Глава 22. Шпандау – и возвращение домой

Глава 22. Шпандау – и возвращение домой

Почти сразу же после того, как Международный военный трибунал в Нюрнберге вынес свой приговор, он был приведен в исполнение. Хотя режим содержания во время процесса был достаточно суров, теперь он стал еще более жестким. Чтобы встретиться со своим адвокатом доктором Симерсом, меня выводили в переговорную комнату прикованным наручником за правую руку к руке моего солдата-охранника. Если во время нашей встречи мне требовалось подписать какую-нибудь бумагу, то охранник должен был двигать рукой в такт со мной. Как и другие обвиняемые, приговоренные к тюремному заключению, я был острижен наголо и переодет в тюремную робу.

Мне тогда шел уже семьдесят первый год.

Затем 18 июля 1947 года вместе с моими товарищами по заключению, бароном фон Нейратом, адмиралом Дёницем, Рудольфом Гессом – бывшим заместителем Гитлера, Вальтером Функом – бывшим президентом Рейхсбанка, министром вооружений Шпеером и руководителем гитлерюгенда фон Ширахом, я был переведен в Шпандау, военную тюрьму четырех союзных держав.

Жизнь в Шпандау весьма отличалась от жизни во внешнем мире, от которой мы были теперь совершенно отрезаны. Один раз в месяц нам разрешалось написать одно короткое письмо, проходившее цензуру; мы также могли получить одно короткое письмо – и оно также проходило цензуру. Довольно часто поступающие письма вообще не передавались нам или передавались в изуродованном цензурой виде – из них были вырезаны большие куски. Письма же, написанные нами, часто передавались на почту слишком поздно для того, чтобы дать возможность нашим родным отправить ответы на них ко дню, отведенному для цензуры.

Раз в два месяца нам разрешалось иметь свидание с одним из членов наших семей, но это свидание длилось не более пятнадцати минут. Моя жена смогла увидеть меня в первый раз только 15 марта 1950 года. Как я уже упоминал, она находилась в заключении в концентрационных лагерях – сначала в Заксенхаузене, а потом в Оберурзеле – вплоть до 1 сентября 1949 года. Почему ей и моему сыну Гансу не было позволено побывать у меня в Шпандау до марта 1950 года, никто никогда не объяснил.

В Шпандау заключенный во время свидания был отделен от своего посетителя частой двойной металлической решеткой. Но даже при этом справа и слева от заключенного сидели переводчики, а при свидании присутствовали офицеры от четырех держав, часто прерывавшие разговор.

Внутри же тюрьмы нам, заключенным, не позволялось общаться друг с другом, и вплоть до лета 1954 года любой разговор во время таких занятий, как уборка помещений, клейка бумажных пакетов или работа в саду тюремного дворика, был строжайше запрещен.

Я предпочел бы не описывать отдельные детали тюремной жизни в Шпандау, пока другие заключенные еще остаются там. Но я хочу сказать, что я не питаю неприязни к британским, французским, американским или русским солдатам, которые охраняли нас; они лишь выполняли приказы. А ни западные демократии, ни Советский Союз не позволят солдату не выполнять воинские приказы. Офицеры-медики, служившие в тюрьме, выполняли свои медицинские обязанности вполне корректно и без личной неприязни к нам. Французские капелланы в тюрьме заслужили нашу особую признательность за гуманность, с которой они выполняли свои функции в пределах того узкого коридора, который был им оставлен. Но, поскольку нам не было позволено общаться с ними, было невозможно получить у них духовное утешение и совет.

Международный военный трибунал в Нюрнберге был единственным в своем роде учреждением во всей истории юриспруденции. В отличие от любого другого суда любой западной страны он не имел над собой вышестоящего надзорного органа или апелляционного суда. Даже Контрольный совет по Германии не обладал над ним верховной властью. Он мог осуществить смягчение приговора, но не сделать его более суровым. Именно по этой причине было отклонено мое ходатайство о замене пожизненного заключения на расстрел. Но даже в этом отношении Контрольный совет вскоре прекратил «контролировать», для других же практических надобностей он просто перестал существовать. Тюрьма Шпандау и ее администрация, созданная в военной форме для исполнения приговора суда, остались единственной деятельностью четырех держав-победительниц, которая продолжала существовать. Она представляла своего рода уникальный контраст тому расколу, который произошел во всех других отношениях между Востоком и Западом. Но поскольку так и не существовало никакого вышестоящего органа, к которому можно было бы апеллировать – хотя таковой должен был быть создан в соответствии с решениями Нюрнбергского трибунала, – условия содержания в тюрьме часто становились более тяжелыми.

