне с Японией.

Вот что пишет Черчилль:

«17 июля [в Потсдам] пришло известие, потрясшее весь мир… Это значит, сказал Стимсон, что опыт в пустыне Нью-Мексико удался. Атомная бомба создана».

Первой же мыслью Черчилля было, что теперь в войне против Японии можно обойтись без Советского Союза.

«Нам не нужны будут русские. Окончание войны с Японией больше не зависело от участия их многочисленных армий… Нам не нужно было просить у них одолжений… Я сообщил Идену: «Совершенно ясно, что Соединенные Штаты в настоящее время не желают участия русских в войне против Японии».

Не было никакого сомнения, писал он, что атомная бомба будет использована.

«Сложнее был вопрос о том, что сказать Сталину. Президент и я больше не считали, что нам нужна его помощь для победы над Японией… Мы считали, что эти войска [советские войска на Дальнем Востоке] едва ли понадобятся и что поэтому козырь Сталина в переговорах, которым он так успешно пользовался против американцев в Ялте, исчез».

А далее следовало любопытное признание:

«Но все же он был замечательным союзником в войне против Гитлера, и мы оба [Черчилль и Трумэн] считали, что его нужно информировать о новом великом факте, который сейчас определял положение, не излагая подробностей»[281].

В конечном счете был избран следующий образ действий. Решено было ничего не писать. Взамен этого Трумэн предложил:

«Я думаю, что мне следует просто сказать ему после одного из наших заседаний, что у нас есть совершенно новый тип бомбы, нечто совсем из ряда вон выходящее, способное, по нашему мнению, оказать решающее воздействие на волю японцев продолжать войну».

Черчилль согласился с этим «планом»[282]. И вот как это было сделано:

«24 июля, после окончания пленарного заседания… я увидел, как президент подошел к Сталину, и они начали разговаривать одни при участии только своих переводчиков. Я стоял рядах в пяти от них и внимательно наблюдал эту важнейшую беседу. Я знал, что собирается сказать президент. Важно было, какое впечатление это произведет на Сталина. Я сейчас представляю себе всю эту сцену настолько отчетливо, как будто это было только вчера. Казалось, что он был в восторге. Новая бомба! Исключительной силы!… Какая удача!… Я был уверен, что он не представляет всего значения того, о чем ему рассказывали… Если он имел хоть малейшее представление… то это сразу было бы заметно… Ничто не помешало бы ему сказать: «…могу я направить своего эксперта… для встречи с вашим экспертом завтра утром?» Но на его лице сохранилось веселое и благодушное выражение… «Ну, как сошло?» - спросил я [Трумэна]. «Он не задал мне ни одного вопроса», - ответил президент»[283].

Здесь я должен добавить один очень важный исторический момент, который превосходным образом ставит точки над «i»› в рассказе Черчилля.

Когда в 1946 г. я в частной беседе спросил Молотова, было ли Советское правительство информировано в Потсдаме, что на Японию будет сброшена атомная бомба, он, казалось, удивился, подумал с минуту и затем сказал: «Это сложное дело, и на ваш вопрос следует одновременно ответить и «да» и «нет». Нам говорили о «сверхбомбе», о бомбе, подобной которой еще не было, но слово «атомная» не употреблялось».

Впоследствии я часто думал, был ли ответ Молотова совершенной правдой, и полагаю, что это так. Если бы Трумэн действительно сказал Сталину, что новое оружие представляло собой не просто «сверхбомбу», но атомную бомбу, то почти немыслимо, чтобы Сталин принял это известие так спокойно и весело, как рассказывает Черчилль, и ничего не предпринял в этой связи.

Несомненно, ничто в поведении Сталина или других советских представителей в Потсдаме, после того как им сообщили о новом оружии, не давало понять, что случилось что-то совершенно необычное. Их планы в отношении Японии не изменились ни на йоту. Переговоры с китайцами возобновились в Москве после возвращения Сталина из Потсдама. Не было никакого намека на то, что советские руководители стали проявлять большую нервозность, чем раньше.

Если в этих переговорах с китайцами по вопросу, уже заранее одобренному как Рузвельтом, так и Черчиллем, и было что-то странное, так это то, что китайцы старались затянуть переговоры. Бирнс впоследствии объяснил, что скрывалось за этой тактикой проволочек: «Если бы Сталин и Чан Кайши еще продолжали вести переговоры, это могло бы задержать вступление Советского Союза в войну, и японцы за эти время могли бы капитулировать»[284]. А 23 июля Вашингтон как раз и попросил Чан Кайши затянуть московские переговоры.

