1. Итальянская эпоха в Московии

1. Итальянская эпоха в Московии

Сказать в точности, когда именно на русской службе стали появляться иноземцы, не возьмется никто — эти даты теряются в древности, а главная сложность заключается в том, кого, собственно, считать иноземцами? Тверь, Рязань, Владимир, Киев, Новгород, Чернигов, Галич — это все были отдельные государства, хотя население в них большей частью изъяснялось на русском языке. В XIII веке приехавший во Владимир житель Рязани тоже был иностранцем. Считать ли иноземцами татарских богатырей, с семьями и свитами «выезжавших из Орды», чтобы стать подданными московских великих князей, а потом и царей московских? Полагать ли иностранцами тех, кто, прибыв из Польши и Литвы, Швеции или немецких земель, перешел в православие и принял подданство одного из русских княжеств? Если обратиться к документам, у подавляющего большинства дворянских родов в самом начале родословных списков стоит: «Предок их такой-то по прозвищу сякой-то, выехал на службу русскому великому князю из тех-то и тех-то земель, получив себе в вотчину земли там-то и там-то».

В центре столицы Московского княжества, от самых стен Кремля, тянулся большой квартал, застроенный домами, лавками и складами, принадлежавшими «сурожским гостям». Так звали в Москве греческих, армянских и генуэзских купцов из крымских городов Сурожа (Судак) и Кафы (Феодосия), где сходились многие морские и сухопутные пути караванной торговли. Впервые они появились в Москве в свите знатного ордынского татарина Ирынчая и повели большой торг дорогими шелковыми тканями, предметами роскоши и разными другими «заморскими товарами». Поколение за поколением клиентами и деловыми партнерами обжившихся в Москве «сурожских гостей» были знатнейшие витязи княжеской дружины, дьяки и люди церкви. Многие сурожане были лично представлены великим князьям — через этих коммерсантов порой совершались дипломатические и финансовые дела Московского царства. Было время, когда побережье Крыма принадлежало генуэзцам и банк Сен-Джорджо, созданный цехом генуэзских менял, выкупил там земли. С тех пор, несмотря на неоднократную смену политических ситуаций в Крыму, сохранялись старые связи сурожан с генуэзскими банкирами, политиками и финансистами Венеции, торговыми партнерами в Милане и во Флоренции, в Каире и Дамаске, Константинополе, Багдаде и других местах.

С одним из караванов «сурожан» прибыл в Москву человек, носивший совершенно непроизносимое для русского человека имя Джан Батиста делла Вольпе. Родом он был из итальянского города Виченцы, дворянин по рождению, художник по таланту и искатель приключений по душевному складу — сын своего века, один из тех авантюристов, которые, рискуя потерять голову, отправлялись в дальние странствия. Покинув Виченцу в 1455 году синьор Джан Батиста отправился на восток, добрался до Золотой Орды и какое-то время обретался там с не вполне ясными намерениями. Среди татар он не прижился и почел за благо перебраться в Москву, где итальянскому скитальцу понравилось гораздо больше.

В ту пору Московским княжеством железной рукой правил великий князь Иван III, от одного грозного взора которого иные, послабее духом, падали без чувств. Этому правителю позарез нужны были мастера-искусники, и синьор делла Вольпе, учившийся художеству и знавший ремесло литейщика, в прямом смысле слова «пришелся ко двору» — к монетному двору великого князя. Условием для поступления на службу к московскому князю было принятие православия, но синьор Джан Батиста был не из тех, кто, видя прямые выгоды, затруднялся бы перед умозрительными препятствиями. Переменив веру, виченцский дворянин стал зваться Иваном Фрязином и, принятый на княжескую службу, получил под свое управление монетный двор.

Зажив богато и в большом почете, новоявленный москвич через представителей итальянских торговых фирм, живших в квартале «сурожских гостей», поддерживал связь со своими родственниками в Италии, а в 1468 году к нему в гости пожаловали старшие братья — Карло делла Вольпе и Николо Джисларди с сыном Антонио. Братья представили хозяину дома своего спутника, грека Георгия, слугу кардинала Виссариона, и просили помочь ему в одном деликатном дельце, ради которого тот был послан в далекий край. Посланец кардинала должен был подготовить почву переговоров о возможной женитьбе великого князя Ивана на греческой принцессе Зое, или Зинаиде, дочери морейского господаря Фомы, родного брата последнего византийского императора Константина XII.

К тому моменту, когда к Ивану Фрязину нагрянули гости из Рима, великий князь уже год как вдовствовал, потеряв супругу при весьма трагических и отчасти загадочных обстоятельствах. Их брак был заключен еще в детстве, в те тяжелые времена, когда отец княжича Ивана, великий князь Московский Василий Темный, был коварно захвачен в плен своим заклятым врагом князем Дмитрием Шемякой, который ослепил его и заставил принести клятву отречения от московского престола в свою пользу. После отречения князь был отправлен в Углич, откуда бежал в Белозерский монастырь, где получил из рук высшего русского священства освобождение от данных Шемяке клятв и вознамерился вернуть себе утраченный престол.

Чтобы обезопасить себя от посягательства врагов, Василий Темный с семейством какое-то время жил во владениях своего союзника, великого князя Тверского Бориса Александровича, и для закрепления отношений с ним обручил своего семилетнего сына с его дочерью Марией, которой в ту пору было пять лет. Когда политический реванш Василия Темного состоялся, двенадцатилетний Иван Васильевич венчался с десятилетней Марией Борисовной, а шесть лет спустя у них родился первенец, крещенный Иваном. Еще через шесть лет, в 1462 году, князь Иван Васильевич унаследовал от отца венец московского князя и стал править.

