15 Историческое место Освободительного движения

15

Историческое место Освободительного движения

Советское руководство после некоторых колебаний окончательно перешло к тому, чтобы рассматривать власовскую проблему исключительно как дело, относящееся к юстиции. Поэтому понятно, что и советскую общественность можно было проинформировать в 1973 г. о Русском освободительном движении только в стиле уголовной хроники. Два хроникера, Тишков и Титов, стремились в этом аспекте рассеять всякие сомнения в законности процесса против генерала Власова и одиннадцати других обвиняемых перед Военной коллегией Верховного суда СССР в 1946 г. Каждый пункт обвинения, каждый эпизод «преступной деятельности обвиняемых», утверждали они, были в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР «исследованы со скрупулезной точностью» и подкреплены «показаниями свидетелей и другими доказательными материалами». Одно предварительное следствие продолжалось 16 месяцев, были допрошены 28 основных свидетелей, были учтены показания 83 других лиц, и даже была проведена графологическая экспертиза для установления подлинности подписей. Доказательный материал охватил 3 объемистых тома [843]. Похоже, стало быть, на безупречный процесс, вот только напрашивается вопрос: почему о его конкретных деталях становится известно только спустя 27 лет? И если обстоятельства дела были столь однозначны, почему же тогда его слушание проходило на тайном процессе, даже не в тех скромных рамках подконтрольной гласности и информации, как это все же еще имело место на аналогичном в некоторых отношениях процессе против генерал-фельдмаршала фон Вицлебена перед Народным судом Великогерманского Рейха 7–8 августа 1944 г.? Почему даже сегодня еще приходится гадать о том, председательствовал ли на суде пользующийся дурной славой по показательным процессам 1930-х годов тогдашний генерал-полковник юстиции Ульрих [844], кто были члены суда и кто адвокаты, если они вообще существовали, и что они имели сказать? Как смог сообщить в своих воспоминаниях генерал-майор Григоренко, первоначально, видимо, имелось намерение организовать открытый суд в стиле показательных процессов. Однако власовцы «расстроили эти планы» органов госбезопасности [845]. Ведь ни Власова, ни генерал-майора Трухина и «большую часть из них» не удалось ни по-хорошему, ни по-плохому склонить к даче требовавшегося от них признания в измене Родине. «Все они заявили, – сообщает Григоренко, – что боролись только против сталинского террористического режима; они хотели освободить Россию от этого режима и потому являются не изменниками, а патриотами». На угрозу ужаснейших пыток Власов и – почти теми же словами – Трухин ответили следующее: «Я знаю, что вы собираетесь сделать с нами. Это ужасно. Но самое ужасное – оклеветать самого себя. Я не изменник и никогда в этом не признаюсь. Я ненавижу Сталина. Я считаю его тираном и скажу это и на процессе. Меня пугают пытки, но мы вынесем их не напрасно. Придет время, когда народ почтит нашу память». Стойкое поведение Власова и остальных командиров РОА, подтвержденное и с другой стороны [846], может служить объяснением секретности и бросающейся в глаза спешности процесса перед Военной коллегией Верховного суда СССР, который начался за закрытыми дверями 30 июля 1946 г. и завершился уже 1 августа смертными приговорами всем двенадцати обвиняемым. В тот же день генерал Власов и его соратники были повешены во внутреннем дворе Таганской тюрьмы в Москве [847].

Тишков и Титов, не нашедшие этому объяснений, во всяком случае, позволяют понять, что они преследовали публикацией подробностей процесса почти 30-летней давности глубоко политические цели [848]. Несколько раз они настойчиво подчеркивают, что «судебный процесс сорвал с лиц изменников маски «идейных борцов» и вскрыл подлинные причины и мотивы их преступлений». Чтобы окончательно убедить советскую общественность в криминальном характере власовского движения, приводятся мнимые факты, которые до сих пор неизменно и тщательно утаивались. Но вот дилемма: одновременно приходится утверждать, что Власов совершил «особо опасные государственные и военные преступления против СССР». Из хроники Тишкова и Титова можно увидеть, что в действительности припомнили Власову: активную контрреволюционную и антисоветскую деятельность через возглавляемый им КОНР и тот факт, что в целях вооруженной борьбы с советской властью была сформирована армия, которая, хотя и ненадолго, все же вступила в бой с частями Красной Армии. Власова обвиняют в криминальных деяниях, и все же Тишков и Титов распространяются лишь о его военно-политической деятельности. Эта противоречивость проясняет, насколько необходимо еще раз сопоставить советские обвинения с тем, что в действительности представляло собой Русское освободительное движение.

Первостепенное значение в этом отношении имеет вопрос о том, какие, собственно, цели преследовало Власовское движение и на каких основах должна была создаваться новая Россия. Ответ на это дается в политической программе Пражского манифеста. Показательно, что официальная версия никоим образом не касается содержания этой декларации от 14 ноября 1944 г. и довольствуется несколькими критическими сентенциями общего характера. Так, читателю внушается, что здесь налицо «отвратительный гибрид» из идеологии власовцев и эмиграции, «странная смесь», объединяющая в себе идеи «национал-социализма» с «архиреакционными лозунгами Союза Михаила Архангела» и программой НТС. Произносятся слова о «гитлеровском документе», «мерзком документе» – попросту уже потому, что он ратовал «за новую Россию без большевиков и капиталистов» [849]. На то, что вызвало особое негодование, в одном месте, по крайней мере, намекается: это – требование о восстановлении частной собственности, особенно на землю, а также требование о прекращении марксистской классовой борьбы. Правда, это были лишь некоторые детали, выхваченные без разбора из обширной программы в 14 пунктов, которая в случае своей реализации могла бы явиться прочной основой современного социального правового государства [850].