На первый взгляд эти советско-китайские переговоры, продолжавшиеся две недели до Потсдамской конференции (с 30 июня по 14 июля) и еще неделю после Потсдама (7-14 августа), представляли собой простую формальность. Правда, Ялтинское соглашение гласило, что «соглашение относительно Внешней Монголии… портов и железных дорог требует согласия генералиссимуса Чан Кайши», но, с другой стороны, в нем говорилось:

«Президент [Рузвельт] примет меры к тому, чтобы было получено такое согласие… Главы правительств Трех Великих Держав согласились в том, что эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией».

Тем не менее переговоры по упомянутым выше вопросам и относительно договора о дружбе и союзе с Китаем, также предусмотренного в Ялтинском соглашении, не закончились, как это ожидалось, до вступления Советского Союза в войну 8 августа, то есть через два дня после того, как на Хиросиму была брошена атомная бомба.

Несомненно, что после этого события Чан Кайши хотел бы уклониться от соглашения с СССР, но это вряд ли представлялось возможным, учитывая твердые обязательства, взятые Рузвельтом и Черчиллем в Ялте, а главное, пожалуй, из-за того, что в этот момент в Маньчжурию вступили мощные советские вооруженные силы.

В Потсдаме русские были раздражены не туманными сообщениями о какой-то американской «сверхбомбе», а потсдамским ультиматумом», предъявленным Японии 26 июля и требовавшим ее безоговорочной капитуляции. Они утверждают, что с ними не консультировались по поводу этого англо-американо-китайского ультиматума, а когда они попросили отложить его опубликование на два дня, им было сказано, что текст ультиматума уже передан в газеты. Возможно, это навело русских на мысль, не хотят ли США и Англия добиться капитуляции Японии до вступления Советского Союза в войну.

Быть может, у них и была такая мысль, но они тем не менее ничего не предприняли в связи с этим, по-прежнему полагая, что без их участия войну не удастся выиграть в короткий срок. А они, несомненно, намеревались принять в ней участие в точном соответствии с обязательствами, принятыми ими на себя в Ялте.

Существует много противоречивых сведений относительно ответа японцев на потсдамский ультиматум. Согласно как американской, так и советской официальным версиям (советская версия повторена в «Истории войны»), японцы отклонили его. Согласно некоторым японским источникам, японское правительство «фактически» приняло ультиматум, хотя и попросило дальнейших разъяснений[285]. Как бы то ни было, точно известно, что 2 августа посол Сато нанес срочный визит Молотову в связи с потсдамским ультиматумом. Он добивался немедленного прекращения военных действий и надеялся, что при посредничестве СССР самый трудный вопрос об императоре (не упомянутый в потсдамском ультиматуме) будет урегулирован приемлемым образом. Молотов не проявил ни малейшей склонности пойти ему навстречу. Когда спустя шесть дней он пригласил к себе Сато, то лишь затем, чтобы информировать его об объявлении Советским Союзом войны Японии. Это была именно та дата, которую назвал генерал Антонов в Потсдаме.

В советском заявлении об объявлении войны Японии говорилось, что после капитуляции Германии она осталась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны. Поскольку Япония отклонила потсдамский ультиматум, предложение японского правительства, чтобы Советское правительство взяло на себя роль посредника, «теряет всякую почву». Так как Япония отказалась капитулировать, то союзники просили Советский Союз вступить в войну против Японии и тем сократить сроки окончания войны.

«Советское Правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции».

Начиная с 9 августа Советский Союз стал считать себя в состоянии войны с Японией.

Вечером 8 августа Молотов принял представителей печати, чтобы передать им текст заявления Советского правительства об объявлении войны Японии. Лицо у него было еще более непроницаемое, чем всегда, и, ответив всего на несколько совершенно безобидных вопросов, он поспешил закончить эту «пресс-конференцию». Ни Молотов, ни кто-либо другой не упомянул об атомной бомбе, сброшенной на Хиросиму.

Однако весь этот день в Москве только и говорили что об атомной бомбе. Бомба была сброшена на Хиросиму утром 6 августа, и утром 8 августа советские газеты поместили короткую заметку (одну треть столбца, если уж быть точным), представлявшую собой выдержку из заявления Трумэна о Хиросиме. Мощность бомбы, говорилось в этом заявлении, равнялась 20 тыс. т. тринитротолуола.

Хотя в советской печати глухо сообщалось о хиросимской бомбе, а о бомбе, сброшенной на Нагасаки, было упомянуто лишь много позже, от народных масс не укрылось значение события в Хиросиме. Это событие произвело на всех угнетающее впечатление. Люди ясно сознавали, что это был новый фактор в мировой политике силы.