После Пасхи 1467 года Иван Васильевич отправился по делам в Коломну, где его и застало известие о кончине княгини. После смерти тело Марии Борисовны необыкновенно раздулось, и знающие люди твердили, что это указывает на отравления ядом, а расследование установило, что беда приключилась вскоре после того, как вхожая в терем княгини Наталья Полуектова, жена дьяка Алексея, носила пояс княгини какой-то знахарке. От большой беды заподозренных в злодействе спасли прежние заслуги самого дьяка, приведшего в 1463 году «под руку князя» город Ярославль, а более того то, что сыскные ярыги так и не смогли отыскать ворожею, которой дьякова женка носила пояс. Гнев князя разрешился лишь высылкой Полуектовых из Москвы и запретом являться на глаза.

Хлопотавший о сватовстве византийской принцессы Зои Палеолог кардинал Виссарион был уроженцем Трапезунда, по рождению православным греком из простолюдинов. Благодаря исключительно выдающимся способностям он еще совсем молодым человеком сумел добиться больших успехов, став знаменитым «знатоком книжной науки» и одним из лучших духовных полемистов. Именно его выбрали для участия в дебатах с католиками при обсуждении вопроса о заключении унии — объединения двух христианских конфессий под эгидой римских понтификов. Перед поездкой в Феррару, где должны были состояться прения, для придания большей солидности статусу Виссариона, его возвели в сан никейского архиепископа. На знания и ум молодого богослова возлагались большие надежды, но в Италии с никейским архиепископом произошла печальная для противников унии трансформация — неожиданно для всех Виссарион признал правоту католиков и перешел в стан сторонников объединения. Сам он утверждал, что поступил так, убедившись в правоте оппонентов, а также желая объединить христиан против турок, грозивших Византии, но для православных греков это звучало неубедительно, и для них Виссарион стал предателем. Пойдя избранным им путем, Виссарион стал участником заключения флорентийской унии, принял сан католического кардинала и поселился в Риме, но при всем при том продолжал считать себя греческим патриотом. Он выступал в качестве римского поверенного в греческих делах, и принял на себя заботу о членах августейшего семейства после падения Константинополя и захвата Византийской империи турками.

Принцесса Зоя вместе со своей семьей бежала на остров Корфу, а оттуда в Рим, где отец ее, опираясь на поддержку кардинала Виссариона, пытался получить от папы Пия II помощь для борьбы против турок. Девочке было двенадцать лет, когда он скоропостижно умер и заботу о ней и братьях — Андрее и Мануиле — кардинал принял на себя. Согласно воле покойного отца, дети Фомы Палеолога воспитывались в лоне католической церкви, одевались, соблюдали обычаи, посещали храмы наравне с природными латинянами. Наставник принцев и принцессы кардинал Виссарион постарался дать им лучшее образование, добился выделения денег на содержание небольшого двора. В те дни Зоя в официальных документах называлась «возлюбленной дочерью римской церкви, питомицей апостольского престола».

Когда пришла пора задуматься об устройстве судьбы принцессы, забот у кардинала прибавилось — несмотря на высокое происхождение и статус воспитанницы папы, Зоя Палеолог не считалась «выгодной партией». Попытка вьщать ее за кипрского короля Якова II не увенчалась успехом — король не заинтересовался этим предложением. Совсем уже было дело решилось, когда с подачи кардинала византийские принцы сговорились о браке сестры с богатым и знатным итальянским князем Параччиолой, но по какой-то причине и этот сговор распался.

Меж тем время шло, Зое уже исполнилось 24 года — в те времена, когда замуж шли между четырнадцатью и семнадцатью, такие «перестарки» обычно принимали монашеский постриг. Но тут пришло известие о вдовстве московского великого князя, да вдобавок обнаружилась некоторая связь с его двором через московскую диаспору итальянцев.

Не теряя времени, кардинал отправил в Москву своего слугу Георгия, чтобы начать новое сватовство, третье уже по счету. Саму Зою не очень и спрашивали о ее желаниях — она была во всем послушна Висссариону, а тот сказал, что так будет лучше для всех. Из Рима великий князь Иван виделся надежным и сильным союзником в борьбе с турками, а кроме того, там лелеяли надежду склонить его к принятию унии. О том, какое значение придавали этому возможному брачному союзу в Ватикане, говорит факт отнесения на счет папы всех издержек Георгия и родственников Джана Батисты делла Вольпе в их путешествии до Москвы.

