ВО ДНИ ПЕТРОВЫ

ВО ДНИ ПЕТРОВЫ

УКАЗ О ДРЕВНИХ ВЕЩАХ

...Русский флот создан Петром I. Русское кораблестроение начато Петром I. Ему мы обязаны современной нашей азбукой. Он основал Академию наук. Им заложены начала правильного развития горных промыслов. При нем начались работы по прорытию канала Волга — Дон. Удивится ли кто-либо, услыхав, что и археология в России началась во дни Петровы?

Этому неуемному царю-труженику до всего было дело. Недаром именно от него голландский художник де Брейн, путешествовавший в начале XVIII века по Восточной Европе и Азии, получил объяснение своей первой, случайной и таин-ственной археологической находке. Когда на берегу Дона де Брейн, к своему глубокому изумлению (Дон ведь не Ганг и не Нигер!), поднял «зуб слона» и никто не мог дать резонного толкования этому необычайному факту, царь, встретившись с недоумевающим иностранцем где-то между работой у кузнечного горна и приемом европейских послов, нашел время — прочел любознательному «вояжеру» целую лекцию о боевых слонах Александра Македонского, оставивших в придонских песках свои древние кости.

Неважно, что Петр ошибался! Как было правильно решить задачу в дни, когда даже слово «мамонт» еще не было произнесено? Существенно то, что в подземной находке он видел уже не чудо, не подтверждение народных или библейских мифов, а предмет, могущий пролить свет на далекое прошлое человечества, драгоценный для историка остаток былой жизни. Уже тогда — в 1703 году Петру был только тридцать один год — он понимал: остатки прошлого заслуживают бережного к себе отношения; их надо искать в земле: она — хранительница великого архива истории... И эти мысли не были для него случайными.

Прошло пятнадцать лет. «Царь-плотник» побывал в Европе, посмотрел тамошние кабинеты древностей — собрания раритетов и «кунштов», еще никем не разобранных и никому не понятных. Банки с заспиртованными уродцами были выставлены там рядом с древними монетами. Скелеты тропических зверей и птиц соседствовали с анатомическими препаратами и надписями на неизвестных языках. Русскому царю захотелось создать у себя то же самое и даже больше того.

13 февраля 1718 года Петр, вернувшись домой, подписывает указ о начале археологии в России — знаменательный государственный акт, подобных которому немного в мире:

«...Ежели кто найдет в земле или в воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческие или скотские, рыбьи или птичьи, не такие, как у нас ныне есть, или и такие, да зело велики и малы перед обыкновенными, также какие старые надписи на каменьях, железе или меди, или какое старое, необыкновенное ружье,[2] посуду и прочее все, что зело и старо и необыкновенно — тако же бы приносили, за что будет довольная дача смотря по вещи, понеже не видев, положить нельзя цены».

Замечательный документ! Читая его, надо помнить вот о чем. Ведь археология была создана не столько любознательностью человека, сколько корыстолюбием. Первыми археологами были не пытливые, а жадные люди — искатели сокровищ, грабители древних могил. Стремление углубиться в землю, чтобы узнать о прошлом, не могло даже возникнуть: никто не подозревал, что в земле хранятся следы былого.

Конечно, и во времена Ивана Грозного или Фридриха Барбароссы люди могли случайно наткнуться на древний глиняный сосуд, вырыть, копая колодец, груду погребенных в земле углей. Но разве на них обратили бы внимание? Черепки ничем не отличались от обычных. Уголь? Но в душах людей жили давние сказки о неведомом подземном мире: таинственные властелины глубин — гномы, кобольды — называйте, как хотите, — испокон веков жгли там огни, занимаясь волшебными делами своими. И человек равнодушно отшвыривал ногой черепок, с опаской закапывал снова старое огнище.

В лучшем случае создавалась еще одна легенда.

Другое дело — клады. Люди с незапамятных времен считали земное лоно самой верной кладовой: одни зарывали в землю сокровища в случае опасности; другие искали зарытое в надежде сразу, одним взмахом заступа обогатиться.

Копаясь в земле, кладоискатели и грабители могил прежде всего жаждали золота или того, что можно в золото превратить. Но часто они натыкались на вещи, замечательные не материалом, из которого их сделали, а совсем другим — красотой или необычайностью. Скоро выяснилось: это тоже ценность; на обломки скульптур, великолепные и странные сосуды, загадочные безделушки всегда находятся любители, готовые за них заплатить. Появились первые собрания подобных предметов, первые коллекций древностей.

