5. Иноземные школы

5. Иноземные школы

Кого попало в Московию не пускали; тех, кто въезжал нелегально, отлавливали и могли сгноить в тюрьме. Делами приезжих иностранцев ведало особое учреждение — московский Иноземный приказ, куда все приезжие иностранцы должны были являть документы, удостоверявшие их личность, и сообщать о своих намерениях. Непременным условием приема на службу было наличие дипломов об образовании и патентов на чины. Претендентов подвергали испытаниям — врачей, аптекарей, фельдшеров и цирюльников, чьи специальности считались тогда родственными, экзаменовала комиссия в Аптекарском приказе, военные производили показательные стрельбы, демонстрировали умение обращаться с холодным оружием и командовать воинским строем «в соответствии с артикулом». Иные специалисты, кроме того, проходили испытания в тех ведомствах, с которыми они собирались заключать контракт. Естественным следствием такого строгого отбора стала высокая концентрация людей, имевших очень приличное европейское образование, на небольшой территории Немецкой слободы. Многие из них приезжали с семьями. Офицеры и инженеры, литейщики, производители стекла и бумаги, часовщики, механики, слесари, врачи, аптекари, рудознатцы, священники, коммерсанты, говорившие на разных языках и принадлежавшие к разным христианским конфессиям, сходились в том, что их дети должны учиться. А вот с этим в Московии было проблематично.

Нельзя сказать, что русские вообще ничему не учились, но качество этого образования иноземцев совершенно не устраивало. В Москве, не говоря уж об иных местах Русского царства, не было ни университетов, ни колледжей, ни даже семинарий. Дело образования было исключительно частным промыслом. Из «Стоглава», сборника постановлений Стоглавого собора, проходившего в 1550–1551 годах, известно, что училища разрешено было содержать лицам духовного звания. Соискатель такого права должен был получить разрешение у церковного начальства, пройдя при этом испытание на предмет глубины собственных познаний; кроме того, собирались всевозможные сведения о его поведении и надежные поручительства.

О внутреннем устройстве старой русской школы подробно рассказано в «Азбуковниках» — пособиях для учителей, содержащих набор универсальных сведений: правила школьной жизни, поучения и наставления.

При каждом церковном приходе имелась своя собственная школа. Как и нынешним школьникам, ее ученикам приходилось вставать спозаранку — к «мастеру», как называли тогда учителя, надо было являться до утренней службы в церкви. Осенью и зимой, затемно еще, среди людей, спешащих к утренней службе в храмы, на торг или по другим делам, шли русские школяры, собираясь к условленному времени в «храм учителев». Войдя в помещение школы, а это было отдельное строение или большая горница, пристроенная к учительскому дому, ученики прежде всего произносили краткую молитву с крестным знамением, поклонялись образам, потом кланялись самому учителю, сидевшему под иконами у дальнего края длинного стола, а затем уж и всей «дружине своей ученической».

Освещалась школьная горница лучинами — щепами почти метровой длины, наколотыми специальным ножом-«косарем» из сухих поленьев. Такая щепа-лучина вставлялась в «светец», специальную подставку, «прадедушку» канделябра, имевшую сверху специальный зажим. У подножья этого сооружения стоял сосуд с водой, чтобы павшие от прогоревшей лучины угольки и случайные искры не наделали пожара. Меняли лучину и вообще следили за освещением ученики по очереди. Дополнительным источником света в школе были лампады перед образами, но все равно здесь большую часть дня царил полумрак, поскольку маленькие слюдяные оконца пропускали совсем мало света.

Кроме большого стола и длинных лавок в горнице непременно находились: доска для писания на ней грифелем, сундуки и «шкапы» для хранения книг и учебных принадлежностей. В углу, противоположном тому, в котором помещались иконы, непременно стоял «козел» — специальная лавка, на которой секли наказанных. Подле нее в деревянной бадейке вымокали приготовленные загодя розги, а на крюке, вбитом в стену, висел кожаный клейнот — ременная плеть. Порка, по уверениям знатоков тогдашней педагогики, была прекрасным средством, «вострящим ум, бодрящим память».