Приманка была, что и говорить, весьма соблазнительна: женитьба московского князя на чистокровной византийской принцессе превращала его в родственника византийских императоров, а рожденные ими дети становились продолжателями династии константинопольских правителей. Предложение кардинала Виссариона было принято вполне благожелательно, и едва об этом стало известно в Риме, как немедленно последовало продолжение: в феврале 1469 года в Москву прибыло посольство придворного принцессы Зои — знатного грека Юрия Траханиота, которого сопровождал племянник Ивана Фрязина, синьор Антонио Джисларди. Они вели уже официальные переговоры о заключении брака, и дело не обошлось без изрядной доли лукавства — скрыв от князя то, что Зоя-Зинаида воспитывалась как католичка, Юрий Траханиот передал великому князю грамоту от кардинала Виссариона, в которой она именовалась Софьей, исконной православной христианкой из византийского императорского дома. Не афишируя две неудачные попытки устройства брака принцессы, Виссарион писал, что ее руки просил король французов и герцог Миланский, но византийская патрицианка, не желая перехода в «латинство», намерена идти только за православного. Не подозревая об истинном положении вещей, в пользу брачного союза с племянницей византийского императора высказались призванный великим князем в советники московский митрополит Филипп и одобрившая невесту матушка Ивана Васильевича, вдовствующая великая княгиня Мария Ярославовна. Не нашлось противников женитьбы князя на греческой принцессе ни среди «старшой дружины», ни среди бояр. Посему решено было «делу быть», и уже в марте того же 1469 года послы Виссариона отправились в обратный путь. Вместе с ними ехал и Джан Батиста делла Вольпе, он же великокняжеский «монетчик» Иван Фрязин, которому поручили «посольскую должность править», ведя в Риме переговоры о сватовстве.

Во время визита на историческую родину синьор Джан Батиста во всем блеске проявил талант незаурядного интригана. Он выдавал себя за знатного княжеского вельможу, принимая дары и почести, и щедро сулил покровительство всякому, кто пожелает вести дела с московским двором.

Сменивший умершего Пия II римский папа Павел II был уроженцем Венеции, а потому очень близко к сердцу принимал усиливавшиеся притязания турецких султанов, грозивших интересам его родины. Ловкач делла Вольпе быстро подобрал ключики к его сердцу: при папском дворе он назвался католиком, скрыв то, что в Москве переменил веру, много говорил о возможности принятии унии московским князем и его участия в военных делах против турок. Результатом подобных усилий Ивана Фрязина стало приглашение в Рим московского посольства для сватовства.

На возвратном пути синьор Джан Батиста заехал в Венецию, где был встречен с большим почетом, и посулил сенату республики провести в Золотую Орду дипломатического агента, который должен был договориться с ханом о выставлении против турок войска в 200 тысяч всадников. Отправляясь в дальнейший путь, он включил в свиту своего племянника Антонио Джисларди, состоявшего на дипломатической службе Венецианской республики, и секретаря венецианского сената Жана Батисту Травизиана, скрыв его истинный статус и назвав другим своим племянником, который едет по торговым делам.

В Москву посольство Ивана Фрязина вернулось в 1471 году, доставив князю Ивану рисованный на доске портрет принцессы Зои-Софии и подробный отчет о переговорах. К моменту возвращения посольства в Москве стало известно, что умер папа Павел II, но точно не знали, кто занял ватиканский престол после него. Во всяком случае, со свадьбой решили не тянуть, и Ивану Фрязину приказано было опять собираться в путь — 16 января 1472 года он снова выехал в Рим во главе посольского каравана. Из-за такой спешки при подготовке княжеской свадьбы переправить венецианца Травизиана в Орду он не успел, и тот остался в Москве вместе с Антонио Джисларди, чтобы дождаться возвращения делла Вольпе с княжеской невестой.

К концу мая 1472 года делла Вольпе добрался до Рима, где выяснилось, что грамота, которой его снабдили в Москве, по недостатку верных сведений была написана на имя папы Калликста, а понтификом стал Сикст IV. Тем не менее русский посол был принят, предстал перед тайной консисторией и, несмотря на изъян верительной грамоты, смог достойно объясниться. Тут очень пригодились дорогие подарки, поднесенные папе, — синьор делла Вольпе вручил его святейшеству шубу из драгоценных северных мехов и в добавок к тому семьдесят соболей, что произвело самое благоприятное впечатление на понтифика. Разрешение на брак Зои Палеолог и русского князя Ивана было дано, дело пошло по накатанной стезе, причем княжескому послу пришлось символически заменить персону своего господина во время обряда обручения с невестой. Пышная церемония состоялся 1 июня в базилике Св. апостолов Петра и Павла, куда Зою-Софию сопровождала пышная свита.

Папа Сикст 24 июня 1472 года принял Зою в ватиканских садах, и во время этой прощальной аудиенции поднес ей щедрые подарки, а сверх того пожаловал в приданое шесть тысяч дукатов. В тот же день она навсегда покинула Рим. С нею в Москву ехал папский легат, епископ Антон Бонумбре, которому было поручено склонить московских правителей и церковных иерархов к принятию унии.

Огромный караван княжеской невесты проследовал от Рима к Флоренции, оттуда в Сиену, далее в Болонью, Виченцу, на Нюрнберг, и всюду на его пути местные власти устраивали триумфальные шествия и праздники, длившиеся по нескольку дней. По немецким землям они проехали до Любека, где сели на корабли, которые доставили их в Ревель, а оттуда в Дерпт.

К границе русских земель караван принцессы Палеолог приблизился 11 октября 1472 года. Едва ступив на русскую землю, принцесса иначе как Софьей не звалась. Она демонстративно подчеркивало свое православие и весьма резко одернула епископа Бонумбре, выказавшего пренебрежение православным иконам. В Пскове встречали ее торжественно и радостно, но там путешественники не задержались, отправившись в Новгород, а оттуда в Москву, куда прибыли 12 ноября.

Сразу же по приезде принцесса Софья отправилась в Успенский собор, который тогда перестраивался, и отслужила молебен. Из храма она прошла в кремлевский терем матери жениха, вдовствующей великой княгини Марии Ярославовны, и там впервые увидела своего суженого. Через несколько часов после первой встречи коломенский протопоп Осия повенчал их в деревянном шатре, устроенном внутри недостроенного собора. Еще неделю спустя, 18 ноября, в далекой Равенне скончался кардинал Виссарион, и тем самым оборвалась последняя связь супруги великого князя с римской юностью. Началась новая жизнь — гонимая принцесса-сирота Зоя стала Софьей Фоминичной, великой княгиней Московской.