К тому времени как Петр попал за границу, археология вроде бы уже существовала там. Но как мало походила она на то, что мы называем этим словом! В те дни она складывалась не в науку о жизни давно прошедших дней, а скорее в науку об искусстве античной древности. Все из сокровищницы земных глубин, что не было ни драгоценным, ни прекрасным, что нельзя было использовать как предмет украшения или как забаву, казалось никому не нужным. В самом деле, кого способны привлечь ржавый наконечник стрелы, тысячелетняя ступка или зернотерка, обломок века пролежавшего в земле, кое-как оббитого кремнистого камня, о котором даже еще не догадывались, что он мог служить когда-то орудием или оружием человеку?

Вот теперь вдумайтесь в строки Петрова указа, и вы поймете, насколько опередил он свое время. Слово «старый» повторяется в нем чуть ли не в каждой строке, а слова «драгоценный» или «прекрасный» не встречаются вовсе. Древние вещи интересуют Петра, независимо от их внешнего вида и рыночной стоимости: старые кости человека, старые надписи, старое оружие и старая посуда — вот что нужно ему, вот за что сулит он «довольную дачу».

Будет справедливо, если мы назовем Петра I основоположником русской археологической школы. Конечно, она оформилась и выросла много позднее, но почин был положен им. В его кунсткамеру уходят ее первые корни. И день 13 февраля 1718 года, по старому стилю, русская археология имеет основание считать днем своего рождения.

Долгое время, впрочем, принято было считать, что петровский указ остался указом на бумаге. Правда, в ожидании «довольной дачи» изо всех концов России понесли в казну всевозможные находки и курьезы: время было тугое, лишний грош никому не мешал. Но разве сама кунсткамера Петра не осталась на долгое время таким же беспорядочным хаосом нагроможденных без толка и смысла «раритетов и кунштов», какими были все музеи того времени? Разве рядом с накоплением началась и наука?

Да, началась.

Из далекой Сибири и других мест пришли на берег Невы найденные там удивительные древности, золотые и серебряные вещи из курганов и могил. Но вместе с этими блестящими предметами, ценность которых была ясна и невежде, на глаза ученым попало нечто другое. Это-то «другое» и возбудило интерес в широких кругах российского общества.

Люди давно уже наталкивались при всевозможных земляных работах на непонятно откуда берущиеся каменные осколки своеобразной формы, тщательно оббитые куски кремня, отличные от всего созданного силами природы. Народ объяснял их происхождение по-своему: странные камни связывали с действием молнии, считали «громовыми стрелами», выпадающими на землю во время гроз. Кто скажет теперь, как сложились эти легенды? Очень может быть, что в одном полусказочном объяснении соединились тут факты, относящиеся и к археологии, и к геологии, и к астрономии: в те времена было так легко смешать воедино остатки древних моллюсков, памятки человеческой истории — кремневые орудия — и метеориты — камни, действительно падающие с неба в ударах грома и блеске неземного огня.

Тем важнее отметить, что уже в следующие за петровским временем годы русская наука, призванная к изучению всего, «что зело старо или необыкновенно», пришла к верному взгляду на это явление. В статье «О Перунах или громовых стрелах», напечатанной еще в 1731 году (и не в каком-нибудь научном издании, нет, — в «Примечаниях к Санкт- Петербургским ведомостям», довольно широко распространенной литературе тогдашней России!), автор, поведав о вышеизложенных мистических взглядах, чудесным, важным языком XVIII века не без возмущения пишет:

«Сие удивительно есть, что прежде того таким непристойным рассказам не токмо простой народ, но и ученые и искусные физики верили, которых мы множество находим». Мнению этих заблуждающихся «физиков» он противопоставляет свое понимание вопроса: «Они (каменные орудия. — Авт.) у наших предков вместо военного оружия были, которые они или за деревянную рукоятку, или так просто носили, и оными с их неприятелями или вблизи билися, или издали бросали».

Надо прямо сказать, что по ясности и решительности, с какой выдвигается новая точка зрения, статья эта намного опередила все, что было сказано к тому времени по поводу каменных орудий в целом мире.

Нет, петровский указ, несомненно, сделал свое дело. Уже в первой половине XVIII века участники необычайных по размаху экспедиций на Восток, задуманных еще Петром I, но осуществленных после его смерти, — Д. Мессершмидт, И. Гмелин, Ф. Миллер, С. Крашенинников и другие —подходили к археологическим находкам, как к ценнейшему вкладу в науку о прошлом человечества, твердо и упорно продвигаясь к нашему современному представлению о трех великих рубежах в жизни человечества — каменном, бронзовом (медном) и железном веках.