Уже один взгляд на провозглашенные в Пражском манифесте политические цели Власовского движения позволяет увидеть, почему с советской точки зрения было практически невозможно сделать их предметом публичного обсуждения. Здесь шла речь о свержении «сталинской тирании» и «большевистской системы» в качестве предпосылки для возвращения народам России прав, «завоеванных ими в народной революции 1917 года». Стало быть, как следует отсюда, имелся в виду вовсе не возврат к дореволюционным условиям царской России, а завершение дела либеральной Февральской революции. Наряду с общими формулировками, становящимися обычно составной частью подобных прокламаций, Пражский манифест содержит требования, означающие однозначное самоопределение. Так, требуется, чтобы место «режима террора и насилия», «насильственных переселений и массовых ссылок» занял порядок, «защищающий человека от произвола и не допускающий присвоения результатов его труда кем бы то ни было, в том числе и государством». С прямо-таки «классической ясностью» провозглашаются основные гражданские права [851] – как свобода религии, совести, слова, собраний, печати, так и неприкосновенность личности, жилища и «частной трудовой собственности».

Предусматривалось создание независимой судебной власти, и – в отличие, например, от того, что имело место именно в процессе против вождей Освободительного движения, – во всех случаях должен был строго соблюдаться принцип гласности судебных заседаний. В социально-экономической сфере требовалась ликвидация колхозной системы и передача всей используемой в сельском хозяйстве земли в частную собственность крестьян, а кроме того – восстановление свободы торговли и ремесел. Однако достигнутая таким образом свободная игра хозяйственных сил подлежала важному ограничению. Ведь недвусмысленно постулировался принцип «социальной справедливости», т. е. защиты всех трудящихся от всякой эксплуатации. В социальном отношении должна была поддерживаться семейная жизнь. Гарантировались равноправие женщины, установление минимальной оплаты труда в размерах, обеспечивающих достойный человека уровень жизни, право на бесплатное образование, на отдых, на обеспечение старости и медицинскую помощь для всех граждан независимо от их происхождения и прошлой деятельности. Эти положения распространялись и на представителей ликвидированной системы. Кроме того, Пражский манифест прямо гарантировал всем, кто боролся за Сталина и большевизм, защиту от актов мести и преследования независимо от того, велась ли эта борьба по убеждению или вынужденно.

Чтобы оценить всю значимость Пражского манифеста, нужно еще раз бросить сторонний взгляд на политические основы русско-немецкого сближения – именно потому, что советские авторы не устают подчеркивать, будто Власов продался «немецким фашистам», «торжественно» заверял Гитлера в своей преданности и связал со своим именем «одно из самых подлых и черных деяний в истории Великой Отечественной войны» [852]. Как же в действительности обстояло дело с отношением Власова к немцам и в особенности к национал-социализму? Вожди Освободительного движения с самого начала никогда не скрывали, что сотрудничество с Германией для них возможно только на базе абсолютного равноправия – «как равных с равными». Соответствующие высказывания за весь период Освободительного движения столь многочисленны, что можно ограничиться несколькими соответствующими примерами. Так, Власов использовал любую возможность, чтобы высказать критику в адрес германской восточной политики. Уже весной 1943 г. он на публичном собрании в Пскове перед своими соотечественниками со всей остротой заклеймил привычку многих немцев видеть в русских людей второго сорта. Как говорится в одном немецком сообщении, он «среди прочего произнес и слово «недочеловек» (Untermensch) на немецком языке, при этом констатировал в отношении своей персоны, что не чувствует себя недочеловеком, и обратился к мужчинам и женщинам с вопросом, чувствуют ли они себя недочеловеками» [853]. После всего, что произошло, Власов в речи перед военнослужащими ВВС РОА 18 февраля 1945 г. открыто возложил на Германию «часть вины» за ненависть, существующую между двумя «великими народами» [854]. Один из его ближайших сотрудников, тогда полковник, а позднее генерал-майор, Боярский, еще в июне 1943 г. без обиняков заявил своим немецким слушателям, что русские и немцы могут «стать лучшими друзьями, но и злейшими врагами». Он настоятельно предостерег немцев от «измены» принципам равноправного союза и возложил ответственность за развитие двусторонних отношений исключительно на их образ действий. Примечательно, что непреложной предпосылкой сближения являлось для него уважение национальной целостности России. «В качестве территориальной компенсации» он уже тогда принимал во внимание лишь Польшу и Прибалтику. «Украина и Белоруссия, – заявил он, – должны быть отданы национальной России» [855].