Впрочем, в «Стоглаве» говорилось, что учить детей следует «не яростью, не жестокостью, не гневом, но радостным страхом и любовным обычаем, и сладким поучением, и ласковым утешением». «Азбуковник» же прямо рекомендовал учителям особо не увлекаться телесными наказаниями, а больше заниматься с теми, кто плохо усваивает материал, и не позволять товарищам над ними смеяться.

По окончании молитвы ученики подходили к старосте, выдававшему книги, по которым учили. Книги были собственностью школы и составляли главную драгоценность в ней. Получив книги, ученики рассаживались по своим местам, и начинался урок. Учитель — а чаще всего это был приходской священник или диакон, — дав задание «училищной дружине», уходил служить в храм, оставляя школу на избранных им из числа старших учеников старосту и двух его помощников. Староста был фактически второй человек в школе, часто замещавший самого учителя. Училищные старосты даже имели право наказывать виновных в нарушениях школьных порядков.

Жизнь школы была расписана правилами: даже пить воду дозволялось только трижды в день и «ради нужды на двор отходити» можно было, с разрешения старосты, считанные разы. Особенное правило запрещало ученикам пересказывать вне стен школы то, что в ней происходит. Поэтому услышать столь часто употребляемую нынче формулу «Без родителей в школу не приходи» из уст тогдашнего учителя было невозможно. Ученика наставляли «по-свойски», без отеческого вмешательства. Родители же, вверив сына учителю, лишь по плодам учения могли судить о том, как их чадо «школят».

О размере и форме вознаграждения учительских трудов уславливались заранее — обычно за обучение детей родители платили частью натурой, частью деньгами, по взаимной договоренности. Помимо платы в училище свято соблюдался обычай «кормить учителя»: в праздничные дни ученики приходили к своему «мастеру» на «поклон», принося из дому «гостинчик» — чаще всего съестные припасы к семейному столу.

При царе Борисе Годунове, желавшем видеть в своем окружении хотя бы нескольких русских, получивших европейское образование и могущих выступать в качестве знатоков «иноземных бытностей», весной 1602 года в Англию были отправлены четверо молодых людей. В точности не известно, как они добирались до Британских островов, но уже в ноябре того же года все четверо были распределены по школам — в Винчестер, Итон, Кембридж и Оксфорд.

Прежде всего они принялись за изучение латыни и английского языка, чтобы иметь возможность общаться и учиться. Пока они учились, на далекой родине началась Смута. Когда до русских студентов дошли известия о происходящем, они, опасаясь за свои жизни, решили остаться в Англии.

За множеством других забот о них вспомнили только пятнадцать лет спустя — в марте 1617 года русский посол подал в королевский Тайный совет бумагу, в которой говорилось, что посланным в учение Никифору Алферьевичу Егорову, Федору Семенову, Сафрону Михайлову и Назарию Давыдову настало время вернуться обратно, так как теперь они, уж наверное, достаточно обучены, чтобы послужить российскому государю знаниями английского, латинского и иных языков. В том же документе говорилось, что времена беспорядков, производимых врагами русских государей, уже миновали и в стране всюду воцарились мир и спокойствие.

Тайный совет ответил на этот запрос, что из четверых московитов, прибывших на учебу, к тому моменту в Англии жил лишь один, да еще один в Ирландии, а двое других отправились в Индию. Все четверо, как выяснилось, успели жениться на англичанках. Русским послам разрешили уговаривать их вернуться, но запретили, если они не пожелают ехать, понуждать их к этому. В результате ничего у послов не вышло: один русский выпускник английских колледжей сделал хорошую карьеру при королевском государственном секретаре в Ирландии, другой стал англиканским священником; эти двое возвращаться не пожелали; еще один умер в Индии, а следов четвертого найти не удалось. Таким образом, первая попытка выучить русских в европейских университетах не удалась.