Пусть они нередко делали ошибки и уступки духу времени. Пусть, описывая наскальные рисунки, найденные на берегу одной из сибирских рек, тот же трезвый и зоркий Миллер еще видел в них ясное изображение евангельских «страстей господних», различая на поверхности гранитной стены здесь богоматерь, там поверженный крест распятия, а тут чуть ли не висящих на таких же крестах разбойников, — пусть! Это уже несущественно. Существенно то, что великое дело было начато, что наука археология родилась.

ВЕНЕРА ИЛИ БРИГИТТА?

Не думайте, однако, что Петра и его продолжателей интересовали только древнее оружие, кости и надписи. Петр очень высоко ценил античное искусство. Он делал все что мог, чтобы заполучить в Россию его прославленные редкости. Достаточно вспомнить одну поистине замечательную историю, разыгравшуюся только год спустя после издания знаменитого указа, чтобы в этом не осталось никаких сомнений.

В 1719 году в Рим приехал московит капитан Юрий Кологривов, один из порученцев Петра. Царь направил капитана в Италию не по бог весть какому интересному делу: досматривать, как ведут себя там — не лодырничают ли, не шумствуют ли — посланные в Рим для обучения русские недоросли. Но Петр редко ограничивался одним поручением: у человека две руки, может делать и несколько дел сразу. Так и тут, на Кологривова было возложено, кроме сего: доглядывать, нельзя ли где купить какой-нибудь ценный антиквитет[3] — красивую древнюю статую, бюст, рельеф, подобный тем, коими были щедро украшены покои европейских дворцов и замков. Ежели таковой представится, купить оный, но при сем паче зеницы ока беречь цареву копейку и тщиться заполучить означенную редкость елико можно дешевле.

Юрию Кологривову повезло: едва прибыв на место, он случайно наткнулся на человека, только что вырывшего из земли великолепное изваяние. Казалось бы — полная удача. Но скоро капитану пришлось вспомнить бабкину присказку: «Вот это хорошо! Хорошо, да не дюже... Ну, значит худо? Худо, да не горазд...»

Было одно обстоятельство, которое умерило радость сметливого Петрова посланца. Незадолго до его приезда повелитель Рима, наместник божий на земле папа Климент XI, в миру Джованни Альбани, наложил категорический запрет на продажу иностранцам добытых в Италии древностей. Папа был признанным знатоком искусств, их покровителем. Это он основал в Болонье знаменитую Академию художеств. Это он платил большие деньги ученому-востоковеду Ассемани за таинственные рукописи для ватиканской библиотеки. Сердце его обливалось кровью при виде того, как великие сокровища древнего Рима уплывают за границу; пройдет немного времени, и Италия распродаст иноземцам все свое славное прошлое; мода на прекрасные антики растет с каждым днем. С папским запретом и столкнулся посланец Петра.

Казалось бы, худо! Но прикинув все, Кологривов решил: «Худо, да не дюже!»

Верно, строгий указ затруднял приобретение статуи, но он же сбил цены на рынке: не каждый любитель решится купить запрещенный товар, чтобы контрабандой увезти его в свою страну. Спрос резко упал, и простодушный римский «счастливчик», добывший статую, оказался перед перспективой остаться навсегда собственником мраморного кумира, голодать, любуясь на его великолепие. Так не лучше ли продать находку из-под полы, хотя бы и подешевле, если найдется сумасброд или ловкач, который надеется похитить каменную сабинянку под носом у таможенников папы?

Кологривов связался с продавцом, и в марте 1719 года от него в Петербург полетело) письмо:

«На сих днях купил я статую марморовую Венуса, старинная, найдена с месяц; как могу, хоронюся от известного охотника и скультору вверил починку ее; не разнит ничем от Флоренской славной (Кологривов подразумевает знаменитую «Венеру Медичи». — Авт.), но еще лучше тем, что сия — целая, а Флоренская изломана во многих местах; у незнаемых людей попалась, и ради того заплатил я за нее сто девяносто шесть ефимков, а как бы купить иначе, скультор говорит — тысяч десять и более стоит; только за то опасаюсь — о выпуске, однако уже она Вашего Величества и ещё будет починки кругом ее месяца на два...»

Вот, по-видимому, все и хорошо... Хорошо, да не совсем!

Кологривов недаром «опасался о выпуске, о разрешении на вывоз статуи за границу, Климент XI оказался упрямым человеком. Он твердо стоял на своем, не желая сделать исключение даже для государя, бывшего в те дни притчей во языцех всей Европы: закон есть закон! Северный монарх купил статую? Что же, пусть владеет ею здесь, на месте; вывозить ее за рубеж нельзя!