Примечательные требования, от которых русские никогда не отступали. Это выразилось и в словах, сказанных в речи начальника личной канцелярии Власова, полковника Кромиади перед восточными рабочими в Сосновце 23 декабря 1944 г.: «Мы честно протягиваем Германии свою руку, но одновременно мы требуем в качестве ответа честного отношения к нам» [856]. Заключенный в Праге союз характеризовался в сложившихся условиях как чисто утилитарный, как «военное содружество», порожденное нуждой. КОНР, говорится в Пражском манифесте прямо-таки в извинительном тоне, «приветствует помощь Германии на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей родины. Эта помощь является сейчас единственной реальной возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики». Генерал-майор Григоренко спрашивает в своих воспоминаниях: «Могли ли люди, подобные Нерянину, добивавшиеся свержения сталинского режима, отвергнуть такую возможность, которую им предоставили немцы?» [857] Против подозрений, связанных с союзом с Германией, ясными словами высказался уже старший лейтенант Дмитриев в своей речи на большом митинге в берлинском Доме Европы 18 ноября 1944 г. [858]: «Агенты НКВД и вся большевистская пропаганда поднимутся, чтобы нас оклеветать и представить нас безыдейными наймитами немецкой армии. Но мы спокойны […] мы не наймиты Германии и не собираемся ими становиться. Мы союзники Германии, идущие на борьбу для решения собственных национальных задач, для воплощения наших народных идей, чтобы создать свободное независимое Отечество». Внутренняя свобода русских нашла выражение и в требованиях Пражского манифеста о заключении «почетного мира с Германией», и далее – на языке, напоминающем уже о будущей эпохе, – об «установлении дружеских отношений» и с другими странами при «всемерном развитии международного сотрудничества».

То, что Пражский манифест не имел практически никакого отношения к политическим взглядам национал-социализма, проявилось в важном, с точки зрения последнего, вопросе. Рейхсфюрер СС Гиммлер, который под напором ухудшающейся военной ситуации открыл путь Освободительному движению, хотел включить в Манифест пассаж, который должен был привязать и русских к близкой для него «борьбе с еврейством» и тем самым скомпрометировать их [859]. Но именно это наглое требование было отвергнуто Власовым со всей решительностью, со ссылкой на одновременно провозглашенный принцип «равенства всех народов России», а следовательно, и представителей еврейского народа. Пражский манифест действительно свободен от антисемитских тенденций [860]. «Нойе Цюрхер Цайтунг», которая 6 декабря 1944 г. основательно осветила первый номер печатного органа КОНР «Воля Народа», отметила как примечательный факт, что уже название этой газеты связано с известной по русской революционной истории организацией «Народная Воля», из которой позже развилась крупнейшая партия России – партия прокрестьянских социалистов-революционеров. Кроме того, «Нойе Цюрхер Цайтунг» не сомневалась, что «Власов всерьез относится к своей демократической программе», и поставила вопрос о том, как «такая программа могла быть разрешена национал-социалистической Германией» [861]. «Его программа, – утверждает британский историк Конквест в отношении Власова, – показывает, что он не питал никаких симпатий к нацизму и заботился только о демократической России» [862]. И американец Шапиро подчеркивает как самое заметное явление полную независимость Власова, который был свободен от «нацистской идеологии» и являлся искренним русским патриотом [863].

Венский философ, профессор Айбль, автор «Великой хартии евразийства», сблизился с Власовым, поскольку, как ему показалось, обнаружил в Пражском манифесте целый ряд моментов, указывавших, по его мнению, на то, «что в истории человечества заметен новый подъем, основоположником которого следует считать Власова» [864].

Каким образом политические устремления Освободительного движения шли вразрез с таковыми национал-социалистического Рейха, не в последнюю очередь видно и по определенным обвинениям, выдвигавшимся против Власова уже в 1944–1945 гг. Так, власовцы были представлены Восточному министерству как бескомпромиссные поборники принципа «единой и неделимой России» [865]; иными словами, им припомнили именно то, что для любого любящего Родину человека, собственно, само собою разумеется именно выступление за неприкосновенность территории своего государства. Утверждалось, что многие из них «не являются подлинными и верными друзьями Германии» и, в сущности, «негативно настроены против всего немецкого». Руководитель организации «Винета», подчиненной Министерству пропаганды, д-р Тауберт заметил 31 декабря 1944 г., что Власовское движение не является национал-социалистическим, оно даже попросту «издевается» над «национал-социалистическим мировоззрением» и точно так же не борется против еврейства и вообще не признает еврейского вопроса [866]. То, что санкционированное им Русское освободительное движение вскоре стало развиваться по собственным законам, пришлось, в конечном счете, испытать и Гиммлеру. В тот же день, когда член Президиума КОНР, начальник Главного управления пропаганды генерал-лейтенант Жиленков находился с официальным визитом в Словакии и был принят здесь президентом Словацкой республики, монсиньором д-ром Тисо, 8 января 1945 г., Гиммлер выразил свою обеспокоенность, что Власов последует за «панславистскими идеями» и будет проводить собственную политику, особенно в отношении славянских народов Балкан [867]. Показательно, однако, что он не рискнул выступить против этого открыто. Будто в издевку, русская печать, например военный орган «За Родину», 18 января 1945 г. с помпой поместила сообщение информационного бюро КОНР о ходе официального визита генерал-лейтенанта Жиленкова и полный текст его речи в Пресбурге [Братислава. – Примеч. пер.] о целях Русского освободительного движения, которая завершалась следующими словами: «Мы считаем, что найдем в этой борьбе поддержку всех свободолюбивых народов мира, в первую очередь поддержку славянских народов» [868]. Таким образом, все признаки подтверждают то, что генерал добровольческих частей, генерал кавалерии Кёстринг, не имевший особо близких отношений с Власовым, сказал в 1946 г.: генерал Власов с его «впечатляющей личностью» не стал «преданным сателлитом», «его действия определялись только интересами своей страны» [869].