Позже стараниями известного московского благотворителя, боярина Федора Борисовича Ртищева, в двух верстах от Москвы был выстроен Спасо-Преображенский монастырь, а в нем открыта школа, в которой преподавали приглашенные Ртищевым ученые монахи, выпускники киевских семинарий и коллегий. Учеников этой школы обучали славянскому, греческому и латинскому языкам, риторике и философии. Кроме того, боярин Федор Борисович всячески поощрял преподавателей училища, помимо своих прямых обязанностей заниматься еще и переводами с греческого языка и латыни.

Спустя некоторое время была открыта школа в Заиконоспасском монастыре, что на Никольской улице, совсем рядом с Кремлем; там всем распоряжался ученейший монах Симеон Полоцкий. Его пригласил лично царь Алексей Михайлович для воспитания своих детей, а заодно поручил основать училище для «грамматического учения» молодых подьячих Тайного приказа. В этом училище преподавали профессоры, главным образом греки и малороссы, прошедшие обучение в киевских коллегиях, университетах восточноевропейских стран и Германии, совершенствовавшие свои знания в Италии и Франции. Это училище было, может быть, единственным приемлемым, с точки зрения иноземцев. Но путь в него (как, собственно, и в другие русские учебные заведения) их детям был закрыт, так как главным условием приема было исповедание православия.

В конце концов чужестранцы, жившие в Москве, озаботились созданием собственных школ в Немецкой слободе. Обычно они создавались при кирхах, но преподавали в них науку не только священники, но и светские учителя, которых выписывали с далекой родины. Так получил приглашение приехать в Москву и Иоганн Готфрид Грегори, которому на тот момент исполнилось 27 лет.

Этот уроженец немецкого города Марбурга происходил из семейства врача, но сам стать врачом не пожелал, а может быть, и не смог — отец умер, а мать вскоре после того, как минул положенный срок траура, вышла замуж за коллегу покойного супруга, доктора Лаврентия Блюментроста, от которого родила нескольких детей. С появлением на свет сводных братьев Иоганн Готфрид, чувствуя себя лишним в доме, покинул Марбург и решил попробовать себя в военном деле — благо, что войн тогдашняя европейская политика рождала множество и везде нужны были крепкие молодые парни, умеющие орудовать шпагой. Перед тем как отправиться по свету в поисках счастья, Иоганн Готфрид все же получил определенное образование, а также приобрел патент на офицерский чин.

Сначала поручик Грегори служил шведам, потом польскому королю. Но после нескольких военных кампаний боевой задор молодости в нем пошел на убыль. И тут вдруг знакомые соотечественники, уехавшие в Московию, предложили ему попробовать себя в качестве учителя. Иоганн Готфрид решил попытать счастья в далекой стране и в октябре 1658 года приехал в Москву, не подозревая о том, какие повороты судьбы и карьеры его ожидают.

Прибыв в Москву, экс-поручик против своей воли оказался втянутым в интриги Немецкой слободы, возникшие из-за конкуренции двух лютеранских приходов. Сам он занял место учителя приходской школы при «новой» лютеранской кирхе пастора Фадемрехта, в то время как разгорелся ожесточенный спор вокруг второй слободской кирхи, в которой с 1647 года проповедовал пастор Иоаким Якоби. Примерно за год до того, как в Москве появился Грегори, Якоби умер, и его место осталось вакантным. Как раз в ту же пору в Немецкой слободе появился датский военный инженер и артиллерист, полковник Клаус Бауман, прибывший на службу русскому царю во главе группы иноземных офицеров. Датский полковник оказался умелым воином и отличным военным организатором — он скоро заслужил расположение царя и занял видное положение в Немецкой слободе. С его мнением считались, и потому никто не возражал, когда полковник Бауман отправил письмо пастору Иоанну Дитриху Фокероту из Тюрингии, приглашая его в Москву занять место при «старой» кирхе. Фокерот приехал в феврале 1658 года и только в Москве узнал, что кирхи, в которой его приглашали служить, уже не существует. Пока письмо Баумана дошло до Фокерота, да пока тот думал, ехать или нет, да пока доехал до Москвы, срок траура по пастору Якоби вышел, и его вдова тут же вышла замуж за подполковника Ивана Юкмана. Вместе с нею в полное распоряжение Юкмана перешла и кирха, которая, по сути, являлась пристройкой к старому дому пастора Якоби.