Тюремные стены и тишина в наших камерах-одиночках, окружавшие нас в Шпандау, давали заключенным возможность и стимул для раздумий. В эти долгие, медленно тянувшиеся годы я часто с признательностью думал о своих родителях и учителях, которые внушили мне твердую христианскую веру, так поддерживавшую меня в жизни. Эта вера теперь хранила меня от отчаяния, поскольку я был убежден в своей невиновности перед человечеством.

В своих мыслях я постоянно возвращался к моей жене и моему сыну, о которых очень беспокоился. Я благодарил Бога, что мой Ганс достойно определился в жизни, хотя моя судьба тяжким бременем легла и на его плечи. Его поддерживали наши верные друзья. Поскольку какая-либо деятельность в сфере агрономии была невозможна в обстоятельствах, в которых он оказался, он был вынужден отказаться от избранной им профессии фермера, в которой уже много преуспел, работая после окончания агрономического факультета в больших поместьях в Силезии и Шлезвиг-Гольштейне. Но благодаря помощи нашего старинного друга доктора Репке он смог получить перспективную должность на металлургическом заводе в Липпштадте, что в Вестфалии, и вновь обрел уверенность в будущем. Я испытал громадное утешение, когда узнал, что он смог воссоединиться с моей женой. Однако его ранняя смерть оборвала все надежды.

В Шпандау нам разрешали читать, пока был включен электрический свет и мы были свободны от наших постоянных обязанностей. Гесс получил несколько книг, отправленных ему из Англии, другие получали книги от друзей. Книги эти стали основой небольшой библиотеки, которую вверили моим заботам. Различные библиотеки Берлина тоже поделились с нами своими книгами, но все труды по политике или военному делу неизменно изымались тюремной администрацией. Никому из заключенных не позволялось ничего писать, за исключением ежемесячных писем родным.

Позднее, когда режим нашего содержания был немного смягчен и мы получили возможность общаться, порой затевались весьма интересные дискуссии. В них я всегда оказывался един во мнениях с бароном фон Нейратом и более всего с Дёницем.

Нейрат был тремя годами старше меня, и его обширнейшие знания о внешней политике со времен 1914 года, когда он стал германским послом в Константинополе, давали нам материал для бесконечных бесед. Хотя здоровье его оставляло желать лучшего, он никогда не терял чувства собственного достоинства, а его стоическое принятие выпавшей ему судьбы служило примером для каждого из нас. Мне было горько наблюдать, как годы давили ему на плечи, а силы на глазах покидали его. Когда же, наконец, в 1950 году он вышел из заключения, то едва мог держаться на ногах, а через два года тихо угас в кругу семьи.

Совершенно естественно, что я имел много общего с Дёницем, поскольку мы с ним так долго прослужили вместе на флоте, а потом оказались вместе подсудимыми в Нюрнберге. Он много читал, сохранил отменную выправку, хотя и его здоровье изрядно пошатнулось.

Поскольку я был приговорен к пожизненному заключению, тогда как Дёниц только к десяти годам, мы, естественно, считали, что он первым выйдет на свободу. Для меня стало громадной неожиданностью, когда я был освобожден первым и должен был покинуть тюрьму, оставив в ней своего старого соратника, которому пришлось отбыть весь отмеренный ему судом срок. Но когда он был освобожден, мы возобновили наше общение.

Лишь долгое время спустя после моего освобождения я узнал, как много людей неустанно трудились все эти годы над тем, чтобы не только облегчить условия моего заключения, но и добиться моего полного освобождения. Такие люди были не только в рядах моих старых боевых друзей, но и среди известных деятелей Германии и других стран, в том числе и среди наших врагов в годы войны. Глубокое чувство благодарности охватывает меня, когда я думаю об этом, а их дружественное отношение позволяет мне забыть горечь недавнего прошлого.