Миссия епископа Бонумбре успеха не имела — основательно подготовившись к прениям о вопросах веры, Митрополит Московский Филипп выставил против епископа московского книжника Никиту Поповича, который так прижал оппонента своими аргументами, что тот вынужден был спасовать, заявив, что у него нет под руками нужных книг, после чего свернул дискуссию. Проведя в Москве одиннадцать недель, епископ не добился никаких значимых результатов, кроме очень общих уверений благорасположения.

Единственным его дипломатическим успехом можно было посчитать удар, который епископ Антоний нанес по позициям венецианцев. Сам Антонио Бонумбре по рождению был генуэзцем, носил сан епископа острова Корсика, принадлежавшего Генуэзской республике, которая остро конкурировала с венецианцами в морской торговле. Это противостояние распространялось и на Причерноморье — позиции генуэзцев были традиционно сильны в крымской Кафе, но в Тане, как называли Азов, верх брали венецианцы. Узнав еще в Риме о миссии Травезиана, генуэзец Бонумбре сообщил ближайшему окружению великого князя, что в московском доме монетного мастера Ивана Фрязина живет тайный венецианский посол, едущий в Орду, который выдает себя за купца. Отношения Москвы с Ордой тогда были напряженными, а потому, заподозрив измену и тайные козни, Иван Васильевич распорядился схватить Ивана Фрязина, Жана Батисту Травезиана и Антонио Джисларди. Дом Фрязина отдали на разграбление, а его самого отправили в Коломну, где заключили в темницу. Посла Травезиана посадили до выяснения всех обстоятельств под замок, а Антонио Джисларди спешно отправили в Венецию, дабы он привез объяснения от венецианского сената.

Лишь когда младший Джисларди вернулся, привезя с собой грамоты сената, и оказалось, что Травезиан должен был добиваться подмоги от ордынского войска для войны с турками, что существенно ослабило бы давление татар на Русь, все причастные к этому делу были прощены. Секретарь венецианского сената отправился в Орду исполнять возложенное на него поручение, делла Вольпе вернули на службу, и он позже был отправлен во Псков, чтобы руководить там работами по починке крепостных стен, а его племянник-дипломат получил полное доверие московских властей.

Появление в Москве большего числа иноземцев, прибывших в свите великой княгини, отозвалось расширением связей с различными государствами Апеннинского полуострова, где в тот момент воспряли почти угасшие в средневековой Европе наука и искусства. Это время современные учебники называют «Ранним Возрождением», и ровно в тот год, когда Софья Фоминична Палеолог стала московской великой княгиней, в Италии делали первые самостоятельные шаги покончившие с ученичеством Леонардо да Винчи и Перуджино, папа Сикст начал сооружение знаменитой капеллы, которую назовут его именем, а достигшие богатства и политического могущества флорентийские олигархи Медичи активно спонсировали художников, скульпторов, искусников разного ремесла, превращая Флоренцию в сокровищницу мастерства и высших проявлений человеческих талантов.

У итальянцев и греков, прибывших в Москву в свите Софьи Палеолог, на родине осталось множество родственников и добрых знакомых; при их участии обмены посольствами стали постоянными. По проторенной дипломатами дороге в Москву потянулись получавшие выгодные предложения итальянские мастера, художники и ученые, которые своими работами оказали огромное влияние на русскую культуру. В этом сказывалось одно из проявлений влияния новой жены московского князя, которая оказалась не только желанной супругой, но и весьма дельной советчицей в делах.

Одним из первых итальянских мастеров, приглашенных для работы в Москве с подачи Софьи Фоминичны, стал болонский инженер Аристотель Фьораванти, призванный, чтобы отстроить заново Успенский собор в Кремле — тот самый, в стенах которого для венчания великокняжеской четы соорудили деревянный шатер.

Реконструкция старого кремлевского храма, построенного при князе Иване Калите и изрядно обветшавшего, затеял еще митрополит Филипп. Подряд на строительство отдали известным русским зодчим Кривцову и Мышкину, но их поджидала страшная неудача — возведенные до сводов стены собора обрушились при весьма странных обстоятельствах. Согласно документам той поры, «бысть трус во граде Москве и церковь св. Богородицы, сделана бысть до верхних камор, падеша нощию и храми все потрясошася, яко земли поколебатися». Землетрясения хоть и не часты в Москве, но время от времени случаются, и «трус земли» имевший место в ночь на 20 мая 1474 года, обнаружил всю непрочность соборной постройки. Для получения независимого мнения о причинах обрушения в Москву пригласили мастеров из Пскова, и те, осмотрев руины, раскритиковали материалы: известь плохо «держала» и кирпич — «плинфа» византийского образца — оказался неважного качества. Предложение начать строительство заново те же псковские мастера вежливо отклонили, сказав, что не справятся.