Подполковнику ветхая кирха была совершенно ни к чему, и он распорядился разобрать ее — таким образом, в слободе осталась только одна лютеранская кирха пастора Фадемрехта, к которому перешли прежние прихожане пастора Якоби.

В то время, когда Юкман сносил старую кирху, полковник Бауман вместе со своими офицерами был в Малороссии, воюя под командой князя Алексея Никитича Трубецкого с казаками Выговского и крымскими татарами. Поход для русской армии был удачен, и за бои под Конотопом, длившиеся с 19 апреля по 27 июня 1659 года, Бауман был пожалован чином генерал-поручика. Вернувшись в начале 1660 года в Москву, он застал там Фокерета пребывающим не у дел, а кирху разобранной. Пастора господин генерал принял на собственное содержание, а сам попробовал доказать, что уничтожение здания кирхи было произведено незаконно, однако сделать это было не так-то просто.

Подполковник Юкман, хорошо ориентируясь в реалиях московской жизни, сумел ловко «обтяпать дельце» и получил в Земском приказе особый имущественный документ — «данную грамоту» от 29 марта 1660 года, которая закрепляла за ним земельный участок и все строения на этом участке; таким образом, выходило, что подполковник распорядился «своим имуществом» на законных основаниях.

Тогда Бауман, заручившись поддержкой слободских старшин, подал в Земский приказ жалобу на своевольство Юкмана и добился того, что 12 ноября 1660 года вышло решение, согласно которому Юкмана, его жену и пасынка выселяли на другой земельный участок, а кирха возобновлялась на прежнем месте. Для постройки кирхи Бауман сделал крупное пожертвование и активно призывал к тому остальных бывших прихожан пастора Якоби. Такой оборот дела не понравился пастору Фадемрехту, не желавшему терять часть паствы, которую он уже привык считать своей. В свою очередь, Бауман, почувствовав оппозицию пастора, предпринял попытку сместить его с кафедры, наметив ему на замену школьного учителя Грегори, тем более что тот и сам не прочь был стать пастором.

Для этого ему требовалось получить пасторскую ординацию, а прежде следовало защитить диссертацию по богословию, что можно было сделать только при теологическом факультете какого-нибудь европейского университета. Но генерал Бауман уже твердо решил сделать пастором Грегори, а потому, не поскупившись, за свой счет отправил его в Йену. Там соискатель ординации, подготовившись в местном университете, защитил диссертацию и, получив степень магистра богословия, представил соответствующие дипломы и прошение о рукоположении в дрезденскую лютеранскую консисторию. Вскоре Иоганн Готфрид Грегори был объявлен пастором и получил в удостоверение этого соответствующие бумаги.

Слух о молодом пасторе, намеревающемся занять кафедру в далекой Московии, дошел до высших властей Саксонии, и Иоганн Готфрид был представлен саксонскому курфюрсту Иоганну-Георгу И. Господин курфюрст много расспрашивал его о России, московской жизни, русском царе и его боярах. На этой аудиенции пастор Грегори с большой похвалой отозвался о благосклонности русского царя к иноземцам вообще и лютеранам в особенности. Выяснив, что Грегори является представителем влиятельной группы единоверцев, живущих в Москве, саксонский курфюрст решил использовать отъезжавшего к месту службы пастора для исполнения дипломатических поручений, и 16 апреля 1662 года ему были вручены государственные грамоты, адресованные царю Алексею Михайловичу. В этом послании саксонский курфюрст среди прочего просил и впредь не оставлять своими милостями лютеран, дозволяя им собственное богослужение в Москве.

Пастор привез эти грамоты и сдал их в Посольский приказ, где их перевели на русский язык, после чего представили их «наверх», где послания курфюрста были читаны царю.

Пока строилась кирха, Грегори читал проповеди в доме генерала Баумана; постепенно его красноречие стало привлекать все больше и больше народу. Пасторы Фадемрехт и Фокерот такой конкуренции совсем не обрадовались. Нового проповедника спасало от их козней только заступничество Баумана и старшин: в январе 1663 года пасторов заставили даже написать письменное обязательство, что они оставят пастора Грегори в покое.