Не представляя себе, что меня ждет нечто другое, кроме как окончание своего земного пути в Шпандау, я начал размышлять об уходе из жизни. Больше всего меня волновала мысль о том, что я не только не могу помогать своей семье, но само мое заключение довлеет над ними постоянным бременем. Мой сын Ганс умер в Липпштадте 17 января 1953 года в результате болезни, полученной им на военной службе. Хотя моя жена и множество других людей, занимавших высокое положение, пытались добиться для меня короткого отпуска из тюрьмы, чтобы я мог увидеться с ним перед смертью, мне даже не позволили присутствовать на его похоронах. Я даже не знал о его смерти до тех пор, пока французский капеллан не сообщил мне эту печальную весть двумя днями спустя. Даже сейчас я совершенно не могу понять, почему администрация тюрьмы – четверо полковников – сочла нужным присутствовать в тот момент, когда я получил это печальное известие.

Не обошли меня и старческие болезни, которые со временем набросились и на меня. На какое-то время я был помещен в госпиталь, и 1955 год – восьмидесятый год моей жизни – я встретил в таком плохом состоянии, что едва мог ходить, да и то лишь опираясь на две трости.

Возможно, именно состояние моего здоровья и стало причиной моего совершенно неожиданного освобождения. 26 сентября 1955 года британский доктор вывел меня из камеры под обычным предлогом того, что он хочет осмотреть меня. Но вместо медицинского кабинета он отвел меня в комнату для приема посетителей, где я нашел разложенной всю свою одежду – именно тот костюм, который я почти десять лет тому назад сменил на тюремную робу. Некоторое время спустя в комнату вошла моя жена. У тюремных ворот уже ждал закрытый автомобиль. К своему восторгу, я увидел за его рулем моего старого водителя Рудольфа Шульце, а у открытой дверцы стоял мой старый домашний слуга Адольф Пальцер. Два этих преданных друга не захотели даже слышать о том, чтобы кто-то другой, кроме них, доставил меня из тюрьмы домой. Благодаря любезности других моих друзей, занимавших те или иные посты, я в тот же день смог добраться до Липпштадта, где мы пробыли некоторое время. Господин Бункер, Начальник транспортного управления в Липпштадте, урегулировал все транспортные проблемы, а доктор Репке предоставил в мое распоряжение свой собственный автомобиль, которым управлял его сын.

Поскольку имелись сомнения в том, позволит ли мне мое здоровье выдержать такую поездку, доктор Хофман, главный врач Лютеранского госпиталя Липпштадта, приехал в Ганновер, где должен был приземлиться самолет, чтобы сопровождать меня.

Подъехав к дому, я увидел большую группу друзей и знакомых, которые уже ждали моего появления. Весь дом был украшен цветами. Мой бывший помощник, адмирал Бальцер, первым сделал шаг вперед, приветствуя меня. Эта встреча, а затем обрушившийся на меня ливень добрых пожеланий, поступивших в виде телеграмм, писем и доставленных лично посланий, совершенно ошеломили меня. Я не успевал благодарить всех тех, кто встретил меня дома и все эти долгие годы помнил обо мне.

Германия, которую я увидел в 1955 году, однако, совершенно отличалась от той страны, которую я запомнил десять лет тому назад, накануне моего заключения в Москве, Нюрнберге и Шпандау. В какой-то мере я был подготовлен к этим переменам, потому что в течение последнего года в Шпандау нам разрешали получать немецкие газеты, хотя порой, честно говоря, из них были вырезаны целые статьи. Больше всего меня поразило разделение страны на две части, постоянный приток нищих и эмигрантов, консолидация Западной Германии под твердым руководством страны, глубоко приверженной своей демократической цели, – и изменившееся отношение к нам наших бывших западных противников. То, в чем они отказали Веймарской республике в годы после Первой мировой войны, теперь щедро изливалось на новую Западную Германию – международное равноправие, как внутреннее, так и внешнее.

Но даже при всем этом, как мне кажется, бремя разделения Германии, которое несет ныне ее народ, куда тяжелее всех тех тягот, которые пришлись на долю поколения Версальского договора. Задача людей, которым народ доверил руководство нынешней страной, поэтому во многих отношениях куда сложнее той, что выпала на нашу долю.