Долго ломать голову над тем, откуда приглашать мастеров, не пришлось — сразу же за стенами Кремля в квартале «сурожских гостей» один за другим росли каменные дома крымских купцов. Первым во всей Москве возвел частный каменный дом сурожанин Федор Таракан, отстроивший свою усадьбу из камня и кирпича подле самого Кремля, прямо у Фроловских (Спасских) ворот крепости. Вслед за ним и другие «сурожские гости» стали возводить «каменное строение». Любопытная примета времени заключалась в том, что в этих хоромах владельцы не жили. «Каменные палаты», являясь символами зажиточности, использовались в качестве приемных залов, контор торговых фирм, хранилищ денег, документов, книг и прочего, что тогда считалось ценностью и стоило дорого, а для жительства по-прежнему ставились деревянные терема.

Пригласить мастеров-итальянцев поручили дьяку Семену Толбузину, энергичному чиновнику, знавшему иноземные обычаи и латинский язык. Он стал первым природным русским, отправленным послом в Италию, — прежде туда слали только итальянцев или греков. По мере укрепления связей с итальянцами в Кремле уже не путали имена римских пап и много лучше ориентировались в политической ситуации.

Посол Толбузин официально ехал в Венецию в ответ на посольство, которое в Москве принимали перед этим весной, а не афишируемой частью данного ему поручения являлось приглашение инженера и архитектора Аристотеля Фьораванти на русскую службу. Тонкость заключалось в том, что знаменитый инженер римскими властями подозревался в причастности к изготовлению фальшивых денег и в 1473 году его посадили в тюрьму, а покуда он обретался в римском узилище, коммуна (орган городского управления) родной Болоньи, пославшая его работать в Рим, успела отречься от него. Все прежние заслуги Фьораванти — а он немало строил, лил колокола и пушки, устраивал шлюзы, возводил фортификационные сооружения — предпочли забыть. Покрывшего себя позором подозрений инженера лишили должностей и содержания до окончания расследования, а если оно окажется верным, то навсегда. К человеку, находящемуся под следствием в Риме и уже осужденному в Болонье, посылать послом итальянца или грека, который должен был увезти его в далекую страну, было не совсем удобно. Иное дело, если исполнителем такого поручения был приезжий москвич — в случае осложнений с него и взятки гладки!

В те же дни Фьораванти «обрабатывал» посланец турецкого султана, звавшего мастера в Константинополь, но дьяк Толбузин «перебил цену». В Италию он явился не с пустыми руками — ему выдали 700 рублей из княжеской казны и наказали «рядить муроля (строителя стен) по 10 рублев на месяц». Это были очень большие деньги. Устоять перед таким предложением человеку, на старости лет лишившемуся репутации, должностей и доходов, было невозможно.

С караваном посла Толбузина мастер Аристотель, которому шел шестидесятый год, его сын Андреа и ученик Пьет-ро отправились в Москву, куда добрались спустя три месяца, явившись прямо к Пасхе 1475 года. После праздников Фьораванти осмотрел развалины собора и также поругал известь и кирпич, после чего отправился искать подходящую глину. Вскоре он нашел то, что ему было нужно, в ближней окрестности города, подле Андроникова монастыря, где по указаниям синьора инженера стали устраивать завод для изготовления прочного кирпича стандартного размера. Белый камень для собора решено было брать в каменоломнях на реке Пахре, у села Верхнее Мячково.

Тем временем в Кремле началась разборка рухнувших стен собора — тут итальянцы применили «баран», окованное железом бревно, подвешенное на треноге. Дело пошло так быстро, что обломки не успевали вывозить. Великий князь требовал, чтобы собор в точности соответствовал канонам православного храма и был выстроен в стиле, близком национальному духу. Пока заготавливались кирпич, камень и известь, для того чтобы было понятнее, чего требуется от мастера, синьора Аристотеля отправили в ознакомительную поездку во Владимир, где от прежних времен остались каменный собор и несколько церквей, которые можно было принять за образцы. По возвращении из этого вояжа Фьораванти приступил к постройке, применив неизвестную в Москве новацию — вбитые в дно котлована дубовые сваи. Фундамент из белого камня заложили на глубине двух саженей (почти четыре с половиной метра). При строительстве сочетали кирпичную и каменную кладки, для связок использовали не деревянные, а металлические балки. Возводя стены, поднимали сразу и кирпичные столпы, на которые должен был опираться свод. При строительстве применяли подъемные машины, разборную опалубку и другие неизвестные прежде русским приемы и технические приспособления. Важным был секрет известкового раствора, которым скреплялась кладка, привезенный итальянцами, про него в летописи сказано так: «…известь же густо повелели мотыгами мешати, и яко наутро засохнет, то ножом неможно расколупати».

Работы шли хорошими темпами, и уже к 1477 году громадный собор был построен, но еще два года продолжалась внутренняя отделка храма, прежде чем 12 августа 1479 года митрополит Московский Геронтий торжественно освятил его.

Мастер Аристотель составил план «каменного строения», но сам уже ничего в Москве не возводил, занявшись работой по металлу. Он устроил для князя Пушечный двор; с пушками, пищалями и тюфяками, отлитыми под его руководством, маэстро Аристотель принимал участие в походе 1482 года на Новгород, командуя всей княжеской артиллерией. В том же походе он построил прочный понтонный мост через Волхов, за что был обласкан и награжден. Инженер получал около фунта серебра в месяц, имел богатый дом и почет при дворе, однако, когда он пожелал искать счастья при дворе миланского герцога Сфорца, давно звавшего его на службу, это весьма рассердило московского князя. Впрочем, опала была недолгой — князь готовился к новым походам, опытный артиллерист и военный инженер ему был очень нужен. В свою очередь, и старый мастер умерил норов, согласившись служить князю и впредь. Он принимал участие в походе на Тверь в 1485 году, а позже, продолжая распоряжаться на Пушечном дворе, занимался чеканкой монеты. Постепенно имя Фьораванти пропало из русских документов и не всплывает в итальянских, что дает основания предположить, что умер он в Москве своей смертью в преклонных летах.