Опубликованное в тот же день сообщение о том, что Советский Союз объявил войну Японии, не вызвало ни малейшего энтузиазма. Мысль о новой войне после всех потерь, понесенных еще так недавно в войне с Германией, естественно, никого не могла радовать. Конечно, было давно известно, что крупные военные силы перебрасываются на Дальний Восток, и объявление войны не являлось полной неожиданностью.

Что же касается атомного оружия, то Советский Союз сделал все возможное для того, чтобы в минимальный срок догнать США. Вопреки расчетам американцев первая советская атомная бомба была взорвана 10 июля 1949 г. Советская водородная бомба появилась спустя четыре года.

Но все это произошло лишь впоследствии, а пока сознание того, что американцы обладают монополией на атомную бомбу, тревожило советское общественное мнение. Печать продолжала хранить молчание на этот счет, и номер английского еженедельника «Британский союзник», который был первым периодическим изданием в СССР, поместившим кое-какие подробности о Хиросиме и Нагасаки, был молниеносно распродан.

Чувство возмущения теми, кто сбросил атомную бомбу, было таким сильным, что всякая враждебность по отношению к Японии совершенно пропала. Я прекрасно помню вечер 8 августа. Японцы, которых много жило в гостинице «Метрополь» в Москве, были охвачены лихорадочной деятельностью. Они упаковывали свои чемоданы, чтобы до полуночи доставить их в японское посольство. Японцы были угрюмы, но держались с достоинством. Персонал гостиницы внимательно им помогал. Не проявляли злорадства и другие. Незадолго до полуночи, когда они грузили на машины последние чемоданы, вокруг собралась толпа, но никто не высказывал враждебности.

На следующий день газеты лишь изложили ноту об объявлении войны Японии и напомнили о всем том зле, которое Япония причинила России и Советскому Союзу в прошлом, начиная с русско-японской войны 1904-1905 гг. и интервенции 1919 г. и кончая событиями на озере Хасан, на реке Халхин-Гол и всякого рода помощью, которую Япония оказывала Гитлеру.

В последующие несколько дней печать сообщила о массовых митингах на многих предприятиях, где единодушно одобрялось объявление войны «японским милитаристам и империалистам».

Существенный плюс этой войны состоял в том, что она продолжалась недолго. С самого начала было ясно, что три советских фронта - Забайкальский фронт под командованием маршала Малиновского, 1-й Дальневосточный фронт под командованием маршала Мерецкова и 2-й Дальневосточный фронт под командованием генерала Пуркаева (главнокомандующим был маршал Василевский) - имели подавляющее превосходство над хваленой Квантунской армией. Сильные и зачастую фанатичные контратаки японцев мало что дали. У Красной Армии было больше людей и несравненно больше орудий, танков и самолетов, чем у японцев. 16 августа начальник советского Генерального штаба генерал Антонов разъяснил, что заявление императора от 14 августа было «только общей декларацией о безоговорочной капитуляции» Японии и, что японским войскам, сражавшимся с русскими, еще не отдан приказ о прекращении огня. А поскольку действительная капитуляция японских вооруженных сил еще не наступила, «вооруженные силы Советского Союза на Дальнем Востоке будут продолжать свои наступательные операции против Японии». 17 августа маршал Василевский направил ультиматум командующему Квантунской армией, требуя капитуляции к полудню 20 августа. О капитуляции этой армии было объявлено в приказе Сталина от 22 августа. Советское командование широко использовало в Маньчжурии воздушно-десантные войска, в частности при занятии портов Дайрен и Порт-Артур. Оно ввело свои войска также в Северную Корею. Советский Тихоокеанский флот сыграл важную роль в комбинированных операциях, в результате которых были заняты Южный Сахалин и Курильские острова - здесь советские десанты столкнулись с особенно упорным сопротивлением японцев, продолжавшимся долгое время после официальной капитуляции.

В Маньчжурии многие японские части также продолжали вести бои даже после официальной капитуляции Квантунской армии, и окончательные итоги войны с Японией были опубликованы в специальной сводке Совинформбюро только 12 сентября. В ней говорилось, что потери японцев с 9 августа но 9 сентября составили 925 самолетов, 369 танков, 1226 орудий, 4836 пулеметов, 300 тыс. винтовок. Эти цифры в сопоставлении с числом военнопленных свидетельствовали о том, что многочисленная Квантунская армия была недостаточно хорошо вооружена. Было захвачено в плен 594 тыс. японцев, включая 20 тыс. раненых. Среди военнопленных было 148 генералов. Потери японцев убитыми составили 80 тыс. человек. По сравнению с этим, говорилось в сводке, потери Красной Армии были крайне незначительными - 8 тыс. убитыми и 22 тыс. ранеными[286].