Плохо, очень плохо! Но и на этот раз хитрец Кологривов имел основание пробурчать себе под нос: «Плохо, да не горазд!»

Теперь уже трудно установить, самому ли капитану, или кому-либо из более опытных дипломатов русского посольства при папском дворце пришла в голову эта мысль, но надо признать — задача была решена гениально.

В те годы русские только что овладели Прибалтикой.

В столице Эстляндии Ревеле, в пригородном монастыре, они нашли обретавшуюся там в жалком забвении славную католическую святыню — мощи святой Бригитты, «просветительницы эстов», как ее именовал Рим.

Забвение это не было случайным: эсты уже с XVI века стали лютеранами, а лютеране не чтут святых. Монастырь пришел в упадок, монахи разбежались. Что же касается русской церкви, то ей до чужих святынь и вообще никакого дела не было: мощи Бригитты оказались просто «бесхозными». О них забыли все, но о них-то и вспомнил теперь кто-то из русского посольства в Риме.

И вот по «святому городу» поползли невесть откуда идущие слухи: его Апостолическое Святейшество папа Климент в своем неусыпном рвении, в постоянных заботах о славе и почестях, какие приличествует оказывать мученикам и блаженным давних дней, тяжко скорбит о горестной судьбе мощей Бригитты. За нетленные останки благочестивой супруги Альфо Шведского он готов заплатить любую цену и перевезти их в Рим. Однако царь московитов не идет ни на какие предложения. Царь далеко не благочестив, и единственное, на что он согласен, это обмен: он готов уступить бесценную для верующих реликвию, если в обмен на нее получит мерзкое изваяние нагой языческой блудницы, сущей белой дьяволицы соблазна...

Папа призадумался, когда эти слухи достигли его ушей. Его правление далеко не было ни счастливым, ни блестящим.

Он запутался в неудачных международных интригах; при нем римский престол потерял лучшие владения — Сицилию, Сардинию, Парму, Пиаченцу. Да и его страстная любовь к искусству и наукам далеко не у всех фанатиков-католиков вызывала сочувствие: она смахивала на мирскую суетность. И ежели теперь он рискнет предпочесть спасению святых мощей сбережение нечестивого нагого кумира, кто знает, к каким последствиям это приведет?

Папа, конечно, понимал, что статуя представляет собой огромную ценность, а сомнительная кучка ветхих тряпочек и неведомого праха, именуемая останками Бригитты, не стоит даже и тех денег, которые придется затратить на ее перевозку. Это так. Однако положение создалось весьма деликатное. И глава католиков скрепя сердце вошел в хитро раскинутую перед ним западню: разрешение на вывоз «белой дьяволицы» было дано.

История перевозки в Петербург этой статуи обошла весь мир. Мраморную Венеру поостереглись доверить случайностям морского плавания, она отправилась посуху. Местами ее везли в люльке, прикрепленной постромками к нескольким лошадям. По горным тропам несли на руках. Перед нею скакали нарочные, исправляя дороги, настилая мосты. Через Северную Италию, через горы Тироля, по пуштам[4] Венгрии, по веселым полям Австрии, через Польшу, Белоруссию, Смоленщину и Псковщину двигался невиданный кортеж. Темные слухи бежали по деревням. Бородатые псковичи в ужасе крестились и отплевывались: царь совсем отступился от веры! «Везут в Петербург с такой честью, как и пресвятую богородицу не возят, богохульную нагую девку! Наступают последние времена!»

И все же статуя благополучно прибыла на место. Очень довольный Петр установил ее в Летнем саду на всеобщее обозрение и на великий конфуз. Молодые дебошаны пялили глаза на соблазнительное диво, старые раскольники рвались пострадать за веру — сокрушить каменный срам. Чуть было не приключилось царской воли ослушания и воровских дел: «подлые людишки» ладили тот кумир разбить. Но обошлось.

Теперь вы можете видеть эту прекрасную статую там, где ей и надлежит быть, — в одном из залов ленинградского Эрмитажа. Она попала, наконец, в музей, где хранятся сокровища искусствоведения и археологии. Но к тому времени, как это случилось, археология уже вышла из своего младенчества. Во второй половине XIX века эта наука переживала свою бурную юность. Много замечательных людей пестовало ее до совершеннолетия, и едва ли не самым замечательным из них был, конечно, Генрих Шлиман.