За время своего правления великий князь Иван сумел привести под свою руку множество окрестных владений. Княжество усилилось настолько, что подданство Золотой Орде, слабевшей с каждым годом, стало слишком тяготить московского князя. Женитьба на греческой принцессе только усилила амбиции Ивана — при определенной игре политических курсов если не он сам, то его дети вполне могли претендовать на византийский престол, если бы удалось отвоевать Константинополь у турок. Супруга князя всячески подогревала эти настроения и настраивала мужа против татар, начав с того, что добилась удаления их дворов из Кремля, присоветовала каждый раз, когда надо было принимать ордынских послов, сказываться больным и уклоняться от участия в церемонии.

После целого ряда демонстративно пренебрежительных акций в отношении Орды и хана Ахмата конфликт перерос в военное противостояние, которое вылилось в знаменитое «стояние» на берегах Угры осенью 1480 года. До самых морозов два войска, разделенные рекой, стояли друг против друга, собирая союзников и метая ядра через реку. Так и не решившись на переправу, хан Ахмат приказал покинуть русские пределы без боя. Ордынское войско отступило к устьям Дона, где встало на зимовку, но в начале января 1479 года на ставку Ахмата напал ногайский хан Ибак, разбил ордынцев, собственноручно заколол Ахмата и захватил богатую добычу. Эти события привели к распаду Золотой Орды на несколько государств, ни одно из которых не могло тягаться военной мощью с Московским княжеством.

Иван, видя возможность «взять под свою руку» земли ближних и дальних соседей, вовсе не желал упускать такой шанс расширить владения, а у тех, кому это грозило, элементарно не хватало сил для противодействия его намерениям. Тогда же слишком многое изменилось в укладе жизни московских «верховников». По наущению княгини при дворе Ивана Васильевича завели этикет, во всем стараясь подражать византийским императорам, насколько это было возможно, а к этому еще не привыкли многие знатные москвичи. Прежде дела княжества обсуждались со «старшой дружиной» — знатными воинами-ветеранами, приглашались «думу думать» бояре, но с появлением в Москве Софьи от этих старых обычаев не осталось и следа, а важнейшие решения князь стал принимать, «держа совет в опочивальне». Верхушка общества негласно разделилась на недовольных «гречанкой» и ее сторонников, в число которых помимо приезжих иноземцев входили и русские, в большинстве своем служилые люди, не очень родовитые и богатые, которые рассчитывали с помощью Софьи Фоминичны «пойти наверх».

Для партии Софьи черные времена наступили зимой 1483 года, когда во время свадебных гуляний по случаю женитьбы наследника князя Иоанна Васильевича, его сына от первого брака княжича Ивана Ивановича Молодого на Елене, дочери молдавского и волшского господаря Стефана IV, после одного из пиров в Кремле захворал и умер татарский князь Карачук, наследник касимовского царевича Данияра, бывшего «в чести» у великого князя. Когда выяснилось, что придворный врач Ивана Васильевича, немецкий доктор Антон, на пиру «для смеху» подсыпал в кубок Карачука какого-то зелья, а когда тому стало худо, не смог спасти его, великий князь страшно разгневался! Смерть первой жены произвела на него очень сильное впечатление, а потому идиотская шуточка немца-доктора, обернувшаяся столь печальными последствиями, пробудила в князе сущего изверга. Изначально он распорядился выдать Антона на расправу касимовскому царевичу, но, узнав, что тот, взяв с доктора большой «окуп», отпустил его, распорядился схватить «шутника» снова и отвести его на двор Данияра, передав тому, что князь хочет смерти виновника. Видя, что спорить с князем не стоит, царевич велел своим людям прикончить лекаря — того вывели на москворецкий лед под мостом и там «зарезали как овцу».

В октябре 1483 года у князя Ивана Ивановича родился сын, при крещении нареченный Дмитрием. Великий князь, несказанно обрадованный рождением внука, по обычаю, собирался одарить невестку, решив поднести ей «саженье» — драгоценное ожерелье из фамильных драгоценностей великих князей Тверских, отданных за первой женой князя в качестве приданого. Но сколько ни искали это ожерелье в кремлевских скарбницах, нигде его не могли найти, а потом выяснили, что княгиня Софья самовольно передала его своей племяннице Марии Андреевне, которую выдали замуж за князя Верейского Василия Михайловича Удалого.

Свою дочь принц Андрей Фомич привез в 1480 году и вскоре уехал обратно в Рим, а приданое племяннице обеспечивала тетка. Тогда же выяснилось, что тверское саженье не единственная пропажа — княгиня тайно переправляла братьям значительные суммы денег и драгоценности, которые те проматывали. В Москве не было секретом, что Андрей Фомич, номинально обладавший правами на византийский престол, вел в Риме вызывающе разгульный образ жизни и совершенно погубил свою репутацию, женившись на знаменитой римской проститутке. Эти родственнички и так были великому князю что бельмо на глазу, а как выяснилось, что они еще и пользовались его сокровищницами, гневу Ивана Васильевича не было предела. Зная его норов, князь и княгиня Верейские не стали рисковать и, бросив все, ударились в бега, найдя убежище в Литве. Московский князь гневался на них еще очень долго и, заключая договоры с соседями, специально оговаривал, чтобы их не принимали в своих владениях. Был он недоволен и женой, но все же помиловал ее, хотя в их отношениях наступило некоторое охлаждение.