Тем не менее я уверен, что если мы, немцы, по обе стороны разделяющей нас линии «Восток – Запад» сохраним твердое намерение воссоединиться, то объединение это в должное время произойдет. Внутренняя сила, которая живет в немецком народе, – сила, проявившая себя в политическом и экономическом возрождении последнего десятилетия, не должна пропасть втуне. Первейшей и самой главной обязанностью каждого немецкого гражданина должно быть стремление к благополучию страны как единого целого, а не удовлетворение личных потребностей отдельно взятого индивидуума. Мы должны извлечь пользу из уроков прошлого. Вся наша история доказывает, что большие свершения достижимы только тогда, когда преобладающее большинство народа устремлено к одной цели. Перед нами в ближайшие годы стоит цель впечатляющей значимости и сложности. В стремлении к ней никто не должен колебаться или уклоняться, поскольку нам предстоит обрести единую родину.

Вполне естественно, что я испытывал непреодолимый интерес к военно-морскому флоту Западной Германии. Поскольку ситуация в мире изменилась и особенно изменилось положение Германии в Европе и мире, задачи и цели нового флота заметно отличались от задач и целей старого флота, точно так же, как его личный состав, его корабли и его образ действия. С одной стороны, ему пошли на пользу уроки и опыт двух мировых войн, так же как и модель структуры нового флота после 1918 года; но, с другой стороны, этому флоту предстоит следовать в будущем совершенно другим курсом.

И это отнюдь не имитация перемен, но возрождение из традиций прошлого тех из них, которые имеют непреходящую ценность. В дни Веймарской республики, когда перед нами, как и сейчас, стояла задача возрождения из руин нового военно-морского флота, мы не просто следовали старым традиционным методам и обычаям, но прилагали все силы для создания чего-то нового и лучшего для замены того, что устарело или не оправдало себя. Безотносительно, тогда или ныне, основные принципы военной службы не претерпели изменений. Отвага и откровенность, повиновение и боевое братство, любовь к отчизне и преданность государству – вот те главные качества, которые всегда характеризуют солдата и матроса. Формирование характера посредством разумной подготовки и образования всегда остается первейшей и самой важной целью.

Важнейшим фактором в будущем развитии Германии будет степень, до которой народ Германии проникнется пониманием проблем, связанных с морем. Германия имеет протяженную границу на востоке, в самом центре Европы. В то же самое время она представляет собой нацию, создавшую себя промышленностью и торговлей, и тем самым неразрывно связавшую себя с миром, лежащим за пределами Европейского континента. При нынешней ситуации в мире ни один народ не может изолировать себя экономически, политически или даже в военном отношении. И менее других такое возможно для Германии – страны, экономика и промышленность которой зависят от экспорта и импорта, связи которой не ограничены ее соседями, но тянутся за океаны, судоходство и рыбная промышленность которой являются крупными отраслями ее хозяйства. Один из истоков германской трагедии состоит в том, что большая часть ее населения, в том числе самые активные его классы, не осознала этот факт в прошлом и тем самым не смогла понять особую ситуацию Германии.

Как накануне, так и в ходе Первой мировой войны наши политические и военные лидеры не смогли осознать важность военной силы морских держав, противостоящих нам, и не придали значения тем преимуществам, которые получил наш противник из обладания неограниченным господством на морских коммуникациях. Несмотря на разрушение России, величайшей сухопутной державы, противостоящей нам, мы были поставлены на колени в 1918 году путем удавки морской блокады и голодали из-за нехватки продовольствия и сырья для промышленности.

После Первой мировой войны руководство национал-социалистского государства оказалось неспособно усвоить эти совершенно ясные уроки прошлого. В разразившейся второй громадной войне, охватившей весь мир, мы, континентальная страна, располагающая лишь слабым морским вооружением, оказались неспособными прорваться сквозь кордон, который великие морские державы воздвигли вокруг нас. Громадные конвои отправились из Америки в Англию по океану, самому эффективному из всех путей сообщения, и громадный поток военных материалов стал поступать в сражающуюся Россию. По морю союзные армии достигли Северной Африки и высадились в ней, как позднее в Италии, Нормандии и, наконец, в «Крепости Европа».

