Новый Батый

Новый Батый

В 1569 году Великое княжество Литовское и Польское королевство заключили Люблинскую унию, объединившись в единое государство Речь Посполитую, дабы дать отпор русской экспансии в Прибалтике. Союзником Речи Посполитой стал крымский хан Девлет-Гирей, грезивший возвращением Казанского и Астраханского ханств под руку мусульманского владыки.

Момент для удара Девлет-Гирей выбрал очень удачно, когда большая часть русских войск находилась на ливонских рубежах. Да к тому ж внутри страны случился неурожай и, как следствие, голод. Скоро голод перешел в мор, и местами в опустелых селениях одичавшие псы во дворах рвали тела умерших хозяев домов, которых похоронить некому было. Затем навалилось дотоле невиданное моровое поветрие — окаянная бубонная чума. При первых признаках эпидемии ее попытались остановить, запретив людям переходить из мест, охваченных болезнью, туда, где ее еще не замечали: всюду на больших и малых дорогах, возле городских ворот и монастырей выставили вооруженную стражу, которая без долгих разговоров всякого «перехожего человека» убивала на месте. Но даже такие жестокости не смогли остановить распространение болезни. В одной только Москве каждый день умирало от 500 до тысячи человек. Умерших хоронили прямо во дворах их домов, потом, опасаясь возиться с трупами, стали бросать умерших в домах, которые поджигали. Тех, кто умирал прямо на улицах, свозили за город, где рыли большие ямы, в которые без гробов валили покойников, хороня по нескольку сот тел в одной братской могиле.

Страх перед ужасной болезнью, обуявший людей, затмевая рассудок, порождал невероятную лютость, что приводило к диким расправам над теми, в ком по какой-то причине углядывали причину мора. Первой жертвой болезненного умоисступления стала невинная скотина — слон, подаренный царю Ивану персидским шахом Тахмаспом. Приведенный в Москву, этот слон был помещен возле Никольских ворот Китай-города, где на потеху публике было устроено подобие зверинца. При слоне состоял специальный служитель — приведший его в Москву погонщик-индус, которого по незнанию считали арабом, — умевший обращаться с огромным существом необычайно ловко. До поры слон и его погонщик превосходно чувствовали себя в Москве — на содержание слона выделяли порядочные средства, а индус получал от казны хорошее жалованье. Но именно зажиточность восточного гостя навлекла на него первую беду, поманив соблазном московских разбойников, — компания кабацких игроков в кости ограбила дом слонового мастера и убила его жену. Сам погонщик выжил, но, как оказалось, нападение лихих людей было не самым страшным испытанием из тех, что припасла ему чужбина. Когда в Москве объявилась чума, кто-то усмотрел ее причину в слоне — якобы странная скотина занесла моровое поветрие. По приказу царя животное вместе с несчастным индусом — и без того уже ограбленным и потерявшим жену — выслали в Городецкий посад под Тверь, где слона поместили в сарае, обнесенном тыном из бревен. Но и там слону с погонщиком не было покоя — толки на их счет не прекращались, а потому царь Иван приказал убить слона и взять индуса в застенок. Однако, когда посланный с этим поручением опричник прибыл в посад, проводник уже помер, а слон разнес сарай и, проломив тын, сбежал. Но ушел он не далеко — по одному ему известным приметам он отыскал могилу погонщика и, улегшись на нее, предался безнадежной тоске, не делая никаких попыток защищать себя, когда опричник с окрестными крестьянами явились его казнить. Слона убили прямо на могиле индуса, а в качестве доказательства, что приказ исполнен, царю доставили бивни, выбитые из черепа уже мертвого животного.

Ссылка и казнь слона ничуть не улучшили ситуацию — чума не отступала. И тут в довершение всех бед над державой нависла новая беда — нашествие из Крыма. Не ввязываясь в бои, обойдя пограничные укрепления, так называемую «засечную линию», хан вторгся в русские пределы.

Опасаясь плена, царь покинул Москву и перебрался в Ростов Великий, а оттуда в Вологду. Столица русского государства осталась беззащитной, но входить в зачумленный город хан не пожелал, а приказал зажечь пригороды. Застроенный деревянными домами, город за несколько часов выгорел почти полностью — уцелели немногочисленные каменные дома и церкви да Кремль. После этого «огненного разорения» население города уменьшилось в шесть раз — кто сгорел, а кто задохнулся от дыма. Среди жертв пожара оказались и присланные английской королевой львы, которые когда-то помешались по соседству со слоном, высланным из города, — царственные хищники задохнулись в своем рву. Возвращаясь в Крым, татары захватывали всех, кого могли, собрав колоссальный полон в 150 тысяч человек, — этих русских пленников продали в рабство.

Все это произвело на Ивана Грозного столь сильное впечатление, что ради заключения перемирия с ханом он пошел на унижение. Принимая ханских послов, вышел к ним облаченным в сермяжные одежды, изображал смирение и робость, сулил срыть все русские укрепления на Северном Кавказе, предложил Девлет-Гирею возврат Астраханского ханства и даже готов был начать переговоры об оставлении русским войском Казани.

От полнейшего политического фиаско русское царство спасли только спесь и самоуверенность крымского хана — Девлет-Гирей отказался от мирного договора, дабы полностью подавить противника. Да и как ему было отказаться от соблазна стать новым Батыем, если все складывалось в его пользу: в Московии царили голод и разорение, свирепствовала эпидемия чумы, столица лежала в руинах, царь укрывался на северных окраинах державы?! Оставалось только раздавить остатки военной организации царства, что Девлет-Гирей и намеревался сделать, снаряжая сорокатысячное войско в поход. Да кроме того, Османская империя прислала подкрепление из нескольких тысяч воинов. Уверенный в неизбежной победе, хан Девлет-Гирей перед выступлением в поход объявил, что «едет в Москву на царство», и еще в Крыму приказал составить роспись русских городов и уездов, которыми он жаловал своих мурз и беев.

Понимая, что война с ханом может стать последней для него самого и всего государства, Иван Грозный, собирая войско, включал в него любые силы, полезные для встречи крымского супостата. Тут-то и вспомнили о ливонцах, заключенных в московской тюрьме, — им предложили отправиться на родину и привести оттуда как можно больше воинов. Так Юрген Фаренсбах снова обрел свободу, получил много денег и удостоверительные грамоты от русского царя, в которых было обещание использовать ливонских воинов только против татар, а не против кого-либо еще.