По прошествии семи лет Москву потряс новый скандал, разразившийся после смерти объявленного наследником княжеского титула Ивана Иванович Молодого. К концу 80-х годов он стал прихварывать, жалуясь на боли в ногах. Мачеха Софья, имевшая некоторые познания в медицине, пользовала его, и молодому князю делалось легче, но полного выздоровления не наступало, и тогда великая княгиня предложила привезти итальянского врача. Отправленные в 1488 году для набора мастеров разного профиля греки из свиты Софьи, братья Дмитрий и Мануил Ралевы, получили с гонцом приказ пригласить доктора и сговорились с венецианским врачом евреем Леоном, который приехал в Москву зимой 1490 года. После первичного осмотра лекарь Леон диагностировал «камчуг» — так тогда называли подагру и ревматизм. Немощи это болезненные и нудные, но совсем не смертельные и вполне поддающиеся лечению. Уверенный в том, что он справится, Леон твердо обещал вылечить княжича и принялся за дело, применяя известные в то время средства. Он ставил пациенту банки — «жег ноги скляницами с горячей водой», давал какие-то лекарства внутрь… Но такое лечение княжичу никак не шло на пользу, а даже наоборот — ему становилось все хуже, и 7 марта 1490 года он умер, не дожив до 33 лет. Гибель пациента стоила жизни и его лекарю: справив сороковины по сыну, великий князь приказал казнить Леона Жидовина — 22 апреля того же года за Москвой-рекой, на Болвановке, палач отсек венецианскому врачу голову.

По Москве пополз глухой слух, что к смерти наследника причастна Софья, у которой сложилась устойчивая репутация главной покровительницы всех московских знахарок и чародеек, да и сама она, по уверению современников, умела варить зелья. Также все уже могли оценить наследственную склонность византийки к интригам, да и принцип «кому выгодно» указывал именно на нее.

К моменту смерти князя Ивана Ивановича княгиня Софья родила мужу десятерых детей — пять мальчиков и пять девочек. Две дочки умерли во младенчестве, но все мальчики были живы-здоровы, однако что их ждало в будущем? При живом сыне князя от первого брака, объявленном наследником и уже принимавшем участие во многих военных и государственных делах, перспективы детей, рожденных Софьей, были весьма невеселыми. С рождением сына у наследника, внука великого князя, возможность наследования княжеского престола отпрысками древа Палеологов становилась и вовсе призрачной.

Смерть молодого князя и сейчас выглядит более чем странной. Кто был медик, который его пользовал? Медицинская иерархия тогда подразделялась так: низший класс — «цирюльник»; средний — «хирург», он же «лекарь»; высший класс — «физик» или «врач». В Италии хирургов звали «маэстро» или «мистро», а доктора «мессере». В старых документах Леона Жидовина устойчиво титулуют «мистро» — он был хирургом, лекарем средней руки, а не врачом. Почему же наследнику великого князя не привезли «мессере»? Выбор был за Софьей Фоминичной. По канонам медицинской науки доктору Леону надлежало посоветоваться с местными врачами, у которых его пациент «наблюдался» прежде. Но дипломированных врачей в Москве не было, посоветоваться ему было не с кем, кроме той же великой княгини, которая пробовала лечить пасынка. Под ее влиянием мистро Леон стал лечить камчужную болезнь, а ведь описанные княгиней симптомы — ломота и онемение в ногах — могли быть не следствием подагры или ревматизма, а результатом отравления. Возможно также, что «камчужная хворь» была фоном, на котором не так были заметны симптомы действия яда долгого действия. Княжича могли подтравливать под предлогом лечения. Приехавший в Москву мистро Леон, не обладая должной квалификацией и не зная, как действуют местные яды, в простоте душевной, столкнувшись с внешне знакомыми симптомами банальной болезни ног, стал лечить, как его учили, в то время как яд убивал пациента. Может даже, его лечение и поспособствовало ускорению процессов: лекарства, которыми Леон потчевал княжича, могли усиливать действие яда. Одно безвредное лекарство, принятое совместно с другим, может вызвать негативную реакцию — любой аптекарь приведет множество примеров такого рода. Если что-то такое Леон и понял, то уже потом, когда все произошло, и это мало ему помогло.

Подозрения в отношении великой княгини оставались только подозрениями, а тем временем в Москву продолжали приезжать итальянцы. Марко Фрязин, в 1484 году снесший деревянные дворцы в Кремле, строил на их месте каменные палаты и Москворецкую стрельницу. Первую каменную башню Московского Кремля — Тайницкую — возводил уже известный нам своими дипломатическими похождениями племянник делла Вольпе, Антонио Джисларди. Он же автор Свибловой башни, которую окончили в 1488 году. В мае 1494 года приехал архитектор и инженер-строитель Алевиз, который для князя Ивана выстроил возле Благовещенского собора в Кремле каменную Грановитую палату и продолжил строительство каменных стен и башен. Под его руководством возводилась кремлевская стена от Тайницкой башни до Боровицких ворот, над которыми Алевиз устроил башню. Позже этот мастер выстроил первые четыре яруса знаменитой Ивановской колокольни. Но работал он и в городе, возведя более десятка каменных храмов, в том числе и церковь Св. Варвары в квартале «сурожских гостей», где также отстроил дворы торговых людей Василия Бобра, Вепря Юшкова и Урихвостова.