Но обвинения власовцев в измене, выдвигавшиеся советской стороной, являются не просто необоснованными с фактической точки зрения. Из уст политических наследников Ленина они воспринимаются несколько странно еще и в другом смысле. Так, по праву указывалось на то, что вождь Октябрьской революции и основатель Советского государства, который заявлял в 1917 г., что для него самого «борьба против Германии – ничто», а «открытое поражение России» – все, в свое время не стеснялся принимать, хотя и скрытно, помощь и деньги от врага своей страны [870], чтобы попасть из «проклятой Швейцарии» на арену событий – в Россию, свергнуть там демократическое Временное правительство, развалить русский фронт обороны против немцев и самому захватить власть [871]. «Мое подсознание нашептывало мне ленинские лозунги: «Война войне!» и «Да здравствует поражение!», – вспоминал и генерал-майор Григоренко. – Да, Владимир Ильич, тут уж Ваша логика сослужила мне недобрую службу! Меня так и подмывало громко сказать: сегодня мы до небес превозносим большевиков, которые, чтобы свергнуть царизм, дрались за это вплоть до поражения своей собственной страны; так почему те, что хотят устранить большевистское, коммунистическое правительство, не должны иметь такое же право?» [872] Как пишет полковник Кромиади, ленинцы уже с этой точки зрения не имеют морального права оперировать против генерала Власова понятием измены родине [873].

Если еще было возможно затушевать перед советской общественностью политические цели Освободительного движения, то советским авторам стоило несравненно больших усилий представить «антисоветские организации» КОНР и РОА как простые орудия в руках немцев. Советские хроникеры пребывали в этом отношении перед попросту неразрешимым противоречием. Ведь, с одной стороны, утверждается, что именно Гиммлер через своего уполномоченного, обергруппенфюрера Бергера, шефа кадрового управления СС, давал Власову конкретные указания о создании КОНР и РОА и контролировал их исполнение через своего постоянного представителя при генерале, оберфюрера д-ра Крёгера [874]. Влиятельная, хотя и скрытая, роль приписывается, наряду с этим, гестапо, которое, якобы, заранее проверяло и одобряло всех членов Комитета освобождения и вообще крепко держало КОНР в своих когтях и через агентов контролировало каждый его шаг. Дескать, КОНР был создан лишь благодаря общим усилиям Гиммлера и гестапо. Тишков договорился даже до того, что термин КОНР вообще, мол, был только фирменной вывеской для дезинформации внешнего мира, а во внутренней переписке «гитлеровцы» в действительности называли его «Зондеркоманда V кадрового управления СС» – в корне ложное представление о реально существовавшей структуре, которая, однако, выполняла совершенно иные функции. Ведь подразумеваемая здесь «Зондеркоманда Ост» представляла собой рабочий штаб Главного управления имперской безопасности, укомплектованный в основном симпатизировавшими Власовскому движению балтийскими немцами, который видел свою задачу прежде всего в том, чтобы поддерживать «власовскую акцию», используя так называемую «имперскую рутину», и не в последнюю очередь защищать ее от враждебных поползновений со стороны партии и гестапо [875]. Потому руководитель зондеркоманды д-р Бухардт и хотел считаться скорее выразителем русских интересов перед немцами, а не наоборот.

Во-вторых, Тишков открыто вступает в противоречие с самим собой, т. к. он одновременно вынужден признать, что «предатель» Власов с момента своего пленения в 1942 г. постоянно настаивал перед немцами на создании политического центра как необходимой предпосылки для своего участия в борьбе против большевизма [876]. Как он пишет, Власов после создания КОНР фактически перестал быть простой марионеткой немцев. Предательство отныне как бы поднялось на более высокую ступень. Германское правительство, утверждал Тишков, признало теперь Власова «вождем Русского освободительного движения», уступило КОНР определенные права, а также заключило с ним политические и военные соглашения. В этой связи как Тишков, так и Титов ссылаются на финансовое соглашение от 18 января 1945 г., которым рейх выразил свое согласие предоставить в распоряжение КОНР все денежные средства, необходимые ему для своей политической деятельности и для формирования армии, в форме кредита с обязательством его погашения [877]. Это основополагающее соглашение, которое было заключено между «Правительством Великогермании», представленным статс-секретарем Министерства иностранных дел, бароном Штеенграхтом фон Мойландом, и «Председателем Комитета освобождения народов России, генерал-лейтенантом А.А. Власовым», в торжественной обстановке и в присутствии высокопоставленных представителей: с германской стороны участвовал шеф протокола, посланник фон Дёрнберг, посланник фон Типпельскирх, советник посольства Хильгер, тайный советник Танненберг, а также статс-секретарь Министерства финансов рейха Рейнгардт, с русской стороны – уполномоченный КОНР при Министерстве иностранных дел Жеребков, начальник финансового управления КОНР профессор Андреев и его заместитель фон Шлиппе, а также начальник Главного организационного управления КОНР генерал-майор Малышкин, – означало в действительности не что иное, как международно-правовое признание Комитета освобождения Германией. Поэтому и Тишков с Титовым вынуждены говорить о «независимости» КОНР, хоть они тут же вновь характеризуют ее исключительно как чистую фикцию [878]. Точно так же из рассуждений обоих авторов вытекает, что РОА должна была иметь, по меньшей мере де-юре, статус независимой вооруженной силы. Ведь по ходу их собственной аргументации подчеркивается тот факт, что РОА – в известной степени, в качестве атрибута своей самостоятельности – располагала собственным правосудием и к тому же собственными органами безопасности и контрразведки, отделенными от «гестапо». Кроме того, Тишков придает значение констатации того факта, что Власов, как признанный вождь Русского освободительного движения, был и главнокомандующим вооруженными силами и в этом качестве – высшим судьей офицеров и солдат РОА.