В 1665 году кирха была выстроена заново, но на внутреннюю отделку средств не хватило. Прихожане решили отправить пастора Грегори в страны, где правили государи-единоверцы, снабдив его «просительным письмом» к владетельным особам. Узнав о том, что в Европу едет надежный человек, русские власти также снабдили его поручениями: московскому пастору надлежало приискать хорошего доктора для царского двора, нанять хороших кузнецов, рудознатцев, литейщиков, которыми славилась Саксония. Свои отчеты о европейском вояже Грегори писал в Москву, адресуясь боярину князю Юрию Ивановичу Ромодановскому; в качестве придворного врача он рекомендовал князю нового мужа своей матери, доктора Лаврентия Блюментроста, который готов был выехать на службу русской короне со своей семьей. То, что все семейство пожелало воссоединиться в Москве, было вполне объяснимо. Положение Грегори было довольно твердо, у него имелись надежные покровители, опираясь на поддержку которых его отчим рассчитывал сделать карьеру придворного медика и обеспечить будущее своей семье.

Эти надежды возникли совсем не на пустом месте: сразу после смерти Ивана Грозного, когда мода на англичан и все английское при русском дворе стремительно сошла на нет, постепенно придворная медицина и фармакология перешли под контроль выходцев из немецких земель — уже при Борисе Годунове штат лейб-медиков составили пятеро лекарей-немцев. Кроме царской семьи, услугами этих лекарей пользовались лишь очень близкие к трону придворные. Это был особый род царской милости — дозволение лечиться у иноземного врача; сам факт этого обозначал положение в обществе. Иметь же «собственного» доктора смогли себе позволить только очень богатые люди — например, купцы Строгановы, имевшие при своих «дальних заводах» медика-иностранца.

Но постепенно в Россию стало прибывать все больше и больше врачей, хотя о том, чтобы хотя бы отчасти удовлетворить спрос на их услуги, речи не шло. Велика была нужда в военных врачах и хирургах: в 1616 году в России появились первые полковые врачи, входившие в состав воинских отрядов.

Главной проблемой докторов-иностранцев был языковой барьер — приезжие не понимали русского языка, а их русские пациенты не знали немецкого или латыни. Приходилось привлекать к работе толмачей-переводчиков или тех старожилов Немецкой слободы, что выучились говорить по-русски. Чтобы покрыть дефицит в медиках, которые, имея европейское образование, понимали бы русских пациентов, при царе Михаиле Федоровиче за счет русской казны стали посылать за границу учиться в европейских университетах детей тех немцев-врачей, что уже жили при русском дворе.

В определенном смысле это было разумно: выросшие в Москве молодые люди часто от рождения были «двуязыки», а знание латыни, на которой велось преподавание всех наук в университетах Европы, они получали в школах при слободских кирхах. Помогая своим отцам-врачам, юноши постигали азы анатомии, приобретали некоторые навыки медицины и таким образом были уже подготовлены для учебы на медицинских факультетах. К тому же отправлялись они в те города и страны, откуда когда-то выехали их отцы или деды, ехали к родственникам или близким знакомым своих семей. В университетах их часто встречали ставшие профессорами бывшие однокашники отцов. Придворные врачи тоже не имели ничего против этого: не нужно было тратиться на обучение детей, будущее которых таким образом было прекрасно обеспечено — придворная должность была им уготована почти что «по наследству».

Сообразуясь со всеми приведенными выше аргументами в пользу переезда, господин Блюментрост заручился солидной рекомендацией — саксонский курфюрст 9 января 1668 года передал с ехавшим в Москву Грегори грамоту, в которой рекомендовал доктора царю Алексею Михайловичу.

В этой аттестации указывалось, что Лаврентий Блюментрост родился в 1619 году в городе Мюльгаузене, там же окончил гимназию. Медицине учился в Гельмштедте у Ковринга, в Йене у Рольфинга, в Лейпциге у Михелиса, а в 1648 году, защитив в Йенском университете диссертацию, получил диплом доктора. Затем он служил медиком последовательно у герцога Саксен-Готского, графа Шварцбургского и курфюрста Саксонского, всюду врачуя своих высокопоставленных пациентов с неизменным успехом.