Тогда же при посредстве людей из свиты княгини Софьи Фоминичны был приглашен ученый муж — немецкий врач, математик, астролог и в прочих науках весьма сведущий человек Никола Бюлов, чье мастерство и знания потребовались для разрешения важнейшего государственного дела. Требовалось исчислить Пасхалию, то есть сроки наступления Пасхи, от которой велся отсчет годичного цикла на несколько десятков лет вперед.

Трудность заключалась в том, что для составления Пасхалии требовалось проводить изрядные математические вычисления, а русским «книжникам» произвести их было сложно, поскольку в то время на Руси была принята своя система счета. Наши предки до самого начала XVIII века вместо цифр употребляли буквенные символы, над которыми ставили значок «титло». В этой системе не было цифры «О», и арифметические действия производились по особым правилам.

Долгое время на Руси пользовались календарями и Пасхалиями, которые вычислялись в Византии, но после того, как в 1453 году великая империя пала под натиском завоевавших Константинополь турок, рассчитывать на помощь греческих математиков уже не приходилось. Срок действия таблиц последней Пасхалии, которая была рассчитана до 7000 года «от сотворения мира» (до 1492 года), истекал.

При дворе императора Священной Римской империи Максимилиана I Бюлов прославился как врач, после чего его пригласили в Рим, ко двору папы Иннокентия VIII. Там он познакомился с московским послом при папском дворе греком Дмитрием Ралевым, которому было поручено разрешение вопроса с новой Пасхалией. От имени великого князя Бюлову было предложено заняться этой работой, за исполнение которой московский князь сулил «мастеру» 1000 талеров, покрытие всех дорожных издержек и гарантию свободного выезда из страны по окончании дела. Склонный к поиску приключений, любивший путешествия, ученый муж согласился. В 1489 или 1490 году Бюлов прибыл в Любек, где присоединился к свите русского посла Георгия Траханиота, который был занят наймом немецких мастеров. Посольский караван отправился морем на Ревель, а оттуда сухим путем в Новгород, где ученый был принят архиепископом Геннадием (Гонзовым), который был главным инициатором составления новой Пасхалии.

В это время митрополит вел отчаянную борьбу с ересью «жидовствующих», как называли последователей учения, проникшего на Русь из Европы, через Литву, где сильна была община «караимов» — иудейской секты, возникшей еще во времена «вавилонского пленения». Учение караимов широко распространилось на всем Ближнем Востоке, проникло на Северный Кавказ, в Крым, а оттуда в Великое княжество Литовское, простиравшееся тогда от Балтики почти до самого Черного моря. Толчком к возрастанию популярности этого религиозного течения послужили «несовпадения» дат объявлявшегося несколько раз конца света, из-за чего лидеры «жидовствующих» — а это были люди, как правило, получившие хорошее образование — стали ставить под сомнение всю христианскую хронологию.

Проповедь «жидовствующих» составляла жгучую смесь еврейской религиозной литературы, астрологии, нумерологии, кабалистики и прочих «тайных наук». На Руси первым новое соблазнительное учение восприняло новгородское духовенство, сумевшее сохранить свое обращение в глубокой тайне. Случилось это около 1470 года, когда в Новгород, по старинному обычаю этого независимого тогда государства, призвали на княжение литовского князя Михаила Олельковича Слуцкого. Сам Михаил Олелькович был православным, но считался подданным католического польского короля Казимира IV. Князя призвали по предложению новгородского архиепископа Ионы, сторонника независимости Новгородской республики от Москвы, но к моменту приезда Михаила Олельковича архиепископ умер, его место должен был занять один из претендентов, избиравшихся жребием. Выбор был между ключником покойного, Пименом, которого поддерживали приверженцы союза с польским королем, и протодиаконом Феофилом, представителем партии сторонников союза с московским князем Иваном III. Жребий избрал Феофила, и призванный на княжение Михаил Олелькович оказался в крайне затруднительном положении, а потому, едва узнав о смерти своего брата в Киеве, уже в марте 1471 года, прокняжив всего несколько месяцев, навсегда покинул новгородскую землю. Однако за этот короткий срок случилось нечто очень важное для новгородцев, да и не только для них.

В ноябре 1470 года в свите князя Михаила из Киева в Новгород прибыло несколько купцов-евреев со своими товарами. После отъезда князя киевские гости остались в Новгороде. По обычаю той поры, городские храмы играли важную роль в торговле, являясь отчасти прообразами банков и страховых компаний. Русские города застраивались преимущественно деревянными домами, и только княжеские палаты — и то не везде — да немногие церкви возводили из камня. Подвалы каменных зданий использовали как надежные кладовые, в которых хранили самое ценное, рассчитывая уберечь от пожара и воров. В торговом городе Новгороде в амбары при храмах «на ответственное хранение» сваливали привозимые купцами товары, в самих храмах хранили точные весы и меры, что являлось гарантией честных расчетов при заключении сделок. Наконец, среди церковного клира было больше грамотных, которые могли зафиксировать на письме условия при совершении торговых и заемных операций.

Таким образом, у приехавших из Киева еврейских купцов было множество поводов и возможностей познакомиться с новгородскими священниками, имея с ними чисто коммерческие дела, однако этим дело не ограничилось. Среди торговцев был некто Схария, по исповеданию принадлежавший к караимам. По разным свидетельствам, он был уроженцем Крыма, но в молодые годы переселился в Киев, где и обосновался весьма прочно.