Противоречивое изображение Комитета освобождения народов России в советской историографии вызывает необходимость еще раз очертить его подлинные контуры, его форму и функции. Ведь только квазиправительственный характер этого органа позволяет понять, почему германское Министерство иностранных дел (кстати, в соответствии с изначальными представлениями Гитлера) рассматривало соглашение с генералом Власовым как «внешнеполитический акт» [879]. Власовское движение, как писал д-р Бухардт, «развивалось без немцев и даже против них», «его собственный политический вес» постоянно нарастал «на основе собственной динамики», пока оно не стало представлять собой в германской сфере влияния фактически «государство в государстве» [880]. Руководящим политическим органом был Президиум КОНР под председательством Власова, к которому принадлежали: генерал-майор Трухин, генерал-лейтенант Жиленков, генерал-майор Малышкин, генерал-майор профессор Закутный, генерал-лейтенант Балабин, профессор Богатырчук, профессор Будзилович, профессор Руднев и – в качестве кандидатов – профессора Иванов и Музыченко [881]. Сам Комитет освобождения в составе 50 членов и 12 кандидатов [882] играл практически роль генеральной ассамблеи, тем более что к нему присоединялись и национальные органы отдельных народов России – если они признавали Власова. Конкретно это были: Русский национальный совет, Украинский национальный совет (рада), Белорусский национальный совет (рада), Национальный совет народов Кавказа, Национальный совет народов Туркестана (Туркистан мили малахати), Главное управление казачьих войск и Калмыцкий национальный комитет. Из состава этих национальных органов членами КОНР стали, в частности, Майковский, Гречко, Комар, Демченко, Жук, Хахутов, Сижажев, генерал Крейтер и Балинов, кандидатами – Медведюк и Пугачев [883].

Предпосылкой для начала собственно практической работы явилось создание нескольких высших подразделений, своего рода министерств, и еще нескольких центральных учреждений. К ним принадлежали [884]:

1) Штаб вооруженных сил КОНР во главе с генерал-майором Трухиным, который, как было детально изложено, ведал всеми вопросами, связанными с формированием, вооружением и обучением РОА. Штабу вооруженных сил было придано и Главное управление казачьих войск во главе с генерал-лейтенантом Татаркиным.

2) Главное организационное управление во главе с генерал-майором Малышкиным, которое должно было заниматься не только решением организационных проблем Освободительного движения, но и обсуждением принципиальных вопросов в связи с созданием новой России – безразлично, какого характера: политического, национального, правового, социального, экономического или культурного. Центральный секретариат возглавлял Левицкий. В соответствии с широкой постановкой задач в рамках Главного организационного управления имелись специальные отраслевые подразделения – юридический отдел во главе с профессором Ивановым, финансовое управление во главе с профессором Андреевым и научный совет во главе с профессором Москвитиновым [885].

3) Главное гражданское управление во главе с генерал-майором Закутным, в компетенцию которого входили все вопросы, связанные с условиями жизни и труда, правовым положением и социальным статусом миллионов соотечественников, находившихся по эту сторону линии фронта, восточных рабочих, беженцев и военнопленных [886]. Главному гражданскому управлению был подчинен школьный отдел, а также – по крайней мере, в материальном отношении – Союз молодежи народов России (СМНР) под руководством Дьячкова и капитана Лазарева [887]. Далее, при выполнении своих задач оно использовало медицинское управление [888], а также две родственные структуры, имевшие большое социальное значение, – Общество Красного Креста во главе с профессором Богатырчуком [889] и организацию «Народная помощь» под руководством инженера Алексеева [890].

4) Главное управление пропаганды во главе с генерал-лейтенантом Жиленковым, которое ведало распространением политических идей Освободительного движения, а также в широком смысле слова заботой о духовном благополучии русских соотечественников [891]. Непосредственным рупором движения являлось Информационное бюро (Информбюро) КОНР под руководством Ковальчука. В Главном управлении пропаганды было объединено несколько специализированных подразделений:

а) организационно-методический отдел [892],

б) отдел прессы во главе с Буркиным, обеспечивавший издание газет Освободительного движения общим тиражом 250 000 экземпляров: официального органа КОНР «Воля народа» под редакцией Жиленкова и Казанцева, военного органа КОНР «За Родину» под редакцией полковника Пятницкого и газеты ВВС «Наши крылья» [893],

в) радиоотдел во главе с Дубровским и Дудиным, при нем радиостанция, ежедневно передававшая 6 программ КОНР на русском языке [894],

г) отдел пропаганды среди военнопленных во главе с полковником Спиридоновым,

д) отдел культуры и искусства во главе с Новосильцевым [895].