Казалось, для семейств Грегори и Блюментрост все складывалось наилучшим образом; тем более что пастор Грегори не только управился с делами, порученными ему русским и саксонским дворами, но и собрал значительные пожертвования на отделку новой московской кирхи. Однако его возвращение в Москву оказалось совсем не триумфальным — пока Грегори был в Саксонии, против него составилась интрига.

Главный удар нанес пастор Фокерот, подавший русскому правительству извет на Грегори. В доносе он утверждал, что Иоганн Готфрид Грегори — проходимец, самозванец и шельма, скрывающий, что в Москву он из Польши не просто приехал, как подобает доброму человеку и христианину, а бежал, спасаясь от преследования польских властей, которые желали его арестовать за «мерзкие поступки». Якобы когда польские власти его не смогли арестовать, то по приговору суда имя Грегори прибили к виселице. В Немецкой слободе этим изветам цену знали, но русские власти отнеслись к доносу серьезно. Поэтому рекомендательным письмам, привезенным Грегори, в доверии отказали и место придворного медика, обещанное отчиму пастора, отдали шведу Йохану Костеру фон Розенбергу.

На попечении доктора Лаврентия Блюментроста, которому запретили заниматься медицинской практикой в Москве, оказались жена, два сына, две дочери, прислуга и прихваченный им из Саксонии ассистент Лаврентий Ринхубер. Положение семейства еще более ухудшилось, когда 31 мая 1668 года, служа в новенькой кирхе, пастор Грегори вознес благодарственную молитву сначала за курфюрста саксонского, а потом уже за русского царя. Злопыхательный Фокерот тут же донес об этом русским властям, приправив извет уверениями в том, что «сей Грегори, есть человек злонамеренный русскому правительству»; кроме того, Фокерот утверждал, что европейский вояж Грегори «будто бы за пожертвованиями для кирхи» на самом деле имел тайную политическую цель. Генерал Бауман бросился защищать своего протеже и подал на Фокерота жалобу, но суд, состоявшийся 23 декабря 1668 года, взял сторону клеветника и хуже того — постановил Грегори должности пастора лишить, а на это место поставить Фокерота.

Но Бауман не сдался и 6 января 1669 года, во время обряда водосвятия на Москве-реке, подал царю челобитную, в которой просил посодействовать возвращению денег, потраченных на постройку кирхи в слободе. Царь Алексей Михайлович рассмотрел челобитную и высочайше повелел: деньги Бауману уплатить. После этого, прикупив участки земли у своих соседей, Бауман перенес кирху на новое место, 2 февраля 1669 года она была освящена и перешла в полное распоряжение пастора Грегори.

Для Фокерота же прихожане выстроили новую кирху на месте, где служил Якоби, и таким образом конфликт между слободскими пасторами наконец-то разрешился. Это случилось вовремя, поскольку в следующем, 1670 году генерал Бауман, главный покровитель Грегори, Москву покинул — у него истек срок контракта.

Постепенно все наладилось. Грегори служил в своей кирхе и открыл при ней училище для детей. Учил он без различий детей лютеран и православных, причем преподавал науки обычным для своего времени способом, так же как учили его самого. Частью этой методы XVII века было разыгрывание сценок в школьном театре — для закрепления пройденных на уроках материалов; существовал даже специальный жанр «школьной пьесы». И вот, руководствуясь желанием учить своих подопечных как можно лучше, пастор Грегори создал при школе театр, в котором разыгрывались сценки духовно-нравственного содержания. Сочинителем большинства их был сам господин пастор; помогал ему ассистент отчима Лаврентий Ринхубер, прежде учившийся в нескольких немецких университетах, но так и не получивший диплома. В Москву он прибыл в звании студента и, пока его патрон Блюментрост не имел возможности заниматься практикой, время проводил с пользой, преподавая в школе у Грегори, усердно уча русский язык и помогая толмачам Посольского приказа с переводами. Это давало ему хлеб и дарило некоторые надежды на будущее.