2 сентября на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт об окончательной капитуляции Японии. От Советского Союза акт подписал генерал Деревянко.

В тот же день по радио выступил Сталин. Он пространно говорил о том, что победа над Японией является реваншем России за ее поражение в войне 1904-1905 гг. Он напомнил, что, воспользовавшись слабостью царского правительства, Япония вероломно напала на русский флот в Порт-Артуре почти так же, как через 37 лет она напала на американский флот в Пирл-Харборе.

В заключение он заявил, что мир наконец достигнут, что Советскому Союзу больше не угрожают ни Германия, ни Япония, и отметил заслуги вооруженных сил Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Китая и Великобритании, одержавших победу над Японией.

Вечером победа над Японией была отмечена салютом, но на Красной площади была едва ли десятая часть той толпы, какая собралась там 9 мая, чтобы отпраздновать разгром Германии.

Советская историография Второй мировой войны подчеркивала, что Япония капитулировала в результате вступления в войну Советского Союза: если бы сильная Квантунская армия не была разгромлена, сопротивление Японии Америке и Англии продолжалось бы еще долго и стоило бы им миллиона жизней или даже больше. В сущности, тот же довод Трумэн, Черчилль и другие приводили, говоря об атомных бомбах, которые, по их словам, ускорили безоговорочную капитуляцию Японии и спасли, таким образом, огромное число жизней англичан и американцев. Действительные же факты показывают, что никакой необходимости в применении атомной бомбы накануне вступления СССР в войну не было.

Если даже допустить, что японцы продолжали бы сопротивление и что все дело было в спасении жизни американцев, то и тогда атомную бомбардировку можно было бы отложить до сентября, то есть сбросить бомбу перед самым вторжением на остров Кюсю, которое иначе действительно стоило бы американцам огромных потерь. Поскольку же бомба была сброшена в отчаянной спешке 6 августа, это следует объяснить тем, что Трумэн решил ее сбросить до вступления СССР в войну, которое в соответствии с Ялтинским соглашением должно было последовать 8 августа или несколько позже[287]. Но и это было еще не все: судя по недвусмысленным намекам Трумэна, Бирнса, Стимсона и других, атомная бомба была сброшена в значительной мере в расчете на то, чтобы поразить СССР колоссальной мощью Америки. Окончание войны с Японией было делом второстепенным (оно и так было не за горами), главным же было остановить русских в Азии и сдержать их в Восточной Европе.

«Новый стиль» американской политики после атомной бомбардировки скоро стал очевидным. 16 августа Трумэн заявил, что в отличие от Германии Япония не будет разделена на оккупационные зоны. Трумэн решительно отклонил предложение СССР, чтобы в северной части острова Хоккайдо японцы капитулировали перед войсками Красной Армии. Русские также не должны были участвовать в оккупации Японии. Трумэн пошел даже дальше: 18 августа он попросил, чтобы Советский Союз разрешил американцам использовать один из Курильских островов в качестве авиационной базы, - предложение, которое Сталин категорически отклонил[288].

Если не считать какого-то периода опасений и замешательства, то единственным, что дало применение атомных бомб, было возникновение у советских людей гнева и крайнего недоверия к Западу. Отнюдь не став более сговорчивым, Советское правительство, наоборот, заняло более упорную позицию. Все в СССР хорошо понимали, что атомная бомба стала колоссальным фактором в политике мировых держав, и считали, что, хотя обе сброшенные бомбы уничтожили или изувечили несколько сот тысяч японцев, тем не менее истинная цель их применения заключалась в том, чтобы в первую очередь и главным образом запугать Советский Союз.

За окончанием войны последовали годы внешнеполитических трудностей и разочарований для советского народа. Надежды военного времени на мир между Большой тройкой уступили место реальности холодной войны и «железного занавеса». Радужные иллюзии 1944 г., что после войны жизнь станет более легкой и обеспеченной, вскоре тоже не оправдались. Ибо, во-первых, советское народное хозяйство было в большой мере разрушено и, чтобы восстановить его, требовалась гигантская программа экономии и напряженного труда. А во-вторых, политика возможно более быстрого восстановления тяжелой промышленности означала, что потребительские товары еще долгое время будут дефицитными. Жилищные условия были плохие, продовольствия не хватало.

И все же, несмотря на разочарования, наступившие за жестокой, но героической национальной войной 1941-1945 гг., эта война остается хоть и самым страшным, но и самым гордым воспоминанием советского народа; это была война, которая при всех ее жертвах превратила СССР в величайшую державу Старого Света.