Кроме того, при КОНР был создан Совет по делам вероисповеданий во главе с профессором Будзиловичем, имевший задачу заниматься делами всех церквей и вероисповеданий с целью обеспечения полной свободы религии и религиозно-нравственного воспитания в соответствии с историческими традициями народов России. Прежде всего нужно было создать возможности для отправления религиозных обрядов в войсковых частях РОА, а также в лагерях военнопленных и восточных рабочих. С этой целью 18 января 1945 г. было издано обращение к священнослужителям – не только православной церкви, но и других конфессий: поставить свою деятельность на службу «великому делу освобождения народов России от большевистского ига» [896].

Кроме того, важную, хотя и, естественно, скрытую роль в аппарате КОНР играло

5) Управление безопасности во главе с подполковником Тензоровым.

Уже один взгляд на внешнюю структуру Комитета освобождения дает представление о том, что его активность должна была проявляться в иных направлениях, чем «шпионаж, диверсии и террор», как внушают советские публикации. Так, в частности, тезис Тишкова утверждает, что Власов видел свою задачу в первую очередь в том, чтобы рекомендовать фашистам методы еще большей эксплуатации русских рабочих, находящихся в сфере германского влияния, и еще более эффективные меры повышения производительности их труда, а именно за счет урезания продовольственных рационов и предоставления худших помещений тем, которые не выполняли свои нормы [897]. Не в последнюю очередь в этом образе действий и проявлялась измена Власова интересам «советского» народа. Точно так же, как восточных рабочих, он якобы подвергал новым мучениям и военнопленных. Мол, пропагандисты РОА выдавали гестапо членов Коммунистической партии, политработников, сотрудников особых отделов и вообще всех антифашистски настроенных военнопленных. Вдобавок тяжелое положение военнопленных использовалось для того, чтобы путем обмана, угроз или применения насилия побудить их «к переходу на сторону врага». Естественно, не обходится без указания на то, что «подавляющее большинство находившихся в плену советских людей» «оставались верны своей Родине» и предпочитали скорее «принять издевательства, пытки и даже смерть», чем изменить советской власти [898].

Тишков и Титов, которые и в других случаях постоянно противоречат себе, тем самым ставят вещи с ног на голову. Ведь Советский Союз (Японию можно оставить без внимания) был единственным государством на свете, которое объявило уже само пленение своих солдат опасным преступлением. Следовательно, вообще больше не было нужды побуждать военнопленных к измене, т. к. они уже из-за факта своего пленения считались перешедшими на сторону врага и тем самым изменниками советской власти. Здесь нет необходимости и еще раз напоминать о том, как с ними обращались после войны [899]. Немногим лучше обстояло дело с восточными рабочими, которых советское правительство обвиняло в «сотрудничестве с оккупантами» и, соответственно, притесняло как «пособников фашистов», хотя их чаще всего принуждали к работе в Германии суровыми и даже жестокими методами [900]. Поучительным примером отношения к этим людям является случай в лагере восточных рабочих Краппамюле, расположенном у восточной границы Верхней Силезии, на реке Малапане [Мала-Панев. – Примеч. пер.] [901]. 20 января 1945 г. советские танки достигли района этого лагеря, населенного русскими и украинцами. О том, что произошло далее, в русской печати сообщалось следующее: «Советские танкисты, увидевшие выбегающих соотечественников, прервали свое движение. У одного из танков открылся люк. Из него показался командир. Не покидая танка, он приказал всем находящимся в лагере собраться на лагерном плацу. Когда большинство живущих в лагере, в основном девушки и женщины, а также старики и эвакуированные дети, собрались, танки внезапно открыли по ним огонь из пулеметов. Тех, кто пытался убежать, преследовали на танках и давили гусеницами. В течение немногих минут были уничтожены несколько сот человек». То, что здесь, очевидно, имел место не единичный случай, хотя и особенно вопиющий, вытекает из обсуждения положения на фронте в Ставке фюрера 27 января 1945 г. А именно, Гитлеру сообщили, что Советы, помимо пленных добровольцев, «убивают и русских рабочих, которые работали у нас. Доказательства у нас уже есть. Они их всех убивают» [902]. Из восточных рабочих, попавших в руки советских властей после войны, видимо, только меньшинству (согласно оценкам, 15–20 %) разрешили вернуться в родные места. Большинство из них было депортировано или наказано каким-то иным образом [903].

Уже принципиальная позиция советского правительства в отношении около 6–7 миллионов восточных рабочих и 1,5 миллиона военнопленных выдает лицемерие жалоб советской стороны на мнимое издевательство генерала Власова над этими людьми. А проявленное Тишковым и Титовым участие к судьбам советских граждан, находившихся в руках немцев, представляется по этой причине не просто голословным, оно и фактически ни в коей мере не оправдано, т. к. Власов в действительности с самого начала посвящал русским соотечественникам все свое внимание и заботу. КОНР как раз мог считать своей заслугой, что предпринимал все возможное, чтобы изменить участь этих людей, записанных собственным правительством во враждебные элементы, покинутых всем миром и живших чаще всего в жалких условиях. Что было конкретно предпринято в этом отношении, должно стать предметом хотя бы краткого рассмотрения.