Уроки, преподанные нам морскими державами в этих двух войнах, были горькими, но ясными. Я считаю, что теперь немцы могут признать это и усвоить их. В наш век воздушного сообщения, радио и телевидения, всех других средств скоростной связи, границы, отделяющие один народ от другого, в значительной степени исчезли. Если искусственно не поддерживать их, они уже не представляют существенного барьера. То, что связывает между собой страны и народы Запада, куда важнее того, что их разделяет. Даже мы начинаем отказываться от узости нашей прежней континентальной точки зрения и устремляем свои взоры за наши побережья и сухопутные границы. Теперь мы стали частью Свободного Мира, к которому мы естественным образом принадлежим, и тем самым оказались в тесном сообществе вместе с великими морскими державами. Противостояв им и будучи побеждены ими в двух войнах, мы ныне двигаемся рядом с ними к новому будущему. Морская мощь, воплощенная в атлантическом содружестве наций, в котором мы заняли свое место, обеспечит нам безопасность и, я горячо надеюсь, мир. Поколение тому назад гросс-адмирал Тирпиц впервые произнес: «Германский народ никогда не понимал моря». Ныне я надеюсь, что наш горький опыт дал нам знание, которого нам так не хватало и которое теперь станет неотъемлемой частью нашего мышления.

* * *

Оглядываясь назад, на те полтора десятилетия, в течение которых я стоял во главе флота, я испытываю глубокое и искреннее чувство благодарности ко всем тем людям, которые столь преданно и талантливо служили под моим командованием. Каждый из них отдал все свои способности делу строительства флота и его морским операциям. За то, что осталось незаконченным или было сделано недостаточно хорошо, я несу полную ответственность. Флот под моим командованием искренне приветствовал соглашение Гитлера с Англией об относительной численности двух флотов. Громадное большинство личного состава флота, приняв мои заверения, до последнего момента верило, что войне с Англией никогда не суждено случиться. Когда же эта война все-таки совершенно неожиданно для нас разразилась, флот принял в ней участие с тяжелым сердцем и без ожесточения, но с твердой решимостью приложить все усилия и сохранить преданность стране и воинскую дисциплину до конца.

Свершения, которых флот, во взаимодействии с другими видами вооруженных сил, добился во Второй мировой войне, не могут быть по достоинству оценены за столь краткий промежуток времени. Но основой их была врожденная преданность каждого немца своему отечеству, отвага, присущая ему на всем протяжении его истории. Испытание, которому подвергают человека военные времена, в корне отличаются от тех, которые выпадают ему на долю во времена мира. И то, что наши солдаты и матросы с честью вынесли все эти испытания, достойно всяческого уважения.

Величие человека не измеряется тем, пришлась ли на его долю победа или поражение, или тем, правильной или неверной оказалась военная политика государства. Когда уйдет в прошлое злоба дня, то, по моему твердому мнению, человеческое величие многих участников событий, при всей разности чинов и званий, займет свое законное место в традициях и истории народа.

Все мы пришли во флот не только из долга отечеству, но и по велению сердца. Многие наши друзья и сослуживцы пролили кровь и отдали свою жизнь за Германию, но то, за что они сражались и погибали, не исчезло и не ушло на дно вместе с их кораблями. Вечное море сомкнулось над павшими; траурные венки, которые их выжившие товарищи опустили на волны в память о них, еще плывут по водам, но через какое-то время и они исчезнут из вида. Но неподвластно стихиям и вечно наследие, которое павшие завещали будущим поколениям: братство моряков германского военно-морского флота, царившее в нем с незапамятных времен и создавшее не только мост между ветеранами и новичками, между прошлым и будущим, но и между моряками всех флотов, пенивших воды морей всего земного шара.

* * *

Эту книгу, теперь уже законченную мной, я вкладываю в руки моей жены, которая делила со мной жизнь в горе и радости, которая вместе с нашим сыном все мрачные годы неустанно сражалась за мое освобождение и которая в своей величественной скорби стояла у смертного одра и могилы нашего единственного сына. За безграничную любовь и нежность я прошу ее, моего лучшего товарища, принять идущую из самых глубин моего существа величайшую благодарность.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.