То, что власовцы действительно считали дела восточных рабочих своими собственными, показывают уже примеры из раннего периода Освободительного движения. Так, в июне 1943 г. полковник Боярский выразил протест против того, что «три миллиона русских рабочих в Германии» вынуждены носить, как он выразился, «еврейскую звезду» (т. е. нашивку «Ост»). Мол, к союзникам так не относятся [904]. Полковник Мальцев, осмотревший в марте 1944 г. вместе с капитаном Бычковым и старшим лейтенантом Антилевским ряд лагерей восточных рабочих близ Берлина, подал немецким инстанциям жалобу на тамошние условия и своим вмешательством добился улучшений, по крайней мере в данном месте [905]. Полковник Кромиади, который вместе с начальником личной охраны Власова капитаном Каштановым и лейтенантом Мельниковым из газеты «Воля народа» провел в декабре 1944 г. несколько больших митингов в городах Верхне-Силезского промышленного района – Каттовиц, Глейвиц, Лабанд [ныне соответственно Катовице, Гливице, Лабенды, Польша. – Примеч. пер.] и Сосновец, был по этому случаю ознакомлен с отчасти ужасными условиями жизни восточных рабочих в этом регионе [906]. Снабженный доверенностями Власова и КОНР, он имел в это время уже достаточный вес, чтобы потребовать от немецких инстанций – причем с решающим успехом – немедленного и коренного устранения наблюдавшихся недостатков. Но КОНР, разумеется, не хотел, чтобы положение восточных рабочих оставалось зависимым от большей или меньшей и к тому же чисто случайной любезности каких-либо немецких инстанций. Поэтому уже вскоре после его создания были предприняты шаги, чтобы поставить их жизненные условия на основу твердых договоренностей. Соответствующие предложения Главного гражданского управления КОНР были доведены до общественности, а тем самым и до немцев в форме интервью, которое дал генерал-майор Закутный представителю газеты «Воля народа» 6 декабря 1944 г [907].

На первом месте среди русских требований стояло устранение определенных ограничений, которым, в отличие от мобилизованных рабочих из Западной Европы, подвергались в Германии лишь рабочие, происходившие из России, и которые считались поэтому явно дискриминационными. Так, теперь было потребовано уравнять права восточных рабочих с правами остальных иностранцев из «дружественных и союзных стран», предоставить им полную свободу передвижения и в свободное от работы время, включая право пользоваться общественным транспортом и такими заведениями, как рестораны и кино. Не меньшее внимание было уделено отмене нашивки «Ост», считавшейся унизительной, или ее замене национальной эмблемой. Рука об руку с этим шли устремления, нацеленные на улучшение материального положения восточных рабочих. Сюда относились: повышение продовольственных норм, улучшение снабжения одеждой и предметами обихода, особенно для детей, создание ремонтных и швейных мастерских и – не в последнюю очередь – введение справедливой семейной налоговой системы. Медицинский отдел Главного гражданского управления подготовил целую систему мер, касающихся охраны матерей и младенцев, попечения сирот, инвалидов труда, а также членов семей солдат РОА [908]. В центре особой заботы находилась и молодежь, до сих пор практически предоставленная самой себе. Было предусмотрено создание детских садов и введение для детей школьного возраста упорядоченного обучения в школах.

25 ноября 1944 г. в Троппау [ныне Опава, Чехия. – Примеч. пер.] состоялся конгресс по унификации работы среди молодежи на основе Пражского манифеста и под руководством КОНР [909]. С большим энтузиазмом и с целью заинтересовать русских юношей и девушек различных возрастов идеями Освободительного движения, а также оказать им вполне конкретную духовную и материальную помощь начал свою деятельность оргкомитет Союза молодежи народов России. К деятельности Союза предполагалось привлечь молодежь соответствующего возраста не только из лагерей восточных рабочих, но и из вооруженных сил и лагерей военнопленных. Например, намечалось создать возможности для занятий спортом, а также организовать мероприятия для обучения и досуга – посещения кино и концертов, вечеринки, лекции и экскурсии, не в последнюю очередь для того, чтобы противодействовать явлениям беспризорности среди молодежи. Еще до марта 1945 г. было предусмотрено открыть курсы для подготовки молодежных руководителей в Эйзенерце (Штирия), Вене и Карлсбаде.

Кроме того, центральным вопросом для Главного гражданского управления КОНР являлась реорганизация управления лагерей восточных рабочих, прежде всего путем привлечения к исполнению лагерных функций доверенных людей из рядов русских рабочих. За этим стояло намерение окончательно освободить восточных рабочих от произвола немецких инстанций. Было настойчиво потребовано включить полномочных представителей КОНР для защиты интересов восточных рабочих в организации Германского трудового фронта и Имперского земельного сословия, распространить институт уполномоченных КОНР и на отдельные лагеря, а также на промышленные и сельскохозяйственные предприятия [910]. На высшем уровне этим представителям должны были передаваться и функции служащих загса, и тем самым за ними должно было признаваться право документально удостоверять бракосочетания, разводы, рождение и смерть и регулировать вопросы опеки.

Чрезвычайно приниженный социальный и правовой статус русских рабочих в Германии приводил к тому, что на переднем плане усилий Главного гражданского управления находились в первую очередь вопросы общественного вспомоществования. Кроме того, удовлетворению социальных нужд посвятило себя и ассоциированное с КОНР Общество Красного Креста. Хотя Красный Крест в первую очередь занимался, естественно, попечительством о солдатах Освободительной армии, организуя в сотрудничестве с военно-санитарным отделом РОА лазареты, санитарные поезда и передвижные санитарные отряды, но предпринимались также и меры по обслуживанию гражданских беженцев с территории Советского Союза, инвалидов и больных, детей и – не в последнюю очередь – военнопленных, объявленных Сталиным дезертирами и изменниками и лишенных международно-правовой защиты. Наряду с этим чрезвычайно полезным обещало стать создание централизованной разыскной службы с соответствующим печатным органом, ведь здесь имелась надежда, быть может, воссоединить часть бесчисленных разделенных членов семей. С 18 ноября 1944 г. в газете «Воля народа» регулярно печаталась довольно обширная рубрика с объявлениями о розыске. В Центральном справочном бюро были собраны сотни тысяч адресов [911].

Провозглашение Пражского манифеста и ощутимое вскоре повсюду проявление органов КОНР не остались без отклика среди миллионов русских в германской сфере влияния. Это нашло выражение не только в массе индивидуальных или коллективных письменных выражений поддержки, но и прежде всего в том, что бесчисленные русские в Германии предложили свою личную помощь на благо общего дела [912]. Офицеры и солдаты РОА жертвовали свое жалованье, эксплуатируемые немцами восточные рабочие отдавали свои скудные сбережения и даже многие военнопленные стремились внести свою лепту. Поступающие отовсюду денежные и вещевые пожертвования приняли вскоре такие размеры, что на их основе было создано благотворительное учреждение, уже упомянутая «Народная помощь», которое видело свою единственную задачу в том, чтобы доставлять соотечественникам, например, раненым, нежданную радость или поддерживать их в бедственных случаях. То, как «Народная помощь» понимала свою деятельность, показывает пример большой раздачи рождественских подарков детям восточных рабочих в лагерях под Берлином 7 января 1945 г., в которой, кроме Власова, приняли участие и генералитет РОА, члены КОНР и немецкие друзья Освободительного движения [913]. На раздаче подарков детям, начавшейся богослужением отца Александра Киселева, была представлена красочная программа номеров русских деятелей искусства. И, наконец, помимо лакомств и маленьких подарков, были розданы и игрушки, изготовленные советскими военнопленными в лагерях.

Генерал-майору Закутному было ясно с самого начала, что программа Главного гражданского управления РОА не может быть реализована без поддержки немцев. Он сам и его уполномоченные немедленно связались с компетентными немецкими инстанциями (кадровое управление СС, Главное управление имперской безопасности, гестапо, Германский трудовой фронт, Имперское земельное сословие), чтобы добиться от них путем переговоров, большей частью сложных, хотя бы ряда уступок. С какой последовательностью КОНР вступался за соотечественников в Германии, вытекает из того, что уже 23 ноября 1944 г. рейхсминистр Розенберг, который хотя и не противостоял «власовской акции» в принципе, но хотел подчинить ее своим диаметрально противоположным планам, пожаловался на три основополагающих политических требования Власова, а именно, требования о равноправии восточных рабочих, о возможности их свободного передвижения и об устранении нашивки «Ост», которые, как он писал, будут, «разумеется», отклонены [914]. Но столь само собою разумеющегося, как, видимо, считал Розенберг, отказа не последовало. 8 января 1945 г. оберфюрер д-р Крёгер имел беседу с рейхсфюрером СС, в которой тот проявил «полное понимание к пожеланию генерала Власова» [915], чтобы «со временем упразднить» все дискриминационные предписания в отношении восточных рабочих. Гиммлер в принципе согласился уравнять русских с прочими иностранными рабочими (французами, бельгийцами, голландцами) «в отношении снабжения, вознаграждения за труд и т. д.»; если понадобится, как он заявил, даже за счет «понижения содержания остальных иностранцев». Он, правда, не хотел отказываться от внешнего знака отличия для русских, как того желало гестапо, однако тот должен был лишиться «всякого дискриминационного характера». Так, он говорил о «значке или чем-то подобном в качестве национального знака борьбы с большевизмом». Образцы национальных знаков отличия, безупречных в политическом и художественном отношении, для русских, украинцев и белорусов были опубликованы в газете «Воля народа» еще 20 ноября 1944 г. Подобно Гиммлеру, и рейхсмаршал Геринг, с которым Власов 2 февраля 1945 г. имел в Каринхалле продолжительную беседу, был очень любезен [916]. С прямо-таки обезоруживающей наивностью Геринг признал, что в отношении русских «по незнанию были допущены крупные ошибки». Он сам, к примеру, считал, «что каждый русский воспринимает обращение с помощью нагайки, так сказать, как «норму», что она подходит этой народности и что без такого обращения вообще нельзя ожидать трудовых достижений». Геринг, который признался, что скорректировал свои взгляды, теперь в ответ на серьезные просьбы Власова заявил о безоговорочной готовности выступить за уравнивание русских с остальными иностранцами в отношении «заработной платы, питания и общего обращения» и в своем качестве уполномоченного по 4-летнему плану дать соответствующие указания.